Колыбельная для сердца

Каждый раз это начиналось одинаково. Сначала у Чимина начинала болеть голова, а потом он понимал, что чертовски голоден и ему дико хочется крови. На часах начало седьмого утра, когда она приподнимает голову с подлокотника дивана и, болезненно морщась, оглядывается. Он ведь засыпал на полу. Ну, конечно, Юнги снова перетащил его. Юнги. Он соскальзывает с дивана, чувствуя как желудок сводит от голода. Ноги сами несут его в спальню, не смотря на то, что голова пульсирует и кружится, а мир вокруг норовит перевернуться вверх тормашками. Чимин замирает у чужой кровати, заворожённо разглядывая спящего в ней Юнги. Умиротворённо расслабленное лицо, уложенные рядом руки, ключицы, которые не скрывает свободная майка, изгиб шеи и ровно пульсирующая вена на ней. Чимин губу кусает, остро как никогда чувствуя чужой запах и опускается на колени перед кроватью. Укладывает ладони на край, опираясь на них подбородком и смотрит не моргая. Юнги, окутанный белыми тканями постели выглядит так... Такой крепкий и сильный, на руки его поднял запросто. Когда лениво потягивается, когда толкает буксующую машину, когда слегка поворачивает голову и даже когда клавиши рояля перебирает, каждое его движение дышит затаённой плавной, текучей силой. Юнги такой рассудительный и завораживающе спокойный и смотрит всегда прямо, приковывающе. Как было бы безумно классно увидеть животный ужас в его глазах, панику и страх. Страх перед ним, Чимином. «Я должен разбудить его, – проносится в голове. – Надо его разбудить, иначе...». Юнги вдруг шевелится едва заметно, вытягивая руку и чуть откидывая голову. В голову бьёт сейчас же оживший запах чужой постели, тела, крови, такой тёплой, такой близкой, прямо перед ним, в паре сантиметров, за тоненькой стенкой кожи. Он очерчивает взглядом подбородок, выступающий кадык и вновь возвращается к пульсирующей вене. Вот здесь бы он укусил. Совсем осторожно, мягко. Чтобы кровь не лилась на постель, подбородок и шею, а сочилась неспеша, пульсирующе... «Буди! Немедленно!» - Юнги-хён? Его голос не звучит вовсе, только едва слышный хрип, шелест губ. Юнги не реагирует никак, дышит всё так же ровно, и Чимин бы взвыл, потому что это мучительно – смотреть вот так и не дышать, но он молчит. Потому что и дальше просто смотреть не собирается. Он подаётся вперёд безшумно, упираясь ладонями в край кровати, перегибается через чужое плечо, замирает в сантиметре от чужой кожи и, глотнув воздуха, прижимается к ней губами. - Чимин? Он отскакивает как ошпаренный. Юнги, приподняв с подушки голову, смотрит сонно и ничего не понимающие, отбрасывает одеяло и привстаёт, опираясь на локоть. Окидывает его взглядом и спрашивает хрипло: - Ты чего? Чимин бы со стыда сгорел, только в виски снова бьёт боль, а крови хочется ещё больше. Он выпрямляется и, раскрыв слипшиеся губы, почти шепчет: - Ты должен запереть меня. Там, на чердаке. Как можно быстрее. Юнги садится на кровати резко и смотрит уже более осмысленно, напряжённо. - Ломка? - Да. Пока Юнги выпутывается из одеяла, бегает по дому и роется в каком-то ящике в поисках ключа, Чимин остаётся в коридоре, вжимается в стену, надеясь слиться с ней полностью и дрожит крупно, когда Юнги проходит мимо, и запах его снова бьёт в нос. Он внимательно смотрит на Чимина всё время, стараясь из виду не выпускать, а потом находит всё-таки ключ. - Идём, быстрее. Чимин поднимается на чердак первым, вставляя ключ в замок трясущимися руками и, когда перед ним открывается старое затхлое помещение, оглядывается на Юнги. Тот смотрит напряжённо, взволнованно, губы сжаты в полоску, брови сведены у переносицы. Он протягивает руку к плечу Чимина, но из груди того рвётся утробное рычание, и он пальцы отдёргивает, пятясь назад. Чимин ничего не говорит, отворачивается и ныряет в полумрак молча. Когда он доходит до середины комнаты, дверь за ним закрывается и в скважине поворачивается ключ. - Держись, – доносится из-за двери глухо. И Чимин держится. Оседает на пол тихо, устремляя взгляд в темноту, и сжимает крепче зубы. Голова болит так, будто в неё раскалённый гвоздь вкручивают, а в груди всё сжимается и переворачивается. Первый приступ боли, который подобно току прошибает всё тело, он переносит молча, и не двигается, только кулаки сжимает и жмурится до цветных мушек перед глазами. Когда боль стихает, хватает ртом воздух, голова кружится, и он опирается рукой о пол. А когда боль приходит во второй раз, сильнее вдвое, не выдерживает, обхватив себя руками, сгибается по полам и стонет. Не думать о Юнги – тёплом и живом – уже не в его силах. Осознание того, что дальше будет только хуже, что это лишь начало, убивает. Внутри всё горит, крови хочется до одури. Кости будто растрескиваются на части, а мышцы бьёт судорога. Но Чимин держится. Что ему ещё остаётся?

