Колыбельная для сердца

- Алло? - Юнги? Привет. Ты можешь говорить? Юнги покрепче цепляется обеими руками за телефон и взволнованно кивает. - Да, могу. - Хорошо, – Сокджин покашливает на том конце провода и по голосу слышно, что он тоже волнуется. – Я узнал то, о чём ты спрашивал. У Юнги сердце колотится, и он глаза прикрывает, выдыхая тихо. - И? - Их убил вампир, Юнги. Он не говорит ничего, распахивая глаза и цепляясь за угол тумбы рядом, и тяжело прислоняется спиной к стене. - Смерть наступила от потери крови, – продолжает тем временем Сокджин, и голос его немного подрагивает. – Кроме того, у женщины горло перегрызено, и... Юнги? Алло? - Да, я тут, – хрипло отвечает он. - Юнги, ты в порядке? – голос Сокджина становится слегка беспокойным. - Да, – прокашлявшись, отзывается Юнги. – Дальше. На том конце провода слышится шуршание и вздох. - У женщины перегрызено горло и задеты дыхательные пути. Фактически, её загрызли. Девушка и девочка погибли от потери крови. Вот и всё. Юнги, у тебя точно всё хорошо? - Да. - Слушай, если тебе ещё какая-нибудь помощь понадобится, звони. Дай мне номер карты, я денег переведу. - Не надо, – отвечает Юнги, отталкиваясь от стены. – Спасибо, Джин. - Юнги, серьёзно, звони, если что-то нужно будет. - Ладно, спасибо большое. Пока. В трубке гудки, а у Юнги в голове тонкий звон. Вампир, значит.

***

Чимин никогда себя так хорошо не чувствовал. Слабость, ставшая уже привычной, пропала, он вновь чувствовал энергию в ногах, груди, во всём теле, чувствовал себя молодым и, чёрт возьми, живым как никогда. «Спасибо, Юнги, – беспрестанно крутится в голове, – спасибо, спасибо, спасибо!» В руках охапка листьев всех цветов осеннего леса: красные, жёлтые, бурые и кое-где зелёные – пропахшие терпким запахом мокрой земли и коры. Ноги чуть не в припрыжку несут к дому мимо деревьев. Далеко же он убежал. Но теперь Чимин может себе это позволить и не отморозить пальцы. «Спасибо, спасибо, спасибо!» Он с разбега подпрыгивает ввысь, срывая пожелтевшую веточку и укладывает её в букет из листьев. Такая маленькая приятность, может быть, поможет выразить хотя бы крошечную долю тех эмоций и чувств, которые поют сейчас в Чимине. Юнги такой замечательный на самом деле. Такой внимательный и добрый, интересный безумно и заботливый. Юнги не знал ведь, что Чимин как-то с его семьёй связан, но ещё тогда, в самом начале, принял, пригрел, приютил. Почему бы ему было не вытолкнуть наглого вампира из окна, когда тот пришёл впервые? Он не прогнал. От одиночества ли, или просто от скуки, Чимину это уже не важно. Юнги сказал тогда, что у него нет никого ближе. Мог ли быть кто-то ближе у Чимина? Мог ли, если кроме Юнги в его жизни никого и нет? Он перепрыгивает бревно на пути, видя уже среди деревьев коттедж, тормозит немного, стараясь отдышаться, а потом влетает в дверь, представляя как вскинет брови Юнги, удивляясь принесённым листьям, и как они поставят их на рояль, чтобы мрачная комната хоть немного ожила, а потом Чимин его обнимет и скажет... Скажет всё. В коридоре пусто, холодно и тихо. - Юнги-хён? – разуваясь быстро и проходя вперёд, зовёт он. Юнги обнаруживается в гостиной на диване, сидящий спиной к нему и рассматривающий в руках что-то. - Вернулся? – негромко спрашивает он, когда Чимин входит в комнату. - Хён, я принёс... - Переоденься и иди сюда. Надо поговорить. Чимин проглатывает слова, глядя удивлённо на чужую согнутую спину, опускает взгляд на листья в руках и пожимает плечами. Войдя на кухню, укладывает букет на столе, делает глоток воды из стоящего рядом стакана, стягивает