Сандаловая мелодия эрху

      — Ч-что?!       Парнишка секундно впал в ступор, смотря на улыбающееся лицо девы. Она не выглядела настолько больной, как раньше, глаза блестели, бледность кожи приобретала аристократическую бледность, что на долго была сменена болезненной бледностью. А улыбка, такая теплая и нежная с ноткой хитрости и озорливости. Давненько, давненько.       — А? А? А-а-а?! К-как?! Когда? Насколько до… — он крутил руками, пытаясь прийти в себя.       — М… Месяц или два?.. Где-то так, — Юминг продолжала улыбаться, слегка насмехаясь над сложившейся ситуацией.       — Но… Но почему вы ничего не сказали?! Зачем столько притворялись?!       — Зачем… — она призадумалась, подперев подбородок рукой. В голове промелькнул образ плачущего Сычжуя и дева, мотнув головой, вздохнула. — На деле было просто стыдно.       — Стыдно?       Он наклонился, смотря в глаза, это было неожиданно, расстояние между носом составляло около трех сантиметров и, покрывшись краской, дева уткнулась в колени. В голове пронесся образ того, как он ее кормил, как водил под руку, разговаривал, не получая ответа, заботился о ней и вновь мелькнуло на секунду его заплаканное лицо, в груди что-то сжалось. Ну не скажет же, что ей понравилось играть больную и получать заботу, о ней с детства никто не заботился и это было довольно приятно, да и заботился о ней сам Сычжуй…       — Да, я не могла нормально говорить и сейчас проблемы с произношением есть, вот видишь, поэтому мне было стыдно с тобой говорить, но между прочим я подавала знаки того, что я как бы головою тут, — частично это правда, она действительно плохо говорила, но это не вся правда.       — Какие например?       — Вы все Лани недогадливые и простодушные, уверена, дядя Вэй давно догадался. Взять хотя бы позавчера. (забыла сказать, прошло несколько дней с встречи Вэя и Юминг) Ты все добавлял и добавлял сахара, а он и так был ужасно сладкий, а сказать-то я не могу, хоть и приходилось корчиться и пить, руки-то разжать не получается…       — Простите…       — Да ладно, в этом нет твоей вины.       — Простите…       — Я же сказала в этом нет…       Она повернулась в его сторону всем телом и в этот морозный вечер ее обдало таким жаром, что это тепло за всю жизнь забыть не получится. Сычжуй прижимал ее к себе, плакал и просил прощения, Сандаловая дева гладила его по спине и макушке. Он обнимал ее все сильнее и сильнее, будто желал убедиться, права ли это она? Так крепко, что еще чуть-чуть и ее фарфоровое тело рассыплется на миллиарды тончайших осколков. Кости слегка похрустывали, но дева не обращала внимания, давненько никто не мог обнять ее с такой силой, что аж кости затрещали. Приятная боль. Он все плакал и плакал, оставляя мокрые следы на его верхнем одеянии, что дал перед этим ей, дабы так не простудилась.       — Дева Цзян! Дева Цзян! Простите меня, прошу!       — Тише, тише. Не знала, что ты так любишь поплакать.       Спустя несколько минут после очередных рыданий, Сычжуй наконец успокоился и, отцепившись от Цзян Юминг, слегка отодвинулся, смущенно смотря на свои колени. Дева слегка посмеивалась, трогая дрожащим руками гуцинь.       — Так что ты там говорил? Я тебе нравлюсь? Ты меня любишь? — он еще сильнее залился краской до кончиков ушей и совсем уткнулся в колени, прикрывая руками пылающее лицо, которое не успевал студить холодный осенний ветер.       — Простите… Я не хотел…       — Да ладно, это и так слишком очевидно.       — Очевидно?! — он резко поднялся и, столкнувшись с ее носом, вопросительно смотрел в ее глаза. На щечках Юминг тоже появился румянец и она, мигом отодвинувшись, укуталась поглубже в одолженные ей одежды.       — Да, очевидно, хоть и не так сильно, как с господином Цзинъи и другими молодыми господами…       — П-понятно… А?.. Как ваши руки? — красноватый оттенок почти спал с его лица, поэтому отрезвевший разум выдал первую попавшуюся волновавшую его мысль. Девушка повернула голову вперед, смотря на забинтованные кисти. Они знатно так потрясывались поэтому, томно вздохнув и подняв глаза, она лишь помотала головой.       Вечер прояснился, вся туманность окончательно сошла на нет и, наигравшись вдоволь, луна продолжила одиноко освещать свои владения, ругаясь на звезды за их бледность и несерьезное отношение к работе. Они же звезды, ну как так? Ах, как же был бы кстати сильный моросящий дождь, что смоет, заляпанные грязными руками, стекла, позволив огонечкам, небесным алмазам, сиять так же ярко и неповторимо, преодолевая десятки световых лет, ломая все законы логики и понятий, проходя сквозь время, о чем мечтают многие люди. Прекрасный дождик, который сможет смыть это жуткое и неуютное признание, возможно вернув все как было. Но несмотря ни на что Сычжуй счастлив, счастлив, что дорогая дева Цзян наконец с ними. Может радостно улыбаться, раскалывать людей, как орешки, и, насмехаясь в душе, колко шутить. Может вот так сесть и спокойно поговорить и при этом получить ответ нежным и теперь уже родным голосом. Видеть ее полные жизни небесно-голубые глаза и ярко-звездную улыбку…       Дева, слегка опираясь дрожащими рукам о ствол дерева, сняла с себя белые одежды и, повесив их на голову мужчины, гордой походкой Главы Юньмэн Цзяна зашагала к бамбуковому жилищу, не обращая внимания на вопросы торопящегося за ней адепта, что на ходу поднимался и, спеша за ней, натягивал верхние одежды. Их встречали две радостные служанки с красными фонариками, что, плача от счастья, позже сразу отправились докладывать Главе Ордена, о великом чуде.