***

День проходит паршиво. Юнги не может нормально есть, аппетита у него нет, не может ничего делать, ни на чём сосредоточиться не получается, и думать он тоже не о чём не может, кроме как о том, что там, наверху –  Чимин, и страшный вой, захлёбывающиеся крики и стоны принадлежат ему. С потолка порой сыпется побелка, и слышатся гулкие удары, пока Юнги, сцепив намертво пальцы и закинув ногу на ногу, сидит в своей комнате в кресле, напряжённо уставившись в одну точку, вздрагивая каждый раз, когда сверху слышатся рыдание или стон. «Это ужасно, – прокручивается раз за разом в голове. – Это просто ужасно. Вивиан, как ты слушала это? Как вы это выносили? » В потолок в очередной раз с силой ударяют и побелка крошечными пылинками оседает на полу. Вой – грудной, надрывный – разрезает всё вокруг, проходясь раскалённым лезвием по Юнги. «Боже, да что же там с ним творится? У меня сейчас сердце разорвётся, чёрт возьми». Это невыносимо. Юнги сцепляет пальцы всё сильнее, слыша как на чердаке что-то с грохотом переворачивается, падает, и на какое-то время всё затихает. Перед Юнги рисуется Чимин – маленький, худой совсем, с этим его милым личиком – и воображение раз за разом превращает это личико в кровавое месиво. Потёки на губах, ссадины, разбитые брови, руки изодранные, и Юнги жмурится, пытаясь не думать о том, что сейчас на чердаке творится. Не получается. Не получается не думать о Чимине в общем. Об этом загнанном взгляде, о глазах, которые не багровые, а ярко-алые впервые в жизни и о прикосновении горячих сухих губ, которые разбудили его сегодня. Юнги вспоминает чужие пальцы в собственных волосах, объятья, и понемногу сходит с ума. Ему так больно. А Юнги ничего не может сделать. Бессилие преследует его, раз за разом убивает, раздавливает своим весом. Так проходит весь день и вечер. Когда за окном уже царствует тьма, а часы показывают начало первого, надрывный вой сменяется тонкими протяжными стонами, удары и грохот стихают, и иногда слышится что-то, походящее на скулёж. «Легче что ли становится? И почему от этого до сих пор не придумали лекарства? Транквилизатор ему что ли в следующий раз вколоть?» – думает Юнги и на этой мысли спотыкается. Нет. Следующего раза не будет. Ломка появляется тогда, когда вампир голодает. Приходит раз в месяц на день, а то и на два. Чимин больше не будет голодать. Если надо, Юнги ему силой кровь  вливать будет. «Он – моё наследство», – крутится в голове. Уснуть Юнги даже не пытается. Сначала, погасив верхний свет, включает настольную лампу, чертя на блокнотном листе каракули, а потом бросает ручку и тянется к стопке писем. Первые два он читает не отвлекаясь. Вивиан рассказывает об обычных рутинных вещах, о том, чем они занимались на выходных втроём, когда приехала мама, и о ёжике, которого нашла утром у дома. Но на середине третьего письма Юнги насторожился. «Недавно мы с Юнджи поругались. Мы вообще часто спорим в последнее время. Она никак не хочет меня понять. Чимин поранил мне руку. У него начиналась ломка, это было довольно страшно, но он не специально. Правда не специально, ведь он никогда бы не сделал мне больно. А Юнджи как с цепи сорвалась. Пока он сидел на чердаке, она целый день внушала мне, что он опасный и ужасный монстр. Она говорит, что он не может с нами жить, что он чужой, что он нас перегрызёт всех. Она думает, я глупая, а я ведь всё понимаю. Я знаю, что