Монстр

      Сердце под прицелом. Теперь его башка. Уилл даёт себе обещание на этой крыше, готова его собственной кровью под ногтями выцарапать: этот мажор — последний убитый мажор в её жизни, последний лишённый жизни человек. Ходит по ту сторону панорамного окна отеля и не знает, что скоро не встанет больше. Рану на губе порвало ниткой, торчащей из маски. Ауэрбах почти сам натянул на Уилл эту пресловутую гангстерскую маску, чтоб девчонка не «засветилась» под камерами, скрытых и не очень искусно скрытых, ибо копы Нью-Йорка решили идти на всё, чтоб покончить с убийцей. Даже черепахи, её друзья пошли на многое. Например, лидер пошёл. Стоит сейчас на противоположном краю жилой вышки, вытянул катану. Наблюдает, ждёт. Переживает за Майки и Уилл. Стоит и любит Уилл всем сердцем. Уилл целится в сердце мужику с надменным взглядом и с сигаретой в губах. Он точно будет последним. Уилл обещает себе. Босс. Кинул ей винтовку. — Новая модель. Испытай. Она горит животным желанием испытать на лице Ауэрбаха. Разнести в мясо, вдребезги. Она сглатывает это своё животное желание, сжигая в желудочном соке. Разбитая губа бесконечно хнычет, и взгляд из железа вдавливает её в железный пол, вечно холодный. — Не принесёшь его башку и не приведёшь остальных мутантов, заставлю вырвать и сожрать собственные ногти. Уилл поднялась с винтовкой наперевес. Маленькая, худая девочка с оружием в руках сейчас пойдёт убивать. Снова. — Ты столько времени тёрлась бок о бок с этими гуманоидами и ничего не сказала мне, — босс остановился около своей зверушки, впиваясь взглядом в Майки и обнажая зубы с болезненной желтизной в ненормальной, опасной ухмылке, — а если бы они озверели и сожрали тебя вместе с потрохами?! — взглянул на неё, глаза горели от бешенства, — Уилл, дорогая, я ведь переживаю за тебя. Уилл закрывает глаза, шумно вдыхая напряжёнными ноздрями. Её босс несёт откровенную бредятину, его сущности не свойственно такое — переживать. Любить. — Я не хочу терять таких способных киллеров. — Смотрит в её глаза целиком и полностью, гадко ухмыляется своим гадким ртом, — ты отлично справляешься со всеми этими ублюдками, — достаёт сигарету, — справляешься, как раньше твоя мама справлялась. — Не смей говорить о ней. Она распахнула свои глаза, и они будто стали больше. И злее. — Давай без агрессии, моя дорогая, — он тушит «бычок» о толстое стекло, за которым, накаченный химикатами, спал бедняга Микеланджело, его зеленое лицо за эти пару паршивых дней стало намного бледнее, — сама знаешь, чем это чревато. — Не смей. — Худощавые руки сжимают винтовку. Они столкнулись взглядами. Уиллоу укололась о ледяную крошку, выстрелившую из его глаз. Играет с огнём, не иначе. — Сделаешь всё так, как я требую, обещаю, — его тусклые брови дрогнули, — я перестану упоминать её, — лыбится так гадко, — по крайней мере, в твоём обществе. Уилл горячо выдыхает, проклиная его внутри своей головы. Его обещания — плевок в лицо. Он, несомненно, нарушит его. Уилл знает это. Случайно вспоминает о маме, которую хотела навестить вечером в госпитале, и в глазах предательски зажгло. — Уилл, подойди. Уилл сжимает губы. Подходит, дрожа изнутри. Босс смотрит сверху вниз, и Уилл чертовски страшно. Она напряглась в желваках, готовясь в следующую секунду лежать с разбитым подбородком, но этого не произошло. Ауэрбах хмыкнул утробно, достал из ближнего ящика безобразный кусок ткани, от которой у девчонки сжались рёбра. — Во избежание недоразумений, Уилл. Он потянулся к её волосам. — Я не надену это. Уилл отпрянула, хватаясь за винтовку. Ей не следовало этого делать, ведь в следующую секунду она упала, ударившись рассечённой скулой о железный, вечно ледяной пол. Сил реветь совсем у неё не осталось. Она лежала и глубоко дышала, пока босс сгорал от собственной ярости. Ауэрбах, как хищник, рыкнул, поднял её, схватив за лохматую шевелюру. — Ты наденешь эту сраную маску, Уилл, — снова заставляет чувствовать дыхание, пропитанное запахом дыма, на своих разбитых губах, вжимает в себя, заставляет бояться и чувствовать запах его тела, — наденешь её, ведь мне пришлось грохнуть одного мальца, который не справлялся со своей работой, пришлось стягивать эту чёртову маску с его раскромсанной черепушки. Ауэрбах говорил все эти зверства и натягивал пресловутую, гангстерскую маску на Уилл. Уилл стояла, повинуясь, и тихо рыдала от всего этого, пока Ауэрбах любезно убирал её торчащие волосы под чёртов кусок одежды. По позвоночнику пробежался холод от осознания, что она стоит в маске уже неживого парня. — Непригодных нужно истреблять, Уиллоу, — босс смотрел ей в глаза с непривычной улыбкой, следом его взгляд устремился далеко вперёд, — я истребил его, этого никчёмного парнишку. Он был бесполезен. Босс развернул Уилл. Она увидела того парня с раскромсанной башкой, замурованного в огромную банку. Частицы выбитого к чертям мозга почти неподвижно плавали в густой, отвратительной субстанции. В подобной гадости будет плавать и Майки, если Уиллоу не поторопится. И все остальные братья присоединятся к нему. — Сделай это всё, Уилл, иначе рискуешь