Монстр

Краем глаза, усталого от бесконечного патрулирования, он увидел того самого потрошителя, о котором кричат на всех нью-йоркских каналах. Лео сжал челюсти, сжал катану, сжал свой гнев в кулак. Он нашёл этого ублюдка, наконец. Дождь разбивался о бетонную крышу самой обычной многоэтажки, на которой прямо сейчас происходило то самое необычное. Лео рыкнул, как зверь, как обычно Раф делает, когда злится, и Лео чертовски зол прямо сейчас. Приближается к этому головорезу, блекло сверкнула катана. Скоро новости на каждом канале Нью-Йорка заиграют новыми красками. Никогда Ауэрбах не делал этого. Он не обнимал, никогда. Сейчас обнимает Уилл, и Уилл вжалась в его плечо лицом, отпустив крохотный шанс прикончить своего босса. Она вжималась так в плечо своей мамы, когда мама могла ходить, могла обнимать, могла уткнуться в макушку губами и сказать, что всё скоро наладится. Сейчас она не может делать всё это, абсолютно ничего не может. И было естественно, что Уилл уткнётся в Ауэрбаха, когда тот протянул ей свои руки, обнял. Ей так этого не хватает.  — Парни, гляньте только, чё происходит. Лео и Донни прильнули к телевизору. Рябь беспокойно пробегает, разрезая мельтешащие кислотно-желтые листовки, которые были напичканы на каждом столбе, каждой витрине, их прогоняли на каждом канале Нью-Йорка, разрезала людей, которые ревели перед телевизионщиками, судорожно сжимали эти самые листовки, как мусор. Все эти человеческие, слегка расплывчатые от старого телевизора черепах лица объединял большое, страшное слово «missing» на этих листовках, от буйного количества которых стынет кровь в жилах. — Больше двадцати пяти тысяч человек исчезло за эти сутки. Донни залез в «гугл», и его зрачки сузились. Лео без слов глянул на своего брата, как и всегда. — Что, мать его, происходит!.. Раф завёлся. Он вырубил телик, норовил ударить по этой толстой коробке, но Лео его затормозил. Раф скинул его холодную руку: — Вас вообще не коробит, что, чёрт его дери, происходит в нашем Нью-Йорке?.. — Коробит, ещё как. Лео поднял на него холодные глаза. Поднялся с дивана. И у Рафа зрачки стали узкими, ядовитая зелень глаз чуть не сожрала их: — Там, случайно, не было лиц Эйприл и Кейси? Не было лица Уилл?.. Ноздри Рафа бешено дёрнулись вместе с челюстью. От этих слов стало больно, стало больно всем. Парни принялись звонить девчонкам и этому нелепому хоккеисту. Все ответили, сказали, что в безопасности, что обескуражены этой чертовщиной в их городе. Все, но не Уилл. Долгие, бесконечные, слегка дребезжащие гудки по ту сторону телефона убивали в парнях веру в лучшее. — Твою мать. Раф выругался, запрокинул голову. Вена вздулась под бонданой, как в тот день, когда Уилл слегка опоздала, но всё равно пришла к парням, когда Майки взбесил его своей болтовнёй. Но тогда Майки был дома и не думал теряться, и от этого Раф вскипел по новой, заорал и телику пришёл конец. — Раф, чёрт возьми!.. Лидер схватил вспыхнувшего брата за руки, сжал их крепко, как гантели. — Держи себя в руках, Раф!.. Раф рыкнул, не смотрел Лео в глаза. — Это не то, что ты думаешь. Быть может, она очень занята сейчас, — Лео не мог контролировать ухмылку, которая затмила его лицо, стоило ему вспомнить об Уилл, как она выглядит, как треплет свои волосы, как кусает губу, когда беспокоится, думает. Лео укусил свою губу, и это помогло. — Почти полночь. Раф вдруг зыркнул в глаза Лео. — Что такого важного Уилл может делать, чёрт побери, ночью?.. Замолкли. Раф был чертовски прав. — Парни, к-хм, — Донни заговорил, поравнялся