свитер, оставляя его в коридоре рядом с курткой, и осторожно входит в гостиную. - Садись, – не оборачиваясь, кивает на диван Юнги. Чимин опускается в полуметре от него, заглядывая в чужое лицо настороженно. Юнги сидит молча какое-то время, а потом оборачивается, двигается немного, садясь к нему боком, и в руках его оказывается фотография. Та самая, на которой он с семьёй в парке. Чимин смотрит на неё, чувствуя как радостное настроение съёживается комом в горле, а потом поднимает взгляд на Юнги. Его лицо спокойно, неестественно гладко и отчего-то в душе у Чимина начинает ворочаться страх. - Знаешь, – говорит, наконец, Юнги, не отрывая взгляда от фотографии, – они меня очень ждали на летних каникулах. Особенно Вивиан, ей ведь было скучно одной дома. А Юнджи... Мы ведь с ней выросли вместе. Она – как я, совсем такая же... Была. Чимин тяжело сглатывает, а Юнги привстаёт немного, тянется к столику рядом и ставит на него фотографию. Смотрит задумчиво. - Мама меня вообще отпускать не хотела. Я сам решил уехать учиться. Хотел хорошо зарабатывать, помогать ей, обеспечивать семью, я ведь после смерти отца остался единственным мужчиной. Ну, она и отпустила. Сама на целые недели уезжала, в эту вашу лабораторию. Хотела приносить пользу миру, изучать вас, вампиров, хотя её только к бумажкам и допускали, Юнги качает головой и хмыкает. – А этим летом Вивиан постоянно писала мне, что скучает. Юнджи купила новое платье, звонила мне, хвасталась, говорила: «вот приедешь – будем весь день по городу кататься. И вальс танцевать». О-о, она так обожала этот дурацкий вальс. И обязательно нужно было, чтобы я с ней танцевал, даже в школе на выпускном она ни с кем танцевать не стала. А я этот вальс на дух не переносил, я вообще танцевать не люблю, – он замолкает, а потом усмехается лишь краем губ. – Знаешь, сейчас всё бы отдал, чтобы потанцевать с ней. Он откидывает голову на спинку дивана, равнодушно глядя в потолок, а у Чимина предчувствие такое ужасное, что он губу нервно закусывает, вспоминает невольно Юнджи с её плавной походкой, глаза, руки её. - У меня экзамены затянулись. У преподов какие-то проблемы вышли, потому что кто-то прямо посреди учебного года уволился, нам всем ждать пришлось, сессию перенесли чуть ли не на август. Я в тот день всё сдал и позвонил маме, в лаборатории ведь связь работала, а здесь тогда ещё нет. Мама поздравила, всё как обычно. Говорила, чтобы приезжал скорее, а я, знаешь, такой уставший был. Сказал, конечно, что к выходным приеду, но так расслабиться хотелось. А в общежитии конец учебного года на следующий день отмечали. Я решил остаться. А на следующее утро поехал бы. Один день ведь ничего не решает, правда? Он голову поворачивает и смотрит в глаза, у Чимина от этого взгляда кровь в жилах стынет. - И вот, сидим мы все. Я, мои одногруппники. Музыка негромкая, потому что дежурный ругаться будет, пиццу заказали, пиво, всё, как полагается. Меня одногруппник по плечу хлопает и спрашивает: «Чем на каникулах заниматься будешь?», – Юнги снова усмехается, но в глазах его не видно ни одной искорки смеха. – Я уже ответить хотел, что спать, а тут телефон зазвонил. Номер мамин, ну, я отошёл в сторону и трубку беру. А оттуда голос мужской, низкий, такой грустный, жалостливый. «Мин Юнги?» – спрашивает. «Ну да, – отвечаю, – а вы кто? И почему с маминого номера звоните?». «Мне очень жаль, – говорит. – Вашей мамы больше нет». Ухмылка с его лица сползает. Взгляд становится стеклянным, бесчувственным, и смотрит он куда-то не на Чимина, а мимо. Парень молчит около минуты, потом