если у Чимина ломка, он никого не узнаёт. Но мы не можем бросить его из-за этого. В конце концов, если кормить его, ломка не будет приходить. А она уехала вчера на весь день, куда-то далеко. Искала тех, кто знает что-нибудь о стае, которая живёт у нас в лесу. Хочет сбагрить Чимина им. Я не понимаю её. Зачем? Ведь это почти предательство. Она говорит, что Чимин должен жить среди таких же, как он. Хочет отдать его в стаю. Я не знаю, нашла она кого-нибудь, или нет, ведь мне почти ничего не рассказывают, но я не хочу, чтобы Чимин уходил. Конечно, она права, ему там будет лучше, но всё-таки...» Юнги откладывает письмо, прислушиваясь к звукам на чердаке. Оттуда всё ещё иногда доносятся тихие стоны и всхлипы. Он вновь сцепляет пальцы в замок и подносит к лицу. Выходит, не нашла? Часы показывают час ночи, когда на чердаке всё затихает. Юнги прислушивается на протяжении пятнадцати минут, пилит взглядом стену, а потом берёт ключ со стола и направляется на чердак. - Чимин? – он прислоняется ухом к двери, прислушивается какое-то время и негромко стучит. – Ты как там? Тишина давит на слух, заставляя Юнги нервничать и придумывать себе самые ужасные исходы. Он стучит вновь, и на этот раз за дверью слышится неясное шевеление. - Чимин? Я могу открывать? Снова тихий шорох, и из-за двери слышится глухой хриплый голос. - Да. Юнги поворачивает ключ и распахивает дверь. На чердаке темно, хоть глаз выколи, в воздухе пылью пахнет, а у стены, за огромным пустым сундуком лежит сжавшаяся в комок фигура. - Чимин? Чиминни, ты меня слышишь? Ну всё, теперь всё будет хорошо. Он подхватывает неестественно горячее тельце на руки, чертыхаясь выходит из тёмного помещения и, спустившись в дом, укладывает вампира на диван в гостиной. Чимин выглядит совсем плохо. Влажные волосы, содранные ладони, нездоровый румянец на щеках и затуманенный слабый взгляд. Юнги в какой-то момент пугается, потому что глаза у него такие блёклые, а грудь вздымается так незаметно, будто вампир и не живой вовсе. - Чимин? Чимин! Ты слышишь меня? Вампир не двигается, только взгляд его медленно перетекает на Юнги, и тот облегчённо вздыхает. Какое-то время он просто сидит рядом, рассматривая болезненное лицо, а потом уходит на кухню за водой и антисептиком. Осторожно снимает с вампира влажную от пота одежду, обрабатывает продолговатые багровые борозды на руках, шее, груди и рёбрах, чертит йодом сетки на наливающихся лиловым синяках. Вампир иногда шипит тихо от боли, но Юнги на ранки дует, поглаживает успокаивающее по волосам и шепчет утешения. Когда с этим покончено, достаёт из шкафа собственную безразмерную футболку, одевает Чимина, приносит одеяло для него, подушку и плед для себя. К тому времени, как он устраивается на полу, уложив локти на край дивана, а на них голову, Чимин уже спит. Юнги на него смотрит, оглядывает едва вздымающуюся грудь и постепенно забывается в беспокойном чутком сне. Чимин ночью иногда вздрагивает, отчего Юнги подскакивает сейчас же, но, убедившись, что всё в порядке, через минуту снова проваливается в сон. Утро наступает поздно. Когда Юнги открывает глаза, солнце уже совсем высоко. Чимин просыпается не скоро, уже когда Юнги успевает проглотить завтрак, наскоро умыться и просидеть у дивана минут двадцать. Вампир открывает глаза, голову поворачивает и приподнимается на локтях. - Доброе утро, – слабо улыбается он. - Доброе. - Мне уже