с парнями, встав с дивана, — очевидно же, что Уилл может отдыхать сейчас, в такое время, поэтому не видит, что мы пытались звонить ей? Разве нет?.. — Капитан очевидность, Донни, как всегда, — Раф запрокинул голову и заржал. Это было нервное. — Уилл никогда не спит в такое время. Никогда, — Одним только краем глаза он посмотрел на Донни, и худощавый очкарик покорно сел на свой зад. Раф вырвался, снова. — Ты, я погляжу, знаешь всё в подробностях о нашей Уилл, — усмешка. — Я и о тебе всё в подробностях знаю, Раф. Лео проглотил свою ярость, потому что он может угробить Рафа. Его тайна, похоже, понемногу всплывает на поверхность. — Со мной-то всё здесь ясно, — опять эта усмешка, которая гонит кровь по жилам быстрее, — я брат тебе, как-никак. А Уилл здесь каким боком?.. Смотрит в глаза дольше обычного, но Лео не предаёт себя, смотрит. Челюсти сжались до ударов в висках. — Про Эйприл ты так дофига не знаешь, как про Уилл, — встал ближе, иногда Раф давил своим бешеным взглядом, — думаешь, я не вижу, как ты смотришь на неё?.. Сдался. Прозрачные глаза с крохотными мокрыми крупинками теперь смотрели в сторону, на фотку на холодильнике, на лицо Майки, но Раф не унимался. Единственное движение пылкой черепахи в красном, и Лео снова смотрит Рафу в глаза. Глаза в глаза, как всегда было, когда парней не брал мир. — Ты прям жрёшь глазами. Жрёшь её. Он не даёт этому импульсу вырваться из себя. Он — лидер, живой пример для своих братьев, и он держится. — Я пойду, проведаю Уилл. На всякий. Это его пугало, очень пугало, но внешняя оболочка была непоколебима. Лидер направился прочь из канализации, сжимая гнев в себе. — Постоянно доводишь её до самого дома, хотя она просит не делать этого. Раф не затыкался. — Навязываешься, получается. — Я не навязываюсь, — скрежет челюстей. Гнев вырывается на свободу. — Лео, ты навязываешься. И мы с тобой знаем это. Он остановился. — Эйприл ты никогда не трогал, — он чувствует панцирем его ноздри, дёргавшиеся бешено, он приближался к брату, взглядом сверля затылок с повязкой цвета небесной, холодной глади, — никогда не гулял с ней по крышам, никогда не разрешал остаться у нас переночевать. Уилл оставалась у нас, ты даже ей комнату свою отдавал. Так, к слову. Издевается. Он любил издеваться, давить на слабости, как на мозоли. Слабостью лидера сейчас была Уилл и, пожалуй, она будет этой слабостью навсегда. Раф усмехается. — Никогда не был таким, чёрт, мягким. Но появилась она в твоей жизни, — он стоит под боком и не смеет закрыть пасть, — и всё, можно и тренировки пропускать, которые для тебя, Лео, как воздух. Суровая складка появилась между бровями Лео. — Были, по крайней мере, как воздух. Коснулся его плеча резко, сжал. Раф выдохнул ему в челюсть: — Лео, ты пойми. Ты не человек. Лео закрыл глаза. — Ты нафиг ей не нужен, Лео. — Я пошёл. Лео вырвался из суровой хватки брата. Уже почти исчез в канализационном, сыром мраке, но остановился. Раф встал на его пути. — Лео, ты как мальчишка, мать твою. В хищной радужке Рафа мелькнул Донни. Он приближался к своим братьям. — Думаешь, она ценит эту твою беготню к ней? Раф не фильтровал свою болтовню. Никогда. Всегда плевал в морду. — Она ничего не имеет против моего присутствия, — выдавливает из глубин грудной клетки. — Да она только из вежливости не гонит тебя ко всем чертям, — Раф кричит на своего лидера, на брата, — Лео, бога ради, не будь придурком. Черепашья кровь разогналась во вздувшихся жилах. Лео сдается в когти зарождающемуся импульсу. — Мы такие нафиг никому не