вдруг глаза поднимает – Чимин даже вздрагивает – и двигается ближе, заставляя вжаться в спинку дивана. - Я вообще-то не думал толком. Не помню, как по лестнице бежал, как окно открыл. Помню только, что в голове эти слова его грёбаные вертятся. «Мне очень жаль». Такой придурок, честное слово. Жаль ему, а мне то что? Он вдруг придвигается совсем близко, Чимин, отстраняясь, вниз по спинке сползает, ложась в итоге на диван, выворачивая позвоночник неудобно. Юнги нависает сверху, упирая руку у его головы. - Психиатр – женщина была. Такая маленькая, в очках, уже старая, стрижка короткая. Я рыдал у неё на плече. Ревел, как последняя сучка.Чужая тётка меня по спине гладила, утешала, потому что это её работа, а так ей плевать было. У неё таких истеричек сотни, и всех заткнуть надо. А больше некому, понимаешь? Всё. Я один во всём мире. И всё из-за того, что не поехал сразу. Надо было собирать вещи и ехать, раз мать зовёт, а я, придурок... Он отводит глаза с досадой и отворачивается, садясь рядом и сцепляя руки в замок. Взгляд в пустоту упирается, а Чимин, поднимаясь на локтях, слегка отползает. - Психиатр мне внушала, что жизнь не окончена, надо только понять это. Что я смерти своей вовсе не хочу, только хочу перестать эту тоску чувствовать. Говорила, что нужно найти якорь, смысл жизни. Какую-то вещь, которая бы меня с жизнью связывала, увлекала за собой, цепляла. И я нашёл, Чимин. Он отталкивается пружиной от дивана и, каким-то невероятным образом изворачиваясь, оказывается сидящим на чужих бёдрах. У Чимина дыхание от страха перехватывает, он дёргается, но чужие руки хватают за запястья, сжимая словно клещами, а глаза оказываются всего в паре сантиметров от его собственных. - Я нашёл такой якорь, – шипит Юнги в губы. – Ведь они не сами умерли. Мама ещё молодая была, Юнджи в самом расцвете, я от неё ухажёров отгонять не успевал, а Вивиан вообще совсем маленькая. Им бы жить и жить ещё. Тот, кто убил их, перечеркнул для них всё. Я решил, что найду его. Плевать, каким образом, когда, и что мне придётся сделать, – чужие пальцы сжимают запястья до хруста, и Чимин губу изнутри кусает, пытается оттолкнуть, но безуспешно. Глаза перед ним становятся совсем дикими. – Пообещал себе найти его. И убить. Разделать на кусочки, вырезать его безполезное сердце и запихнуть в глотку, чтобы он подавился, захлебнулся собственной кровью. - Юнги, пусти, – придушенно, еле слышно шепчет Чимин, но тот не реагирует. - Я себе по ночам рисовал, как его убиваю. Сюда приехал, чтобы найти, Сокджиновы контакты раскопал. А тут ты. Безчувственная лёгкая улыбка касается его губ, и он отпускает одну руку, которой Чимин сейчас же упирается ему в грудь, но замирает, когда чужая ладонь нежно проходится по щеке. - Такой хрупкий, слабенький, маленький, – шепчет Юнги, улыбаясь совершенно безумно. – Как крошечный цветок, как бабочка. Знаешь, – улыбка его становится горькой, – я даже подумал в какой-то момент, что всё хорошо будет. А сегодня утром мне позвонил Сокджин и сказал, что их убил вампир. Чимин глаза распахивает, когда руку грубо отрывают от груди и прижимают снова к дивану, а на глазах слёзы выступают то ли от боли, то ли от страха. - Ну, конечно. Как я мог так сглупить? У тебя началась ломка, тебя заперли на чердаке, а потом ты каким-то мистическим образом оттуда выбрался. Юнги наклоняется совсем близко, почти касаясь его щеки носом, давит своим весом и шепчет едва слышно: - Скажи мне правду. Ты убил их? Чимин дёргается всем телом, пытаясь высвободиться, но Юнги зло сжимает зубы и держит крепко, вдавливая