лучше. Юнги пилит взглядом долго, пока вампир тяжело садится, облакачиваясь на спинку дивана. Следит за каждым движением, думает молча, а потом в упор говорит: - Ты должен пить кровь. Взгляд Чимина становится мрачным, плечи напрягаются и брови у переносицы сходятся. - Я не буду. - Тебя никто не спрашивает. Тебе нужно питаться, иначе ты умрёшь от голода. Если не согласишься, я её в тебя силой вливать буду, потому что ты на труп похож. А если попьёшь крови, сразу станет лучше, так что я не собираюсь смотреть, как ты... - Я не буду, Юнги. Они смотрят друг на друга упрямо, и Юнги чувствует как внутри начинает просыпаться раздражение. - Ну, почему, почему не будешь? - Да потому что я не хочу пить человеческую кровь! – взгляд его становится загнанным, а голос повышается. – Не хочу быть монстром, который убивает людей, чтобы напиться крови! Потому что это дико! - Это бред. Это твоя природа, тебе необходимо питаться, чтобы выжить. Люди тоже убивают животных ради пищи, и животные убивают других животных, потому что им надо как-то выживать. Так задумано, Чимин. Да и к тому же, тебе не надо никого убивать! - Я сказал, что не буду. - Да ты ведь просто умрёшь от голода! – не выдерживая, кричит Юнги. - Ну и пусть! – глаза вампира отчаянно расширяются, он отодвигается дальше и весь подбирается, обнимая колени. – Умереть? Да и ладно! Мир станет только лучше, если избавится от очередного кровососа! У него дыхание сбивается, взгляд совсем ошалевший, а Юнги смотрит шокированно, проглатывая сейчас же все свои аргументы и доводы. - Мир станет лучше, да? – придушенно отзывается он. – А обо мне ты подумал? Со мной что будет? Он поднимается с пола, садясь на диван и, цепляя за собственную футболку, притягивает перепуганного Чимина ближе. - А теперь молчи и слушай, – глядя в багровые глаза, находящиеся всего в паре сантиметров, говорит он. – Мой отец, моя мама и обе мои сестры умерли. Мне двадцать один всего, а у меня уже ни одного близкого человека во всём мире. Понимаешь? Я один. Никаких друзей у меня давно нет, никому я к чертям не сдался. Мне даже поговорить не с кем, я скоро с ума сойду, разговаривая с фотографиями. У меня никого нет. За исключением тебя, – Юнги ослабевает хватку и тычет пальцем в чужое плечо. – Ты – единственное живое существо, за которое я могу цепляться, как за соломинку. Ближе тебя у меня никого нет. И ты считаешь, что я позволю тебе умирать от голода вот так просто? Чужой взгляд становится совсем диким. Чимин смотрит на него неотрывно, затаив дыхание, а Юнги легко сжимает его плечо и отстраняется. - Можешь считать меня эгоистом. Я не знаю, что там творится у тебя в голове, но нет. Ты не будешь голодать. И не будешь больше мучиться. Я тебе просто напросто не позволю. Ты понял? Ему кажется, что проходит целая вечность. Вампир сидит тихо, смотрит на него, а во взгляде буря эмоций, сменяющих друг друга с огромной скоростью. Он едва дышит, моргает заторможенно, руками сжимает ткань футболки. А потом вдруг подаётся вперёд, обвивая запястье пальцами, наклоняется, притягивая его локоть к лицу, последний раз смотрит в глаза загнанно и кусает. У Юнги цветные мушки перед глазами. Он сжимает зубы, наблюдая за вампиром заворожённо и думает о том, что это, наверное, какая-нибудь магия или гипноз, потому что нельзя так радоваться тому, что чьи-то клыки вспарывают твою кожу, до жгучей боли вгрызаясь в руку.

