Монстр

Парни написали, что Майки не вернулся. Уилл фыркнула, усмехнувшись: этот безалаберный парнишка мог укрыться в тени бутика с фаст-фудом, забытого человеком и временем, норовя обчистить прилавки с пиццей не первой свежести, мог зависнуть, уставившись в неоновую рекламу пепси, даже мог зависнуть, просто увидев девушек, залипнуть на их волосы и зад. Уилл пережила всё это, когда только начинала появляться в их логове, потаённом от всего мира, «ловила» косые взгляды Майки на своей заднице, а иногда и Рафа. Raph: «Увязался хвостом за какой-нибудь красоткой, чё вы на него напали?» «Напали» только Лео и Донни. Dоnnie: «Это типичное семейное волнение друг о друге, Раф.» Сегодня была очередь патрулировать Донни, но этот чрезмерно умный парень никогда не заглядывал к малышке Уилл, даже перекинуться простыми «привет» и «как жизнь?». Raph: «Нефиг так сильно за него трепаться. Не маленький, может за себя постоять» Раф, несомненно, любил брата, жить без него не мог, но коктейль из горячего темперамента и холодных, скрытых глубоко под черепашьей кожей чувств не разрешали этой сорвиголове в красной бандане сказать громкое «да, парни, прикиньте, и я за него переживаю». Raph: «А может наш недоказанова остался у Уилл и они нам чего-то недоговаривают? 😉» Leo: «Завали уже, Раф» Raph: «А чё, вполне реальный ход событий 🤣 АХАХАХА» Иногда Раф мог быть невыносим, как Майки. Микроволновка, наконец, пискнула на весь дом. Willow: «Его у меня нет» Raph: «Тооочно нет, Уилл? 😂» Размякшая котлета отправилась в мусорное ведро, и бургер теперь выглядел истощенно, прямо как Уилл. Уилл перестала есть мясо, потому что расчленёнка собственными руками даёт о себе знать: у неё начиналась гребаная рвота. Закрывая глаза, она кусает пустой мякиш, быстро вливает в себя «пэпси». И её выворачивает, и пока она гнётся над унитазом, ей написал другой её друг: ей написал доктор. Уилл сидела возле унитаза и ревела в голые и худые колени. Её мама медленно уходит, глотая воздух через трубку, а доктор — её друг — давит своей сраной эвтаназией, требует её подпись, которая подарит этой эвтаназии жизнь — заберет её у мамы. Телефон гудел от сообщений черепашьего чата и доктора, вместе с этим гудением она медленно подняла взгляд и впилась в белую стену напротив, загаженную следами мух. Парни — она будет жить ради парней. Будет жить ради Лео. Голос внутри громко кричал ей, что этот воин из глубин канализаций не может дышать ровно, когда видит её, когда думает о ней. Сейчас она думала о нём и улыбалась, мокрые дорожки застревали в уголках губ. Ей, чёрт возьми, хотелось видеть его в своей комнате, она, закрыв сырые глаза, представляла, что он находит её в туалете, опускается, обнимает грубыми руками. Уилл смеётся, уткнувшись лобешником в обод унитаза: она влюблена в черепаху-мутанта, пожалуй, навсегда. Willow: «Майки не вернулся?» Donnie: «Не вернулся :/» Она собиралась к Ауэрбаху. Крошечный отпуск от убийств оборвался после его звонка, поэтому ей пришлось влезать в джинсы, ещё брать с собой ствол. Ещё переживает за друга, с которым она так и не обнялась, как он любит. Истошный, тяжёлый вдох лифта, скрежетащий о железные стены. Кабинет Ауэрбаха скрывался в самой чертовщине нью-йоркского небоскрёба, который острым зубом возвысился над полотном мегаполиса, как Ауэрбах возвышается над серой массой из людей, таких, как он. Но он чертовски гениален — это делает его не таким, как другие. Сам Ауэрбах заходит в лифт. По ту сторону дверей, грузно задвигающихся, с раскромсанным лицом лежал парень — головорез, как и Уиллоу. Пацан лежал и хныкал, потому что провалил свою миссию. — Пришлось расхерачить этого сопляка, — усмехается с прокуренной хрипотцой, — зассал, когда всадил пулю одному важному хрену, — усмехнулся, бросив «бычок» прям под свои сапоги, — и не скажешь, что он отсидел за убийство. — Он убил случайно. Дикий взгляд через плечо, сквозь толстые, мутные очки. Он посмотрел в глаза девчонки так, как будто всё это говорил самому себе, как будто она ворвалась в его личный мир. — Он случайно