нужны. Надо смириться с этим дерьмом. — Убери. свою. руку, — Лео буравит его наглую морду краем синего, холодного глаза, — я тороплюсь к Уилл. — Лео, — Раф плюнул смешком в лицо, и стало противно во рту, — Лео, не психуй, и давай на чистоту. Ты не нужен ей, на самом деле. Время остановилось в их доме, во всей канализации Нью-йорка. Только далёкий, от того тихий рёв бесконечных человеческих машин и вой полицейских сигналок напоминал парням, что жизнь движется вперёд. — Чёрт возьми, да, ты большой и сильный, умный, с большим сердцем и, мать его, мозгами, — кажется, самому свирепому из канализационных черепах было трудно произносить каждое это слово, но он брал и произносил, — так, не знаю… к Уилл относишься, как Майки к сырной пицце, — он нелепо усмехнулся, только, к слову, он один, — а ты ей, впрочем-то, брат, не нужен. Она не сможет любить тебя. Ножом по коже. Лео достиг точки кипения, чёртового невозврата. — Только потому что ты — другой. Мы все другие, твою мать, — брат вдруг отстаёт, убирает руку. Больше не давит на плечо, но словами давит. Давит, мать его, словами, которые убивают своей правдой. — Забудь про неё, брат. Ты ей не ровня, — рука брата вновь сжимает его плечо, но в следующий миг отлетает. Отлетает сам Раф. Лео достиг внутреннего, своего личного апокалипсиса, и с разворотом врезал кулачиной, замотанной в старые бойцовские бинты, в морду Рафаэля. Рафаэль, пока падал к ногам старшего, охеревал. Охерел полностью, когда упал, подбородком столкнулся с торчащим, мокрым куском гранита, и из ноздрей рванула кровь, а последний молочный зуб, который сохранился к двадцати одному году черепахи в кричаще-красном, оказался выбит к чёрту. Раф, ругаясь в мыслях, сплюнул его, однако остался лежать у ног лидера — понял, что сделал грубую ошибку. Лео всегда стоит на своём — он посмел забыть это, и за это поплатился. Донни не хватало смелости, поэтому он не мчит к Рафу на всех порах, не трогает его толстую, лениво бьющуюся вену в поисках пульса, едва не визжит, как себя чувствует Раф, а Раф себя чувствует сейчас паршиво, чувствует победу старшего. И не разрешает самому себе шевельнуться, подняться, ибо лидер добьёт. — Я. иду. к Уилл, — он навис над Рафаэлем. Сам сейчас, как Рафаэль, — даже не пробуй меня остановить. — Не хватает ещё плевка в конце, как в фильмах про ковбоев, — умудряется шутить нелепые шутки, и сам смеётся с них, смеётся сквозь боль, — удачи тебе в твоих любовных терзаниях, Лео. А удача тебе пригодится, — кашляет кровью и слюнями. Последнее Лео уже не услышал, потому что лез по лестнице наверх, к людям. К его Уиллоу. Босс снова разглядывает Майки, упивается своей новой зверушкой, напичканной трубками с разными склизкими жидкостями и местами взбухшей кожей от бесконечных шприцов. — У него очень необычная кровь, именно её составляющая, — кусает свои губы и уже успел забыть про простые человеческие объятия, которые обескуражили бедолагу Уиллоу, — доли процента его крови хватает, чтобы изменить генетический код двухсот человек. С ума сойти, просто с ума сойти!.. У девчонки пересохло в глотке. Он забрал кровь Майки, благо, не всю: Майки дышал, но слабо. Он взял девчонку под локоть, и во главе с безумцем она направилась к той бетонной стене, скрытой от лишних глаз толстыми лабораторными занавесками из искусственной кожи, ещё от них пахло синтетикой, как от банки, в которой сидел Майки, как лабораторная крыса. — Этот чёртов шаг станет революционным для всего человечества. Он сдавил руку девчонки сильнее, будто боялся потерять