***

Чимин весь так и сияет, бегая из комнаты на кухню и обратно. Он вообще в последние два дня выглядит так, будто заново родился. Ну, ещё бы. Ведь он выхлестал крови больше, чем когда-либо в своей жизни. - И захвати ещё шоколад! Там, на верхней полке. Предположим, головокружение и слабость после потери крови немного беспокоят Юнги, но это того определённо стоит. Потому что валяться вот так в кровати, пока перед тобой, разве что хвостом не виляя, пляшет похорошевший Чимин, ему определённо нравится. - Тут есть белый и с орехами, – доносится с кухни. - Тащи белый. Чимин появляется в двери, лучезарно улыбаясь, с кружкой сладкого чая и шоколадкой. - Вот, держи. Он и правда выглядит чудо как хорошо. Худоба никуда не делась, но кожа заметно порозовела, хоть на ней и остались в некоторых местах синяки и ссадины, тени вокруг глаз исчезли бесследно, глаза горят, и, в общем, весь Чимин, одетый вдобавок в домашнюю одежду Юнги, выглядит чертовски привлекательно. Юнги определённо гордится своей работой. Чимин рядом с кроватью на пол усаживается и наблюдает, как совершенно довольный Юнги уминает шоколад. - Хён, как ты себя чувствуешь? Чимин похож на щенка, глядящего благоговейно на своего добродетеля, и от восторга машущего хвостом. Юнги усмехается, с удовольствием отхлёбывая чай. - Нормально. Думаю, я уже в полном порядке. Вампир сияет, снова одаривая улыбкой, и уносится на кухню, попутно переворачивая кресло, неосторожно его задев, и заставляя Юнги удивляться тому, какой он, оказывается, резвый. Вообще-то, это самый настоящий шантаж и эксплуатация, только добровольная в этом случае. Чимин теперь, кажется, готов был вечность вокруг него танцевать, видимо, мучаясь в глубине души чувством вины, и пытаясь эту вину загладить. А Юнги и не сопротивлялся. Тем более, что сразу после кормёжки действительно чувствовал себя плохо. Чимин тогда извинялся через каждое слово и обнимал, а потом благодарил, смущая на самом деле до ужаса. «Поразительное создание» – думает уже в который раз Юнги. Выпив чай, он откидывает одеяло и отправляется на кухню, потому что шоколадкой вообще-то не наешься, а Чимин готовить не умеет от слова совсем. Да и скучно, не самом деле, сидеть ничего не делая. Юнги за это время все письма Вивиан по нескольку раз прочитал, заучивая наизусть. Все, кроме последнего. Его Вивиан писала всего за день до смерти, и, если честно, Юнги не знал, заставит ли себя прочитать его когда-нибудь. - Давай-ка, двигайся, – говорит Юнги забирая у Чимина нож, которым он пытается нарезать салат, и легко отталкивая его от стола. Когда с завтраком покончено, Юнги направляется к роялю, где Чимин в который раз просит сыграть колыбельную. Юнги играет, поглядывая на вампира, который слушает заворожённо, а потом переходит к пьесам из старого сборника, по которому он учился когда-то. Чимин слушает его какое-то время, а потом объявляет, что он отправляется прогуляться по лесу в новых ботинках, напяливает поверх собственной одежды чёрный свитер Юнги и, обняв на прощание, убегает, заставляя запереть за ним дверь. Юнги на самом деле эта недавно появившаяся привычка обниматься немного смущает, но он раз за разом молчит, потому что приятно на самом деле. Чимин вообще очень приятный, голос его, взгляд, касания. Размышляя об этом, Юнги продолжает перебирать клавиши какое-то время, а потом в соседней комнате вдруг звонит телефон, и он подрывается с места, бежит туда, потому что только один человек может звонить ему. Экран телефона высвечивает долгожданное «Джин» и Юнги быстро берёт трубку, отвечая волнительно: - Алло?