угробил одного… мудака, — выдавливает из себя каждое чёртово слово, потому что взгляд Ауэрбаха хуже всаженной пули, — тот тип грозился избить его… подружку. Ауэрбах хищно улыбнулся: — Надо же, — усмехнулся, — этот мудак, оказывается, благороден. Флаг ему в руки, — ему плевать в самом деле. Нашарил в кармане сигарету: — Но он сам виноват, что выбрал такой путь, когда вышел с зоны. Лифт тяжело опускается ниже. Совсем скоро он остановится. — Многим приходится выбирать такой путь, — Уилл помнит, когда она изменила свою жизнь, помнит, когда впервые выстрелила из винтовки. Огромная коробка с выцветшими, местами пошлыми граффити пискнула механически, остановилась. Ауэрбах усмехнулся, вынимая сигарету пальцами, грязными от впитавшейся бурой крови: — Ты это чертовски хорошо знаешь, как никто другой, Уиллоу. Всякие нищеброды, вечно пьяные проститутки и бывшие узники тюрем попадают к Ауэрбаху, но все запомнили самый обыкновенный день, который перестал быть обыкновенным, когда к этому мерзавцу попала худая девчонка с лохматым пучком волос, которые достались ей от мамы. Пришла убивать во имя спасения своей мамы. Коридор долгий и мрачный, допотопные люминесцентные лампы скоро погаснут, но Ауэрбаху, как обычно, плевать на такие мелочи. — Ты такого не видела, Уилл. Ей показалось, что он посмеялся сжатыми челюстями, а смеётся он — как бы сказал Майки, смеясь, — когда планеты встают в ряд. Уилл мелко улыбается, следуя за Ауэрбахом. Он оборачивается. — Целуй. Губы Уилл касаются его скукоженной вены, высовывавшейся под громоздким перстнем. Они входят в очередной мрак. Чёрные и тугие ремни, словно взятые из ужастиков, сковали Майки. — Мои парни словили этого зверя на крыше. Она хотела разорвать Ауэрбаха, как рвёт туши мажоров, обездвиженных пулей. Ногти впились в кожу, но ей было не больно. Она глядела в закрытые, слегка вытаращенные, печально-добрые глаза Майки и внутри неё сломалось то, что было покрепче костей. И прямо сейчас она ругала саму себя за ту ночь, когда она случайно уронила ключи в люк, спустилась в канализацию, встретилась глазами с глазами канализационного монстра, затем время её научило, что они — не монстры. Затем она влюбилась в Лео, в его холодные глаза, в его горячее, огромное сердце. Затем поняла, что случайности совсем не случайны. — От него воняло отходами, когда мои парни вырубили его на крыше. Ауэрбах сморщился, залез пальцами в сальные волосы, в струи седины. — И пиццей. Да, пиццей. Майки всё-таки обшарил киоск. Она наполовину улыбнулась самой себе, делая это совсем не к месту. Её друг обездвиженно лежал в огромной банке, от которой пахло больницей и синтетикой. Сразу вспоминает, что надо явиться в больницу, к доктору, к маме. — Просто огромная черепаха, которую накачали мутагеном. Ауэрбах не замолкал. Последнее, что он сказал, было той самой правдой, которую он искал. Но он не может знать, что это — правда. Уиллоу искусно таит в себе, что знает. Таит, что он её друг. Таит, что она тусит с этим парнем-черепахой почти каждую чёртову ночь. Таит, что любит одного из таких. — Чую, он такой не один. Уилл была напряжена. Он видел это, упивался каждой её родинкой, каждой взъерошенной прядкой, каждой прожилкой в радужке глаза цвета глаз её мамы. Видел в ней её маму. — Как думаешь, Уилл? — Не знаю, что и сказать. Усмехается с сухой, явной фальшью, поправляет волосы. Ауэрбах таращится, тянется за сигаретой. Снова смотрит, обволакивает безбашенным взглядом новую зверушку. Уилл думает, как спасать друга, и её сердце сжимается. Raph: «где, блин, этого Майки носит?! Я ему звонить задолбался» Уилл уткнулась в холодную стену, от которой, казалось, пахло сигаретами, как от Ауэрбаха. Опять ревёт. Их брат — её друг — совсем близко с ней, за стеной, его безумными глазами грызет Ауэрбах, въедается в каждую клеточку его тела. Наверняка горит желанием разрезать его, увидеть лоскуты мышц, кости, голову засунуть в банку, которой он даст самое мерзкое имя: «монстр». Майки не монстр. Ауэрбах был монстром — монстром и останется. И Уилл, пожалуй, монстр. Она - монстр. — Уилл, твоей маме становится только хуже. Ты пойми. Она собиралась повернуть ручку, но доктор опередил её. Он закрыл собой дверь, тем самым отдалил её от мамы. — Она сейчас спит, Уилл. Не надо её тревожить. — Я просто посижу рядом с ней, — в привычку вошло убивать, и она прямо сейчас хочет убить доктора, — что я ей плохого сделаю?.. — Она плохо спит, Уилл. Ты будешь мешать ей, пойми ты это, — сам доктор был на пределе сейчас. Рафаэль научил её, что просто необходимо стоять на своём, разбивать кулаки в кровь за своё — и сейчас Уилл сверлила доктора глазами, настолько тёмными, что в них утонули узкие зрачки. И доктор стоял на своём. — Она плохо спит, потому что почти не видит меня. Она ждет меня каждый божий день. Уилл была самым частым гостем в этой обветшалой больнице — почти жила здесь, среди серых стен, с которых валилась штукатурка, дышала воздухом, пропитанным хлоркой. Ещё жила в логове черепах — пару раз засыпала на диване в прихожей, и парни, улыбаясь, её не трогали. Лео все те разы засматривался на её лицо, как она спала, как её глаза слегка дергались, засматривался на ресницы в туши, на губы. Душил в себе соблазн поцеловать её, потому что парень понимал, что они — просто друзья. Он понимал, что она никогда не увидит в нём мужчину, потому что он не был человеком. Лео, сжимая тонкие губы и удаляясь в свою комнату, понимал, что он — монстр. Уилл села рядом с ногами мамы, и в ресницах застряли росинки. С каждым днём всё больше видны её кости, с каждым днём она спит больше и больше. И сейчас она спит. Слабо дышит. Острые скулы скоро вырвутся наружу. А парни пытаются разобраться с пропавшим недотёпой Майки, а Уиллоу душит от всех этих мыслей: как спасти маму, как спасти Майки, как спасти свою жизнь. Как спасти себя от мысли, что она любит не человека, а огромную, умную и проницательную черепаху, с маленькой улыбкой, застывшей на его губах. Её мама смотрит, не шевелясь. Кажется, видела все её мысли, как она копается в них, копается в самой себе. Словно Уилл почувствовала, что в её голову ворвались. Столкнулась взглядом с маминым взглядом, улыбнулась, давя в себе желание сдаться, опустить руки к черту. — Привет, мам. Уилл опускается рядом, чувствует, что её маме дышать сложно. И ей самой сложно дышать, потому что слезы, как принято у людей, душат. — Я не знаю, как помочь тебе, мам. Мамино безмолвие сильно кричало. — Не знаю, как спасти своего друга от поганых рук Ауэрбаха. — «Что случилось с твоим другом?» — Его поймали на крыше, ночью, — всхлипывает, но пока не рыдает. — «Что твой друг делал ночью на крыше?» — Он патрулировал город. Трогает руки мамы. Такие холодные. — Мам, понимаешь, он не совсем простой друг. Она молчит, но Уилл точно знает, что она сейчас атакует её полным непониманием. Это полное непонимание бушевало в её ввалившихся глазах. — Скажем, он не совсем человек, — вдыхает спертый воздух со вкусом приторных медикаментов, ей сложно дышать, — он вообще не человек, мам. Зрачки сузились, почти исчезли. Она будто зажила новой жизнью. — Живёт в канализации, — бережно приколачивает каждое слово к голове мамы, — у него отец - крыса, которая ходит на двух, как мы с тобой. Очень умная крыса. Уилл улыбается своим воспоминаниям, которые скользят в черепной коробке, как фотографии в телефоне. Хватает свой телефон. — Вот, мам, смотри. Уиллоу в окружении огромных, накаченных черепах и той самой крысы — худой, скукожившейся, старой, стоит в стороне, смотрит маленькими глазами в камеру. Подобно Уилл улыбается. — Это Донни. Её мама смотрит и бесшумно плачет, но Уилл не видит этого, потому что, широко улыбаясь, листает фотки друг за другом, совсем прекратив помнить о маме и Майки, которого надо спасать, которого ищут его братья и её друзья. — Донни самый умный из всех. Наверное, его очки и огромная голова выдают, — улыбается самой себе, — а это Раф с Майки. Правда, они немного не ладят, но это им не мешает быть самыми лучшими братьями и каждую ночь спасать Нью-Йорк от преступников, — Уиллоу и не думала затыкаться, — о, мам, а