оказаться на его месте, — босс сжимает её тонкие плечи. Уилл помнит те вечера, когда сидела на кухне с мамой. Она учила её заправлять ружьё патронами, вместе с этим они болтали обо всём, о чём только можно. Мама всегда говорила ей, что эти навыки могут пригодиться. Уилл, усмехаясь, говорила с пылкой самоуверенностью, что никогда таким не займётся. Уилл закрывает в глаза: потом, через пару жалких месяцев, случилась та трагедия, забравшая у её мамы право жить полноценной жизнью, но оставила ей в подарок множество больничных трубок, через которые она ест и справляет нужду. Она никогда больше не скажет «я люблю тебя, Уилл, моя Уилл. Моё сокровище». Всё сжалось вместе с костями — Уиллоу не слышала её уже целую вечность. Босс толкнул её к лифту, и она всплыла в реальность. — Приведи оставшихся гуманоидов ко мне, — Ауэрбах двинулся к своим экземплярам, некогда все они были обычными людьми, — можешь сказать, их сородич подохнет страшной смертью, если не поторопятся, — закурил, в глаза вернулось безумие, — соври им что-нибудь, Уилл. Главное, чтобы я видел их здесь.       Убийца учуял запах едкой канализационной сырости за своей спиной. Так пахнут братья. Её парни. Ледяной ливень беспощадно обрушается на дорогу и бетонные крыши, долбит сверху со всей мощью, но сердце Уилл долбится внутри грудной клетки сильнее любого ливня Нью-Йорка. Оно пропитано страхом, не только кровью. За Майки и парней, теперь и за себе, за собственное разоблачение. Она резко оборачивается, но у неё нет желание прикончить, всего лишь осторожно врезать прикладом в лицо пришедшего к ней друга и дать дёру. Она не сделала этого. Утонула в синих глазах. Рукоять катаны почти врезалась ей в висок со всего черепашьего размаха, но Уилл успела увернуться, скользнуть в бок. Замахнулась винтовкой. Лидер выбил её из человеческих рук. Какая холодная кожа у Лео — Уилл забыла на секунду, как дышать, когда коснулась его. И этой секунды хватило, и теперь она стоит на краю крыши многоэтажки, вжатая огромной черепахой в чёртову западню. Сдвинется ещё немного — полетит вниз. Лидер черепах не торопится избавиться от неё. Стоит, рассматривает, всматривается в глаза человеческой твари. Горит желанием сорвать маску, взглянуть в глаза этого ублюдка, которого, наконец, отыскал. Сбросить его с крыши ко всем чертям одним лишь толчком ноги. Лео не успел воплотить свою месть за человечество в реальность: у подъезда страшным воем разрыдались уличные кошки. Лео дрогнул, как мальчишка. Обернулся. Это стоило ему многого. Подонок в маске высвободился, рванул вперёд, в дождь. Перебегает по доске на крышу по соседству. Монстр из глубин канализации не отстаёт — рычит, почти уткнувшись в спину. Норовит настигнуть и сорвать чёртову маску с лица и волос. И он увидит правду, от которой захочет выколоть себе глаза. Она разобьёт ему сердце. Поэтому Уилл бежит, скрываясь в потёмках и разгневанном ливне, преодолевая одну крышу за другой. Она бывала на этих крышах больше чем в собственной квартире, и сейчас ей не составляет труда потеряться среди дождя, убегая прочь от монстра. От Лео. Мельтешащих и горящих в темноте окон стало меньше. Маленький жилой район сменился заброшенным, с пустующими бетонными коробками и выбитыми дверьми и окошками. Место обитания бандитов и местных обдолбанных придурков. В таком месте живёт сама Уилл, и её парни об этом знают. Переживают за свою девчонку. Лео переживает. Она оглянулась всего лишь на секунду, чтобы увидеть синие глаза в темноте, но не увидела их. Зато почувствовала удар ледяной и мощной ладони в грудь. И отлетела, спиной впечатавшись в мокрый кусок бетона, торчащий из крыши. На пару секунд жизнь остановилась в глазах. Боль пронзила позвоночник и потухла сразу, и вместо этой боли появилось лицо Лео. Он впервые был так близко, и Уиллоу увидела его всего: множество мелких ранок, затянувшийся шрам под губой, потрёпанная, местами выцветшая маска, которую он носил, никогда не снимая. Но сейчас… сейчас он словно без оружия и одежды. Такой, какой он есть. Так близко. Она словно видит его душу. Всю в ранах и уставшую, но с глазами, как с кусочками неба. Невероятно яркими и постоянно живыми. В его глаза она и влюбилась ещё в первые дни их странной дружбы. Лео яростно выдохнул. Его рука вылезла из мокрой темноты и стянула чёртову маску. И он встал, как вкопанный в этот бетон. Потерял дар речи. Потерял всё. Уилл с разбитой губой и вмиг взмокшими волосами поднялась, но по-прежнему была такой маленькой и тонкой в сравнении с черепахой из глубин Нью-Йорка. Этот маленький человек разрушил весь внутренний мир этого большого парня. Ливень немного утих, и они смогли разглядеть друг друга, как никогда друг друга не разглядывали. Так близко и так беспощадно. Но вот Лео отпрянул, словно угодил в засаду. — Нет, Уилл… — произнёс он почти обездвижено, и внутри всё умерло. Парень снова замер. Она коснулась его холодной и мокрой груди своими ладошками, и внутри всё воспламенилось. Вернулось к жизни. — Лео, — Уилл выдыхает, и вместе с дождём по лицу начинают стекать слёзы, — дай мне всё объяснить.