её в толпе. Девчонка сжала ствол под распахнутой курткой, но она точно знает, что она не выстрелит. Не сможет. — В крови этого монстра содержится мутаген. Слишком большая доза мутагена, — они неугомонно приближались к той стене. Он всю свою жизнь был ненормальным. Чокнутым. Помешанном на ублюдском стремлении нагнуть всё человечество — и это от желания отомстить за семью, от которой не осталось и мокрого места. Уиллоу плетётся за Ауэрбахом, и воспоминания кусками лезут со всех сторон: когда мама могла говорить и улыбаться, правда, с фальшью, она раскрывала перед глазами Уиллоу тайну за тайной о её криминальной работе, она упомянула, что её босс всегда был слегка тронут рассудком, был азартен до страшного. И всегда голодным взглядом смотрел на неё, когда она приходила за новой миссией, или приволакивала труп патлатого мажора в мусорном пакете, или приходила в его кабинет, как в преисподнюю, только потому что он хочет поговорить. По-человечески поговорить, обо всех вещах и в то же время в пустую трепать языком. Уилл с трудом верит сейчас, что в нём теплилась крохотка человечности, когда её мама была здесь, на работе. Она вместо мамы выполняет грязную работу, и с каждым новым днём её босс Ауэрбах всё больше становится монстром в разуме и во плоти. И, когда он сейчас смотрит на то, что осталось от людей после добавки черепашьего мутагена в их плоть, его не воротит, не тошнит всеми его потрохами. Он, чёрт его дери, улыбается во весь рот, пялится с наслаждением, отпускает Уиллоу и начинает курить. В глазах Уилл застывают мокрые крошки, которые в этот самый миг заполняют собой глаза, стекают по вьюнкам ресниц. — Тебе что, жалко задницы этих потребителей? — Он посмотрел на девчонку, как на ошибку природы, — они все ничего из себя не представляют, — сказал с пренебрежением ко всем живым, затянулся, — хотя бы науке принесли пользу. Мы с тобой совершаем великое дело, Уилл. А они живут, чтобы в конечном счёте сдохнуть. Пусть мрут с пользой. Он посмотрел на девочку, которая немного разбухла от жидкого химиката. В банке, как бедняга Майки, полуобращённая и больше не живая. — Ещё немного, — он дыхнул дымом в лицо девчонки в банке, искорёженное мутагеном, — и она бы стала гиеной. А гиены боятся даже себе подобных, питаются падалью. Та самая девчонка, мать которой Уилл убила винтовкой. За её голову Ауэрбах отвалил вдвое больше, но этого не хватит для маминой операции. Уилл сжимает челюсти и понимает, что уже не хватит ни денег, ни времени, ни жизни. Ничего не хватит. — А это — кабан. Они остановились у банки номер, мать его, триста три. Триста три. Триста третий человек в руках Ауэрбаха. Уилл взглянула на его лицо. Она узнала в этом толстом мужике мороженщика, который работал неподалеку от её кафешки, которую, впрочем, она послала ко всем чертям. — Он бил свою жену, — смотрел на него снизу вверх, катая остаток сигареты в губах, — и денег не имел, и, к-хм, свою жену не имел, — он ухмыльнулся и сразу обрёл серьёзность с мрачно сдвинутыми, блеклыми бровями, — только бил её. Можно сказать, я спас её. Они идут дальше. Как на грёбанной экскурсии по хэллоуинским костюмам, но на самом деле на экскурсии по убитым людям, в которых от людей осталось только название. Они подошли к женщине, которая стала антилопой. Из человеческого в ней остались лишь глаза, прозрачные и почти лопнувшие от переизбытка страха. Она, наверняка, кричала. — Видишь, Уилл, — он обращался не к ней. Так казалось. Он смотрел на все свои эксперименты, они для его тронутого разума