Сандаловая мелодия эрху

      — Дева Цзян! — парнишка смеялся, украшая ее голову веночком из полевых цветов, она продолжала молчать, но блеск в глазах выдавал ее состояние, Юминг шла на поправку, хоть и медленно.       Прошло уже полтора года с того момента, как Сычжуя приставили к Цзян Юминг. Лань Сичэню же совсем не хотелось, что бы горяче обожаемая дочь его дорогого друга исхудала, а то и вовсе умерла от голодания. Где это видано, дочь одного из Глав Четырех Великих Орденов и погибла от голода… Даже звучит глупо. Но так и есть, когда приставленные к ней в заботу служанки рассказали о «чудесных» взаимоотношениях душевнобольной и одного из лучших адептов молодого поколения. Сичэнь конечно не удивился, но порядком приофигел изумился.       Сначала Юаньчик просто приходил после тренировок или когда выдавалась свободная минутка, но… После того, как об этом узнал пурпурный Глава Ордена все перевернулось с ног на голову. Он тренировался или уходил заниматься с Цзинъи когда выдавалась свободная минутка, а так проводил все время от конца занятий и до отбоя с Сандаловой девой. И не сказать, что это ему было в тягость, даже напротив, редиска ценил каждую минуту проведенную с молодой госпожой, хоть и знатно выдыхался, приходя в свои покои и бессильно падая на кровать, не напрягаясь даже скинуть верхние одеяния или расправить пастель.

— Хон-Хон! Что ты там делаешь? Сянь-гэгэ позвал нас, так что не надо уходить далеко. Пойдем, Хон-Хон, — малышка обернулась, и их большие глазки встретились. Зрачки Юаня сузились и он не мог отвезти взгляда. Прекрасные очи голубого оттенка смотрели в ответ с огромным удивлением. Их оттенок не был знаком Вэнь Юаню, он был подобен небу, но в то же время слегка темнее. Они становились светлее с каждым годом от своего рождения, приближаясь к цвету неба, но не сейчас. Они пока не настолько посветлели, и неведомый раньше прекрасный тон и оттенок заставили его заворожённо смотреть, не отводя взгляд. На девочке было нежно-лиловое платьице, волосы, шелковистые и чистые, заплетены в две шишечки по бокам, в руках круглый веер и барабан погремушка. Она с изумлением на него поглядывала, удивленно улыбаясь. — Ты не Хон-Хон, — наконец выдавил Юань, отводя смущенный взгляд. — Кто ты и где Хон-Хон?       — Я — А-Ю.       — А-Ю, вот ты где, — Ваньинь подошел ближе и взял малышку на руки, та радостно заулыбалась, хватаясь за его шею. — Хм… Кто это?       — Меня зовут Юань, А-Ю, ты не…       — Цзян Юминг, — хмуро бросил Цзян Чэн, бросая на мальчишку презрительный взгляд.       — А? Что простите?       — Никогда не обращайся к ней «А-Ю». Она моя дочь — Цзян Юминг, ну или на край молодая госпожа Цзян. Так что даже не думай к ней так фамильярно обращается.       — П-простите…       — Где Вэй Ин?       — Сянь-гэгэ велел мне найти Хон-Хон и прийти к шатру, вероятно он там…       Ваньинь не удостоил мальчишку прощальным взглядом и, громко фыркнув прошел мимо, прикрывая дочь рукой. Юань стиснул края грязного ханьфу и, подняв слегка обиженный взгляд, отправился на поиски Хон-Хон, эта любознайка, скорее всего, снова ушла в соседнюю деревню и если не поторопиться, получит сильных тумаков.