в диван. Сердце стучит где-то в , и Чимин отчаянно глотает воздух, собираясь просить, умолять, плакать, да что угодно, упираться ведь безполезно. Но в горле пересыхает и выдавить из себя получается только тихое, свистящее: - Да. Хватит. Давно пора расставить точки над «i». Хватит надееться и бояться. Страх отступает, оставляя после себя грызущую ледяную пустоту. Потому что он вампир. Потому что вернуть прежние отношения с Юнги уже не получится, а попытки убить его тот не предпримет, ведь Чимин сильнее, и Юнги это знает. Знает, и потому молчит, не двигаясь, не сводя с него глаз, и лицо его становится непроницаемым. Так проходит несколько минут, и Чимин снова начинает говорить: - Я не понимал, что делаю. У меня была ломка, – голос его дрожит, как натянутая струна, а слёзы встают комом в горле. – Я бы никогда не сделал этого умышленно. Я ненавижу себя ещё больше, чем ты, – наконец, он сдаётся, и слёзы катятся по его лицу. – Я не хотел им зла. Прости. Прости меня. У Юнги взгляд нечитаемый, взгляд змеи, приготовившейся к броску. Он облизывает губы, глядя в самую душу, хватает одной рукой за горло, вжимая снова в диван и шипит сквозь зубы: - Уходи. Проваливай, слышишь? Выплюнув эти слова ему в лицо, он отстраняется резко, слезает с него, поднимается на ноги и выходит из комнаты, оставляя Чимина одного трястись, как в лихорадке, и глотать беспорядочные слёзы, которые градом катятся по лицу. Он закрывает глаза ладонями, задыхаясь, облизывает губы пересохшие и заставляет себя встать. Стягивает чужие тёплые брюки, вытаскивает из шкафа и надевает собственные джинсы, выходит в коридор, где натягивает старые, бывшие когда-то белыми замшевые кеды, открывает дверь, оглядывается в последний раз на дом и уходит. Бежит прочь. Не в лес, не в глубину деревьев, а к дороге, чтобы наверняка, навсегда, потому что больше его здесь ничего не держит. Придурок, такой придурок, и правда решил, что всё наладилось, ещё и крови напился, из-за которой теперь месяца три проживёт, идиот. Наверное, он и вовсе не должен был рождаться никогда, это было случайностью, ошибкой, которая не вписывалась в задумку жизни. Иначе почему та старается исправить свою оплошность? А он сопротивляется, ну, конечно, ведь это в природе всего живого – сопротивляться, когда надо просто включить голову, подумать и понять, что не должно тебя существовать на этом свете. Умереть? Да, и это лучший выход. Он не помнит, что происходило после того, как он оказался на чердаке. Помнит только, что пришёл в себя в коридоре, а когда вошёл в гостиную, едва не сошёл с ума. Потому что там лежали они, мёртвые, с изуродованным шеями, с остекленевшими глазами, с раскинутыми в сторону руками. Дверь на чердак оказалась распахнута. Он обошёл дом дважды, нашёл Юнджи, всё глядел на неё, глядел, и не мог поверить. Он всё понимал, он понял с самого начала, мучался, но всё равно надеялся, идиот. А потом ещё и жил в этом доме, под одной крышей с человеком, чью семью перебил. Хочется голову сжать руками так сильно, чтобы выдавить это гнетущее, рвущее, тянущее чувство вины. Он противен сам себе, ему ненавистно всё своё тело, которое только для того и предназначено, чтобы убивать. Лучше бы он оставался навсегда в том стеклянном ящике. Лучше бы Юнги его убил. Из-за слёз дороги не видно, но он бежит, несётся прочь. Из груди рыдания рвутся, а перед глазами осуждающий взгляд Юнджи, милое личико Вивиан, и добрые, бесконечно добрые глаза их матери, которая его спасла, вытащила со дна, которую он защищать поклялся. А в итоге чем отплатил? Юнджи была так права.