удались. Лихорадочно Ауэрбах облизнул свои губы, убеждаясь в своей гениальности, уникальности, даже божественности, — эта сыворотка открывает истинную сущность во всех нас. Посмотрел, наконец, на Уилл. Она с тоской смотрела на монстра в центре его кабинета. Ауэрбах хмыкнул в пустоту: — Каким образом рептилия не откинулась, когда в неё вкачали столько мутагена, не знаю, — и он смотрел на черепаху в банке, но не с тоской, а с пылким любопытством, как хищник на свою жертву, — её, бедолагу, должно было буквально разорвать от очеловечивания. Их отец с робкой любовью в голосе одним пресловутым, самым обычным для всего мира вечером открыл Уилл всю жизнь его сыновей-черепах, начиная от рождения в их крохотных существах разума от мутагена, в остатках которого они плескались на дне городской канализации, спасённые от пожара и гибели, и заканчивая перемолвками братьев в тренажёрке насчёт появления нового человека в их жизни, новой подружки. Уилл. Парни думали, что делать с Уилл, ибо, например, Раф не проникся к девчонке, скрестив руки, а Майки пускал слюни, вспоминая, какую цыпочку он сегодня встретил в стенах канализационного мрака. Уилл улыбнулась. Ауэрбах сочтёт её чокнутой, если увидит, как она стоит и лыбится воспоминаниям того вечера, который с ног на голову перевернул её жизнь. Тогда она встретила их, встретила его. Лео. Она окунулась в его синие, умные черепашьи глаза, и под кожей всё сломалось. Никогда она не видела таких глаз. — «А это, это наш лидер. Леонардо», — Майки толкал её в спину, ближе к высокой черепахе в синей повязке на синих глазах, — «но ты, детка, можешь звать его Лео, ещё лучше мой-господин-в-синих-боксёрах. Да-да, он носит трусы под цвет своей маски, ты прикинь?!» Оплеуха от Рафа. Только через уйму дней в этом доме Уилл поняла, что для канализационного бодибилдера оплеуха для самого мелкого — это вместо тысячи слов. При Уилл Раф никогда не ругался, но это «никогда» очень скоро переросло в «итить твою мать, Майки, ты опять упёр мои гантели, дурень!..» — …парадоксальный эффект. Уилл очнулась. Высвободилась из воспоминаний, когда её жизнь текла самым нормальным чередом. — Ч-что, Ауэрбах?.. Ауэрбах нарезал чёртовы круги, впиваясь плотоядным взглядом в каждый кусок тела Майки. Девчонка боится за своего друга, как никогда. — Мутаген обладает парадоксальным эффектом. Всего мира не существует. Только он и эта банка с монстром внутри. — Если из людей делает животных, то животное… становится человеком, — судорожно, как будто задыхаясь, полез за сигаретой, — и видно, что черепаха обрела разум. Лицо мальчишки в этой толстой, зелёной коже. Наверное, он мог быть веснушчатым пацаном, если бы родился мальчишкой. — Видишь, он в человеческой одежде, — кивнул с сигаретой в зубах на черепаху, достал зажигалку, — и с повязкой, как, не знаю, у шпиона, — усмехнулся. Уиллоу подошла ближе к своему другу. Коснулась холодного стекла, плотного, как кожа Майки. Он так близко, но она не может ничего сделать. — У него на панцире был комикс, под ремнём, — кивает снова на черепаху, на перетяжки из искусственной кожи, крестом натянутые на его панцире, — я взял их вместе с его оружием посмотреть на предмет отпечатков его пальцев… Отпечатки сродни человеческим, — лицо Ауэрбаха утонуло в клубах дыма. Он затянулся, чтобы поверить в невозможное. — А где все вещи Ма… черепахи сейчас?.. Уилл не в силах произносить ни единого слова. Она знает, что Ауэрбах выжмет все соки, всю кровь, весь мутаген из Майки, из её лучшего друга, потому что он отыскал новый