это Кейси и Эйприл… Казалось, она целую вечность подарила фантастическим и нелепым историям о парнях в черепашьих шкурах, которые в далеком прошлом глотнули мутагена, и их крохотный животный мозг превратился в буйство мыслей и нервных окончаний, как у человека. И Уиллоу всё ещё не хотела заткнуться, не хотела замечать маму, которая не верила своим глазам, которые, впрочем, увидели много дерьма, пока она не оказалась прикованной раз и навсегда к больничной койке. То, что она видела прямо сейчас, зародило в ней веру в невозможное. Она буравила взглядом телефон своей дочки и понимала, что у её Уиллоу более невероятная, более особенная жизнь. — А это... это Лео. Уилл замялась, как школьница. Закусила губу. Фоток этого самого Лео было в разы больше, нежели фоток других огромных черепах, которых её парализованная мама едва могла различить друг от дружки. Она усмехнулась внутри своей головы, поняв, что её Уилл, наконец, проглотила язык, и проглотила его не просто так. — Самый главный из всех, — Уилл словно подменили, каждой фотки черепахи с синей повязкой она слабо, трепетно касалась, — ещё Лео умный, ещё выносливый, ещё такой… такой… самый лучший. Уилл, пожалуй, стала чувствовать это в себе лишь в двадцать один год. — Всегда меня провожает, когда я иду домой по канализациям, — снова улыбается самой себе, только самой себе, — ещё всегда провожает, когда мы с ним гуляем по крышам… Наконец, видит мамин взгляд на себе и, кажется, её мама улыбалась, но под маской, которая изобиловала запахом синтетики и из которой безостановочно нёсся кислород, никакой улыбки точно не было и не будет. Но она улыбалась внутренне, точно улыбалась. — А на этой фотке Лео по-особенному получился. Вот, смотри. Она взглянула на маму, которая буравила её своим блеклым взглядом, затем они глянули в содержимое слегка покромсанного мобильника. Этот Лео сильными челюстями держал край бинта, нечеловеческой ручищей, слегка морщась в ноздрях, обматывал другую руку, закованную в стальные мышцы. В тот промозглый вечер Лео надрал зад обдолбанному пацану, который вынес телевизор из старой квартиры — всё, как сказал Лео, ради дозы. Он полоснул его канцелярским ножом от локтя до грузного пальца — и бился в истерике, затем в конвульсиях. — Лео вызвал скорую и рванул домой, под землю. Её любовь к нечеловеку усиливается с каждым днем, и это становится нормальным, частью её жизни. — Ножик выкинул в водосток, чтоб пацана не упекли в участок, — всё это говорит, не прекращая улыбаться. Говорит самой себе. Её мама улыбаеися вместе с ней. Внутри. — Он и его братья настоящие герои, мам. Она смотрит на взбалмошную Уилл и молчит. — Помнишь Шреддера, который держал в страхе весь Нью-Йорк пару лет назад?.. Её мама медленно моргнула. Это означало «да, дочь, я помню». — Мои друзья из канализации его остановили. По ту сторону окна грозно громыхнуло в нью-йоркском небе. — Федералам пришлось сделать того самого репортёра героем. Уилл смотрела на свою маму, и в больших глазах зажгло: — Да заговори уже со мной!.. Мама молчала и смотрела на свою дочь, которая медленно сходит с ума. — Хватит уже молчать, мам!.. Крик. Они глянули друг на друга, глаза в глаза. И молчали. И через это молчание они стали понимать друг друга лучше, чем через слова. — Мне не хватает тебя, мам. Уилл коснулась её руки, чувствовала вену, которая медленно, будто устало, пульсировала. Мама не шевельнулась. Не плакала даже, а Уилл бесшумно ревела. Уже ртом хватала воздух. — Я достану все эти деньги, мам, — сжимает её худые пальцы своими худыми пальцами, — переубиваю всех мажоров, буду слушаться этого Ауэрбаха. Уже тошнит от этого имени — так сильно Ауэрбах вбился в её жизнь, в конце концов в её глотку — хотелось выхаркать его имя вместе с кровью. — И этого Ауэрбаха убью, если понадобится, — яростными, беспокойными укусами терзает свою губу, которая, начала кровоточить. Мама смотрела на неё и, кажется, внутри её существа ни черта не колыхнулось, попросту ничего живого не осталось в ней — она умерла внутренне. Уилл встала — сырые