       — Добрый день, дева Цзян, — А-Ю многозначительно кивнула. — Как вы себя чувствуете? — она снова единожды кивнула. — Погода чудесная… Не хотите выпить чаю?       — Ла-сто-чка!!!!! — Вей Усянь просто сшиб с ног племянницу, рыдая и мямля что-то невнятное.       — У-учитель Вэй! — не зная как поступить, крутился рядышком Сычжуйка, видя, как добро почтенную Цзян тискали, как тряпичную куклу.       — Вэй Ин…       — Я знаю, Лань Чжань!!! НО ты посмотри на нее, бедняжечка! Моя Ласточка, моя бедная-бедная Ласточка! Ну ничего, дяденька Вэй привёз подарочек.       Бывший Старейшина извлек из рукавов резную шкатулочку и, открыв, присутствующих одурманило сладким ароматом персика с медом. Персиковый чай был как нельзя к стати. Лань Чжань подошел ближе и бесшумно поставил на столик маленькую плетеную корзиночку со сладостями. Кажется, за время проживания со своим супругом в нем тоже развились какие ни какие новые чувства и черты. Похоже малышка Цзян ему знатно приглянулась, в качестве невестки, и он делал все возможное, что бы его сынишка был счастлив. С этим овощем…       Чай и сладости имели приторный вкус, от которого сводило челюсть, поэтому Сандаловая дева периодически кривила недовольную гримасу, но не переставала пить чай, что ей всунули в руки. Сычжуй не понимал причину ее недовольства и лишь подсыпал больше сахара, думая, что причина в кислости или крепкости заваренного им напитка. На его счастье содержимое стакана вскоре кончилось, оставляя на дне горку нерастворимого сахара.       — А ты выглядишь лучше с нашей последней встречи, — улыбался Вэй Ин, опираясь на локоть. Его улыбка была, как нельзя, спокойной и умиротворенной, полное душевное спокойствие. — Знаешь, я кое-что понял, но пожалуй подожду пока ты полностью придешь в норму. Мне много чего есть тебе рассказать, так что… — он поднялся, бросая на племянницу сожалеющий взгляд, понижая голос, переходя на шепот. — Возвращайся скорее, Ласточка.

***

      — Вэй Ин, что ты понял? — любопытство впервые в жизни взяло верх спустя четыре часа после визита в бамбуковый сыхэюань, вечерело и огненный закат щекотал лицо супругам.       — М? Ох, тебе знать этого не надо, — он хитро улыбнулся и, прикрывая глаза, приставил палец к губам. — К тому же, эта тайна должна остаться мертвой, но убедится было бы не прочь… Я, кстати, выиграл.       Он боком повернулся к Лань Чжань, который вглядывался в доску с го, сам же Основатель Дьявольского Культа со скучающим видом смотрел в закат, вспоминая цвет крови, такой же алый. И, поднеся к губам чашку с чаем, тяжело вздохнул.       — Не саке…       Подниматься Старейшине никак не хотелось, но чувство от досады заставило его встать на ноги и, закинув руки за голову, Усянь побрел по выложенной дорожке, оставляя, размышляющего над дальнейшим ходом, Лань Чжаня в одиночестве. Ему хотелось прогуляться, побыть одному, что удавалось безумно редко, после свадьбы уж точно. Вода в источниках журчала, редкие птицы тоже нарушали тишину своим присутствием и причудливым пением. Вездесущие кролики шныряли под ногами и, ухватив одного, мужчина поднял пушистика на руки и, уткнувшись нос в нос, стал всматриваться в его красные глаза. Занятный оттенок, вроде алый, но совершенно другой.       Отпустив ушастого на землю, тот еще раз вздохнул и услышал приближающиеся сзади шаги, вскинул руки и потер переносицу. Отвратное чувство одиночества и в то же время настолько сладкое и манящее, как наркотик, от которого испытываешь такой кайф и ломку одновременно, что страшно. Выворачивает кости наизнанку, сжигает все внутренности, оставляя зудящую дыру, но в то же время такое трезвящее разум и приносящее щекочущее удовольствие, что холодком от головы и сердца расходится по всему телу. Желанное и ненавистное. Давненько не было ничего похожего, он еще раз вздохнул и, поворачивая голову на Второго Нефрита, пнул камень и завел руки за голову.       — Я иду, иду! Просто решил прогуляться. Ты придумал, как выйти из того тупика?! Чего мотаешь головой, я выиграл, поэтому пойдем в город, прогоню сосуд, — он прошел вперед, гордо поднимая голову к небу, переходя на шепот. — Я не летаю, а вот она может. Давай, распахни свои крылья, Ласточка. Мне очень хочется это увидеть…