ключ к завоеванию мира. Ауэрбах сместил свой взгляд на дальний стол для судмедэкспертиз. Уилл, боясь неизвестного, подошла ближе. Нунчаки Майки, покорёженные бойнями с криминальщиной, солнечные очки, правда, детского размера, потому что никакие другие Майки не смог полюбить, комикс Уилл. Немного опоздав, она подарила парням комикс, в уголке последней страницы она оставила «с любовью от Уилл», косо и криво, но со всей любовью нарисовала мордашку черепахи с повязкой. Он носил с собой её комикс, как талисман. Как напоминание о том, что Уилл любит каждого из братьев. У Уилл спёрло в глотке — спёрло ещё раз, когда Ауэрбах сжал её плечи, и виском она почувствовала горячий конец тлеющей сигареты, едва её касающийся. — Ты знаешь их, — дышит ей в скулу и говорит правду, которую раскрыл он сам, — и этого твоего дружка зовут… зовут Майки, так?.. Уилл плачет, ловя ртом воздух. Он всё знает. И он не остановится, тем более сейчас. — Так, Уилл? — сжимает её плечи сильнее. Рычит ей в скулу и дышит, как зверь. Как монстр. — Так, — закрывает глаза. Ауэрбах отпускает её. Вонь от табака медленно отдаляется вместе с боссом. — Я не имею представления, Уилл, как ты связалась с этими… экземплярами, с этим Майки, — смотрит на Майки, слабый неоновый свет сочился из банки, и Ауэрбах во всём чёрном был ещё мрачнее, ещё опаснее, — но ты должна сделать так, чтоб все экземпляры, имеющие этот мутаген в своей крови, оказались здесь, в моём кабинете. Ауэрбах обернулся, из пасти вырвался дым. Зарёванная и лохматая, Уилл стоит в старой куртке своей мамы, держит ствол, направленный в бошку Ауэрбаха, в пространство между его глаз. Ауэрбах ухмыльнулся, приближался: — Ты знаешь о последствиях, Уилл, если убьёшь меня. Её парни в опасности. Обездвиженная мама в опасности, а он приближается к стене, в которую Уилл сейчас впечаталась спиной. — Убьёшь меня — и мои парни взорвут больницу, в которой лежит твоя мать, — совсем близко, истощённые скулы остро торчали. Ауэрбах был прирождённым хищником, — следом убьют тебя. Хотя, нет, не убьют, - грудью упёрся в дуло, — оставят тебе жизнь, но ты не сможешь жить с той сраной болью, когда полудохлая мать подорвётся, так?.. — смотрит ей в глаза. Стреляет взглядом страшнее любого огнестрельного. Уилл ревёт, захлёбываясь в рыданиях. Сломалась, теперь точно сломалась. — Так, Уилл?.. — Так, — ревёт только сильнее. — Быстро улавливаешь. Теперь убери ствол, — жилы вспыхивают вместе со стремлением растереть в порошок вплоть до костей, — я сказал убери, мать его, ствол, Уилл. Уилл не убирает. Собирается в единое и целое, однако девчонка знает, что это всё — в абсолютном, чёртовом проигрыше. Она падает, взвизгивая, ведь Ауэрбах рассёк ей скулу костяшками кулака: она встала на его пути. — Вся в свою мать, мерзавка, — хватает Уилл за копна волос, в точности маминых волос, — не смей мне противостоять, — заставляет смотреть, дышать, касаться губами верхней его губы, заставляет чувствовать его запах, ненавидеть всем своим нутром ещё больше, повиноваться ещё больше, — я полагал, ты будешь умнее своей никчёмной матери. Такой же кусок дерьма, — сплюнул. — С-с-сам… ты… — Что, Уиллоу? — сжимает шевелюру сильнее. Уилл кричит. — С-сам… ты… д… д-дерьма ку… — визг впитался в стены, во весь Нью-Йорк. Лицом врезалась в железный пол — теперь Уилл захлёбывается кровью в зубах и рыданиями, схватившись судорожно за разбитую губу, за разбитое всё. Уилл проиграла, и она повинуется. Приведёт к ногам Ауэрбаха всех парней, до единого. Она сделает это, определённо.