- Он ведь не ручная собачка, чтобы играться с ним. Он и убить может.

А он-то думал: чем такое отношение к себе заслужил? Идиот. Такой идиот. Лёгкие жжёт от долгого бега, и он останавливается невольно, упирает руки в колени и губу закусывает, потому что плакать уже просто сил нет. Так около минуты проходит. А, выпрямляясь, он вдруг замирает, потому что метрах в десяти от него движется до жути знакомая фигура. - Выглядишь паршиво. Чимин сжимает зубы. Ви приближается медленно, вальяжно склонив голову к плечу. В запылённой кожанной куртке, чёрных ботинках высоких, потрёпанный, но уверенный в себе. Он останавливается в метре от Чимина. - Давно не виделись, – шипит Чимин зло, чувствуя как внутри пузырится ненависть, и скалит зубы в ядовито-учтивой улыбке. – Как охота? - Хреново. Трудно охотиться в городе в одиночку, знаешь ли. Но спасибо, что поинтересовался, – Ви копирует его улыбку. – А что ты здесь делаешь? Одумался, наконец? Решил поделиться всё-таки своей игрушкой? – Ви поглядывает на него насмешливо и внимательно в то же время. Чимин сверлит взглядом вампира, и ярость мешается в нём с отвращением. - Он не игрушка. - Вот и правильно, потому что с едой не играют, лапушка, – улыбка с лица Ви пропадает, и он уже смотрит прямо. – Не кипятись, Чиминни. Пойдём, вернёшься со мной к этому дому в лесу и поохотишься. Покончим уже с этим раз и навсегда. Поешь со мной, впервые за столько-то лет. - А у меня предложение получше, – шипит Чимин, трясясь от злобы, и из груди его рвётся утробный рык. – Ты оставляешь Юнги в покое и проваливаешь к себе в нору к чёртовой матери. Взгляд Ви становится тяжёлым. Он сжимает зубы, пряча руки в карманы и голову наклоняет, смотря зло из-под сведённых бровей. - Я думал, в тебе и правда проснулся здравый смысл, – тянет Ви негромко, сверля недобрым взглядом, а потом глаза задумчиво опускает и продолжает после недолгого молчания: – Мне в любом случае надо поесть. Голодными в стаю не возвращаются. Поэтому к дому я всё равно пойду, с тобой или без тебя. Так что лучше не нарывайся, потому что... - Не пойдёшь ты к дому, – шипит Чимин. – Не пока я жив. Они переглядываются между собой, и Ви вздыхает. Смотрит на него спокойно, с затаённой угрозой. - Зря. Но это твой выбор, Чиминни. Он медленно сдвигается с места, принимаясь обходить его справа. Чимин замирает пружиной, готовясь сорваться в любой момент с места, рыча и вкладывая в это рычание всю свою ненависть. Он прекрасно знает, что шансов чертовски мало. Но Ви прав. Это его выбор. Если он и умрёт сегодня, то точно прихватит его с собой. И ему не страшно. Он ощущает только кислотой разъедающую  ненависть, когда мимо вдруг на скорости проезжает пикап, отчаянно сигналя, и на секунду скрывает от него Ви за кузовом. Через мгновение тот бросается на него, и вампиры, сцепившись, катятся по обочине, желая разодрать друг друга на лоскуты. Чимин вовсе не чувствует боли, только ярость, когда клыки вцепляются в него, метя в горло. Только кипучая ярость, когда он оказывается прижат к земле. Ви нависает сверху, но он изворачивается и пинает того в живот. Подскакивает, пользуясь дезориентацией врага. Ему не страшно и когда, дотянувшись клыками до чужого горла, он чувствует чужую кровь, брызнувшую в лицо. Ви с визгом дёргается, в цепляясь в него стальной хваткой и с силой швыряет на асфальт, отрывая от себя. Голову прошибает режущей болью, когда мир резко срывается с места, превращаясь в карусель, и Ви падает напротив, дёргаясь и извиваясь всем телом. По шее, спине и камню начинает струится его собственная тёплая кровь. Чужой визг срывается на судорожные хрипы, и Ви затихает, прежде чем Чимин перестаёт чувствовать.