***

      Туманная ночка. Облако белого дыма, подымаясь от источников, заполонило всю округу. Звезды и черная скатерть небес еле проглядывалась, что могло разочаровывать. Ветер приносил новые облака пара и морозящую прохладу. Двоя удобно устроившись под деревом наблюдали за неясным небом. Девушка еле заметно поежилась и тут же на хрупкие плечи легли верхние одежды адепта. Он улыбнулся, подавая ей чашку чая и укладывая гуцинь на коленках поудобнее.       — Что сегодня будете слушать? — он придержал вопросительную паузу, но она не отвечала ему уже почти два года, поэтому это было своеобразной вежливостью. Поэтому, кивнув, он призадумался. — Хм… Сегодня вы вели себя слегка странно, да и Цао-Цао говорила, что вы спали сегодня очень беспокойно. Вас что-то беспокоит? — ответа не последовала, поэтому он продолжил монолог. — Значит я прав… Ну, тогда давайте что-то умиротворенное. Да, пожалуй это сойдет.       Он положил руки на (гусли, простите, не удержалась) гуцинь и, прикрыв глаза, из-под пальцев начала литься мелодия. Вопреки ожиданиям и «умиротворенности», мотив и мелодия песни была совсем нетихой и певучей. Она резко начиналась, охватывая, все больше и больше звуков. Быстрые переходы от высокого к низкому, да и сами кисти парня бегали по всему инструменту. Почему-то в голове вырисовался образ беспорядочно летящих адептов на мечах. Они постоянно меняли траекторию, обгоняя друг друга, резвясь и играясь. Ветер развивал многослойные одежды, острое оружие со свистом рассекало шаловливого хозяина небес, пугая птиц и развеивая облака. Но мелодия резко прекратилась и, слегка прокашлявшись, Сычжуй закрыл смущенное лицо руками, сгорая со стыда, согнулся. Он не только допустил несколько ошибок в игре, сфальшивив, что любой с хорошим слухом понял, так еще и подобрал совершенно не ту песню, после которой деве захочется спать.       — П-простите, я ошибся.       Послышались тихие всхлипы и тело адепта задрожало. Он слегка разогнулся, утирая бесконечные слезы рукавами, а они все не кончались и не кончались. Девушка продолжала молчать, да и вообще не подавала никаких признаков жизни, а Сычжуй продолжал плакать. Он впервые за долгое время позволил себе вот так разрыдаться. Чаша его боли переполнилась и теперь все содержимое выливалось наружу. Не смея поднять на нее заплаканный взгляд или хотя бы утешившись потереться об ее ладонь, как это иногда делал Цзинь Лин. Тяжело вздыхая, плакал, говоря что-то невнятное между всхлипами.       — Простите… Я… Очень сильно виноват… Простите… Мне… Очень жаль… Я так хотел быть полезным… Хотел… Что бы во мне не разочаровывались… Всегда старался слушаться, прилежно учился… Что бы меня похвалили, но… Но я всех только подвожу… Я безумно счастлив, что Учитель Вэй вернулся, что все в порядке… Я думал… С вами все тоже обойдется… Старался делать все возможное, но… Но я вас все время подвожу!.. Я даже песню нормально не могу сыграть! Ни на что не годен… простите… Простите мою бесполезность.....       Всхлипы стали постепенно затихать и ночная тишь окутывала все больше и больше, подступая к дереву, под которыми сидели двое. Рука девушки лежала на широкой спине плачущегося адепта, он старался выровнять дыхания и утереть текущие градом слезы. Туман рассеялся, и одинокая полная луна осветила лица бледно-голубым светом. Юноша поднял голову и улыбался, утирая слезы, смотрел на девушку. Ничего нового, он видел это лицо каждый день уже почти два года. Эти голубые, как небо глаза, обрамленные пушистыми ресницами. Шелковистые черные, как ночь, волосы, бледную кожу, что могла посоревноваться с самой луной, тонкие бледно-розовые губы, длинные и тонкие, как у куклы, пальцы и кисти. Хрупкие плечи и ноги, скрытые за несколькими слоями дорогих одежд лилового цвета. Так скучал по высокому и нежному голоску, по ее нахальной и вежливой в то же время манерой речи. Так мечтал вновь услышать ее истерический смех, что так заразителен в своей звонкости. Воочию увидеть, как она прикрывает веером свое лицо, корча за ним гримасы, дразня отца. Держа изящный аксессуар тонкими и бледными руками крепко-крепко. Не этими дрожащимися руками, что не в состоянии самостоятельно держать ложку. Так скучает… Скучает…       — Знаете, — он совсем поднял лицо. Бледно-голубой луч скользнул по его лицу, останавливаясь на радостной улыбки и прикрытых глазах, на ресницах которых все еще блестели капельки хрустала, которые он тщетно пытался стереть. — Вы мне очень нравитесь, дева Цзян… Я вас очень люблю.       Ветер колыхнул в беспорядке лежащие волосы, путая листья и лепестки. Луна избралась в них своими бликами, делая их голубыми или белыми, светящимися или совсем исчезала. Птицы вспорхнули, оставляя за собой лишь шелест крыльев и тихое щебетание. Вода, в водопаде на холодных источниках, с грохотом билась друг о друга, а где-то вдали одинокие адепты спешили в свои покои. Двое сидели под деревом. Парнишка глядел на небо, на его ресницах блестел хрусталь, а в глазах застыла боль и некое облегчение от высказанного. Девушка же…       — Я… Знаю…