дорожки на её лице впитали в себя огненную рыжину закатного света, который пробивался сквозь огромные бетонные зубы за пределами окна. — Мне пора, мам. Она улыбнулась, хотя совсем не хотела делать этого. — Надо спасать моего друга. — Я надеру задницу этому Майки, если он вдруг соизволит перезвонить!.. Рафа изнутри сжирало чувство, твердящее ему, что ждать звонка от Майки не стоит. Поэтому он оставил удар в стене в прихожей, и вдруг в краю его глаза мелькнула Уилл. — Я стараюсь выйти на связь с телефоном Майки через спутник, — Донни долбил по ноутбуку, который был явно стащен с помойки, — похоже, его телефон не в эфире. Я не могу выйти. — Твою ж мать, Майки!.. Долбанул стену ещё раз. Пылко сплюнул. — Не горячись, Раф, не горячись. — Да как здесь не горячиться, учитель!.. Сплинтер появился тихо, очень тихо, как и всегда. — Как, блин, здесь не горячиться, если Ваш сын — раздолбай, мастер Сплинтер?.. Сплинтер взглянул на девчонку, как и Уилл взглянула на него. И с каждым разом, когда их взгляды сталкивались, она всё больше видела в крысе человека. — А где Лео, парни?.. — Шастает по городу в поисках этого придурка, — теперь удар черепашьих рук вмазался в кухонный стол, — а нам велел сидеть на заднице ровно и ждать этого… этого... Майки. Раф тихо выругался, чтоб отец не услышал. — Как думаешь, Уилл, — парень стрельнул мелкими, горячими глазами, в которых отчаянно копошился страх, — в какую задницу мог встрять твой дружок?.. Сказал это так, словно знает всё. Знает правду. — Может, откопал ящик с пивом, да даже не один ящик, — кусает губу, тем самым оставляет рыдания внутри себя, — и, может, перебрал, лежит сейчас за гаражами. Он может. Она усмехнулась, ногтями впилась в кухонный стол, в то место, за которым всегда сидел Майки. Рваные, горячие вдохи и выдохи Рафа врезались в висок, и Раф сплюнул: — Сраный Майки!.. Железная коробка тяжело спускалась в преисподнюю. Этот говнюк велел ей явиться. Уилл вдыхает, впитывает вонь его сигарет в себя. Ей страшно за беднягу Майки. Крепче сжимает ствол в недрах огромной куртки. Хочет убить Ауэрбаха. Выдыхает, готовит себя к этому. — Ты уже здесь, — говорит ей, не оборачиваясь, потому что наблюдает её бесформенное отражение в банке с безобразной человеческой башкой, — подойди, Уилл. Майки не видно. Уиллоу проглатывает страх за своего нечеловеческого друга. Пахнет сигаретами и едкими химикатами, и опасностью. — Взгляни. Уилл оторвала взгляд от новоиспечённой винтовки. Их взгляды столкнулись, немного слезились, у Ауэрбаха — от его собственной больной гениальности, у Уиллоу — от чувства, что скоро она не выдержит всю эту чертовщину, скоро она перестанет чувствовать в себе человека. Он дёргает рычаг, холодный, как он сам. Из холодной, железной стены, стоило ей покорно раздвинуться, вылезла огромная банка с монстром. С Майки. Вмятины от выстрелов, пожалуй, останутся на его груди навсегда. — Этот мутант непробиваем, — смотрит в закрытые глаза своей новой зверушки и не хочет видеть Уилл, — пули отлетали от него в разные стороны, как от прокаженного, чёрт побери. Уилл закрывает глаза. Дышит, но не может дышать. Воздух не лезет. — Уилл?.. Открывает глаза. Ауэрбах пялится на неё, кажется, не дышал сам. — Как твоя мама, Уилл? Она впечаталась в край железного стола, на котором Ауэрбах обычно копался в потрохах мажоров, которых приволакивала Уилл и другие стрелки, но Уилл появлялась в этом убогом месте больше всего. — Ей не здоровится. Совсем. Ауэрбах давил взглядом, его зрачки были неестественно, узкие по-звериному. — Боюсь, она больше не встанет. И не заговорит. Она укусила свою губу. Укусила снова, когда Ауэрбах встал ближе. — Как я могу помочь ей, Уилл?.. Никогда этот подонок не был так близок с ней, никогда. Он нервозно дышал ей в лоб, и она чувствовала сигареты. — Уже никак. Его дерьмовая сущность, кажется, решила больше не вылезать из всех дыр, и прямо сейчас она превратилась в абсолютное ничего, когда Ауэрбах сделал то, что было для его существа всегда чуждо: он обнял Уилл, сильно. Очень сильно её обнял.