***

На кухне, в шкафчике, на нижней полке, в самом дальнем углу, заставленная упаковками риса и сахара, стояла бутылка дорогого вина, когда-то подаренная матери на день рождения. Теперь же с полки упаковки стащены в кучу, а на полу рядом со шкафчиком сидит Юнги и в очередной раз делает несколько больших глотков из этой бутылки. Поставив её рядом, откидывает голову назад, опираясь на шкаф спиной и затылком, и болезненно жмурится. На коленях его валяется разорванный конверт и пара тетрадных листов, исписанная почерком Вивиан, а слева, на полу лежит телефон. Посидев с закрытыми глазами, Юнги стонет тихо, легко бьётся затылком о дерево и проводит рукой по лицу. Как же он устал. Сделав ещё пару глотков, берёт телефон в руки и набирает последний номер. Гудки тянутся недолго, прерываются, и в трубке звучит обеспокоенный голос. - Алло? - Джин, – хрипло стонет он, снова прислоняясь затылком к шкафчику. – Ты говорил звонить, если нужна будет помощь. Так вот, она нужна. - Что случилось? – взволнованно  отвечает Сокджин. – И что с твоим голосом? - Ты на машине? Помнишь дорогу к моему дому? - Да. Юнги, в чём дело? - Приезжай. Мне надо уехать. Но сам я не могу, я выпил, – он снова бьётся головой о шкафчик и придушенно всхлипывает. – Увези меня, Джин-а, пожалуйста. Сокджин на другом конце провода молчит,а потом говорит напряжённо: - Я сейчас приеду. Оставайся там и не делай ничего. Я быстро. Понял? - Да. - И не пей больше, ладно? Держись. Бросая рядом телефон, Юнги снова делает несколько глотков и давит в себе всхип. Почему всё вот так? За себя чертовски стыдно. Провели, как глупого барашка. Почти месяц он жил под одной крышей с кровососом, который всю семью его перебил. Заботился о нём, обнимал, даже кровью его своей напоил, придурок, а сам два дня в постели потом провалялся. Даже надумать себе симпатию успел, Господи, так глупо. Юнги опускает взгляд на прочитанное письмо – то самое, последнее. Всё верно. Всё, как Чимин и сказал. «Сегодня мама вернулась с работы. Ещё к нам снова должны приехать те вампиры, а у Чимина начинается ломка. Так некстати». Что ж, он хотя бы сказал Юнги правду. И на том спасибо. Он не знает, что потом произошло. Может быть, его не успели запереть. Это неважно. Он поднимает взгляд на кучу листьев, лежащих на столе в песпорядке, вновь придушенно всхлипывает, делает ещё один глоток из бутылки и откидывает голову назад, зажмуривая глаза. Уехать. Навсегда уехать отсюда. Забыть всё, что связано с этим домом, плевать на все эти «якори» и смысл жизни. В мире ведь так много пустых людей, которые просто существуют в своём сером мирке, проживая раз за разом новый день, будто один и тот же. Он просто будет одним из них, ещё одним серым человеком. Потом привыкнет, может быть, найдёт себе девушку, семью заведёт, хотя зачем она нужна ему, эта девушка, семья – чтобы снова привязаться к кому-нибудь и потерять?.. Сокджин приезжает довольно быстро, в дом забегает без стука, рядом садится и первым делом бутылку отнимает. - Сказал же: больше не пить. Юнги поднимается на ноги, по дому бесцельно бродит, не понимая, что делает. - И куда ты собрался ехать в таком состоянии? Юнги, слышишь меня? Что у тебя вообще стряслось? Юнги молчит. Действительно, куда ему ехать? Никто его нигде не ждёт. Никому он не нужен, ещё и Сокджина с места поднял в выходной, какой придурок, о Боже. Так хочется плакать. - Я не знаю, – чувствуя, как щипит глаза, сдавленно говорит он, садясь на диван в гостиной. – Я не знаю, что делать, Джин. Сокджин осторожно опускается рядом, сжимая плечо, и что-то негромко говорит, успокаивает. Юнги его не слышит, не слушает. Всё, что нужно ему, то, к чему все ниточки в его существе стягиваются – от него навсегда ушло. Он сам виноват в этом. - Слушай, тебе надо успокоится, – уверенно, с расстановкой говорит Сокджин. – Есть у тебя какое-нибудь успокоительное? Где? Ввпив несколько таблеток, Юнги сидит какое-то время на диване, закрыв руками лицо, не думая ни о чём и забываясь, наслаждаясь отсутствием каких-либо чувств внутри. В пустой голове гуляет ветер, во всём теле гудит усталость. Сокджин молчит, сидя рядом, положив ладонь на плечо и не беспокоит. - Знаешь, – спустя какое-то время говорит Юнги. – Мне некуда ехать. И я зря побеспокоил тебя, извини. - Ладно тебе, – отвечает Сокджин негромко. – Я же вижу, что тебе помощь нужна. Только пока не знаю, какая именно. Юнги голову поворачивает, смотрит покрасневшими глазами, а Сокджин брови к переносице сводит, руки в замок сцепляет и, помолчав, спрашивает: - Чем помочь тебе, Юнги? А Юнги воздух шумно тянет, проводит по голове ладонью, волосы взъерошивая и выдыхает: - Я не знаю. Слёзы приходят как-то неожиданно, непрошенно, наворачиваются на глаза, но наружу не вырываются, хотя Юнги бы сейчас хотел заплакать. Потому что снова мама вспоминается, все их ссоры по поводу отъезда, и чувство вины вновь нахлынуло, и ещё этот треклятый Чимин. Сокджин ближе подсаживается, притягивая к себе на плечо, обнимает, по спине слегка хлопает, сам растерянный и ничего не понимающий, но всё-таки тёплый и кажуйся спасением. - Всё хорошо будет, – самому себе кивая, говорит он. – Вот увидишь. Они сидят так около пяти минут, и постепенно Юнги успокаивается, чувствуя неловкость. Отодвигается, встаёт на ноги под вопросительным взглядом Сокджина и вздыхает немного растерянно. - Давай я тебе что ли... Чаю сделаю? Тот соглашается, и оба на кухню уходят. Юнги ставит чайник, в очередной раз игнорируя букет из листьев, поднимает телефон с пола и разбросанные листы. «Надо бы их убрать, – думает он отстранённо, разглядывая аккуратный почерк Вивиан. – Наверное, лучше в наш с Юнджи тайник. Давно пора уже открыть его, хватит всех этих надуманных слабостей». Пока чайник нагревается, он оставляет Сокджина на кухне, заходит к себе и, сгребая письма в охапку, несёт их в комнату, когда-то бывшую общей для них с Юнджи. Замирает на секунду на пороге, толкает старую дверь и входит внутрь. Отодвигает стол, садится на пол, на колени, и отгибает хорошо знакомую доску. Только тайник не пустой. На дне его лежит маленький тетрадный листочек. «Да быть этого не может, – пялясь на лист, думает Юнги. – Что она тут могла хранить? Очередное любовное послание?» Он протягивает руку в расщелину и расправляет сложенный вдвое листок. Буковки на нём мелкие и пляшущие – Юнджи никогда так не писала, но, тем не менее, почерк точно её. «Наверное, она торопилась» – думает отстранённо Юнги, принимается читать и с первых же строк теряет способность дышать спокойно. «Это я виновата, Юнги. Я очень надеюсь, что ты не забыл про наш тайник и сюда заглянешь. На шкафу, в маминой комнате лежит пакет. Там письма Вивиан. Это я предложила не отправлять их, а мама согласилась. Мы решили не говорить тебе о вампире, незачем тебе знать. Я надеялась, что мы успеем избавиться от него, когда ты приедешь. Я поторопилась. Я нашла другого вампира, Ви, по рассказам очевидцев. Рассказала о Чимине и предложила его забрать. Он казался очаровательным, этот Ви. Сегодня должен был прийти. И пришёл. Но у Чимина ломка, он сейчас на чердаке. Не знаю, что теперь с ним будет. Вивиан не понравился Ви. И она не хотела отдавать ему Чимина. Она с самого начала была против. Она на столько не хотела его отпускать, что нагрубила. Ты можешь себе представить грубую Вив? Наверное, у неё начинается переходный возраст. Я не слышала, что она сказала. Они все были в гостиной. Мама бросилась её защищать, но вампиры ведь такие сильные. Я была на кухне. Убежала и успела запереться здесь, но это ненадолго. Ви уже ищет меня. Слышно, как зовёт. Будто на свидание пригласить хочет, а вовсе не моей крови. Наверное, мама с Вив уже мертвы. Боже, надеюсь, эта сволочь хотя бы выпустит Чимина. Это всё. Люблю тебя, и не вздумай теперь топиться или вешаться из-за моих ошибок. Пожалуйста, прости меня». Юнги моргает. Комкает бумагу в руках. Вскакивает с места, задевая локтем настольную лампу, и та с грохотом летит на пол. - Юнги? Юнги, у тебя всё в порядке? Сокджин вбегает перепуганный. Оглядывает комнату и его с головы до ног. - Ох, это всего лишь лампа. Ты напугал меня. У Юнги в голове эхом его слова. Кажется, он сходит с ума. Нет, это не с ним происходит. - Я вообще не понимаю, как ты не боишься жить здесь. Один, посреди леса. Что он натворил. Он же сам, своими руками убил свой последний крохотный лучик света. - Ещё и дверь открытой держишь. Тут же и волки, и вампиров полно. Надо делать что-то. Как-то всё исправлять. Пока ещё можно. Бежать за ним, объяснить всё, Чимин ведь такой простой и открытый. Он простит. - Я вот пока сюда ехал, двоих на дороге видел. Злющие, страшные, между собой дрались. - Чего? Юнги оборачивается, ударясь больно бедром о стол, и смотрит на Сокджина распахнутыми глазами. - Я говорю, страшно тут. - Нет, ты сказал, видел вампиров. - А, ну да, – пожимает плечами Сокджин. – Один постарше, а один мальчишка совсем. Они потом сцепились, я ещё подумал, что они могли не поделить? Там чайник скипел, ты... Юнги? Он подлетает к Сокджину и в плечи цепляется. - Поехали! Быстрее, там Чимин, поехали туда! Сокджин с самого начала, как только Юнги позвонил, ничего не понимал. А теперь, когда тот хватает за руку и к машине тащит, прося зачем-то отвезти к двум сцепившемся вампирам, что-либо понимать даже не пытается. Заводит мотор и давит на газ, думая о том, что Юнги, кажется, с ума сходит. А он и правда сходит, потому что всем своим существом чувствует – там Чимин. Потому что кто ещё может быть? Чья ещё фигурка может быть такой тонкой, лёжа на обочине в луже крови, рядом с незнакомым телом, чьи ещё волосы могут быть так растрёпаны, а кожа так бледна? - Чимин! Чимин!! Он из машины почти на ходу выскакивает, орёт так, что в ушах звенит, хватает безвольное тельце за плечи, встряхивает, зовёт, марая одежду и руки чужой кровью, задыхаясь, давясь слезами. Сокджин выбегает следом, отпихивая его, над вампиром склоняется, щупает пульс и говорит властно: - Помоги мне поднять его, аккуратнее. В машину тащи. Быстро. Грязь летит в окно, пока машина отчаянно несётся к городу. Юнги прижимает к себе тоненькое тельце, целует в лоб, убирая слипшиеся от крови волосы, тихо, дрожащим голосом шепчет: - Чиминни, пожалуйста, подожди немного... Потерпи, слышишь? На вампире одежда вся на лоскуты порвана, руки разодраны и колени, на плечах и спине кожа превращена в кровавое месиво. А справа, над виском, длинная рана, из которой кровь бежит на шею, лицо. Глаза его закрыты, пальцы в ладони Юнги безвольные. - Чиминни, посмотри на меня... Он не слышит.