***

      Быстро же разлетаются новости в Поднебесной… Хотя по скорости распространения этих новостей можно смело сказать, что дочь для Главы Цзян самое, что дорогое в этом мире. По другому объяснить его появление на чаепитие с Вэй Ином, что стало традицией после ее переезда в Облачные Глубины.       Гордо и слегка пошатываясь, Саньду Шеншоу прошел под дерево и молча уселся за каменный стол. Он не проронил даже малейшей фразочки, даже когда Вэй Ин пытался его задеть, выдавая колкие фразочки. Цзян Чэн молча смотрел на дочь, ловя каждый наклон головы, мягкую улыбку, звонкий смех, смотря на то, как тяжело давалось ей держать чашку, как потрясывались ее руки. Больно… Но смотря, как просто она излучает пурпурность, не хуже его дорогого друга, на язык не лезли нужные слова. Ему вообще не хотелось ничего говорить, взять на руки этот маленький серенький комочек с пронзительными голубыми, как сами небеса, глазками. Ту маленькую девочку, что когда-то забрал к себе.       Как Ваньинь вообще решился на подобное, он не помнит, единственное, что осталось в туманном разуме, это огромное желание вырвать ненавистные глаза и мягкое тепло на груди, после которого весь ужас отступил и хотелось плакать и плакать без причин и всяких границ. Прижимать это тепло к груди сильнее и просто плакать. Насколько же мягким на самом деле может быть Глава Цзян.       Пурпурный (а какой еще?) Сичэнь сидел рядом и, посмеиваясь, попивал чай. Он первым отправил письмо Цзян Чэну и вот через день в ворота Гусу ворвался Саньду Шеншоу собственной персоной. Правда, в отличие от первого раза, он вел себя относительно тихо. Не кричал, не хотел выплеснуть свой гнев. Просто вбежал в ворота, так что адепты и понять ничего не могли и стремительно бегали по всей резиденции. Ну, а что еще будет делать статный мужчина в самом расцвете сил?       — Ты… — наконец выдавил он, прокручивая пальцем по каёмочке чашки. — Хочешь вернуться домой?       Дева удивилась и, слегка отпрыгнула от неожиданности, ведь отец все то время молчал, не издавая ни звука, и вдруг почти шепотом все же выдавил из себя целое предложение. За столом повисла мертвецки тихая обстановка. И нет, не как на обычном кладбище в Поднебесной, где бушуют мертвецы, жалуясь на мертвую атмосферу, а просто тишину, как на похоронах. Гнетущую, а настолько, что прервать ее могут лишь природное шелестения листьев, легкий соловьиный свист и биения живых сердец. Пусть у Юминг не такой хороший слух, как у ее отца и сидящих подле заклинателей, но все же ей чудилось биение их сердец. Она расслаблено вздохнула, опустив чашку от губ, и, подняв глаза на отца, нежно улыбнулась.       — А как иначе? Мы не виделись уже два года, столько всего пропустили. Ты же, — она наклонила голову на бок и, прикрыв безгранные очи ярко, как солнышко Вэй Ин, улыбнулась. — Заберешь меня домой, папа?       Он не удержался и его хмурое лицо просветила улыбка.       — В чае случаем ничего не было? — шепнул Старейшина супругу. На что тот отрицательно помахал головой. — Тогда почему мне кажется, будто Цзян Чэн улыбается?       — Придурок, совсем жизнь не дорога? Я ж тебя сейчас убью! И на этот раз навсегда!       — Ой-ой-ой, ты не первый, кто подобное говорит, можешь не стараться, уже в который раз пытаешься. — Вэй Усянь!       — Все-все! Не надо вставать, я понял-понял, мои ноги мне еще дороги!       Дева смеялась, прикрывая дрожащим рукавом бледно-розовые тонкие губы. Сычжуй смотрел на нее слегка грустным взглядом, улыбаясь так же, как обычно. От слов девы в груди что-то сжалось и опустело. Какое странное чувство…       В тот же вечер Цзян Юминг и Цзян Чэн покинули Облачные Глубины. Ну, а зачем еще оставаться в этой пропахшей правилами и лекарственными травами горной местности? Лотосы, вот какой запах желала почувствовать дева. Съесть суп с семенами и свиными ребрышками, поговорить с «Синицей» и рыбками, столько всего рассказать отцу. Обнять братца А-Лина, что наверняка уже выплакал все глаза, виня себя в происходящем, увидеть добрую улыбку Ши-Ши. Ши-Ши, точно.       Дева раскрыла шкаф, в которую положили большую фарфоровую куклу, так как служанки не позволяли ей собирать вещи самой, суетясь и укладывая одежды и другие предметы, она грустно улыбнулась, проведя дрожащей рукой по разбитой эрху, то прекрасными, блестящими черными обломками лежали около куклы. Играть она больше не сможет, это точно, но смотреть на дорогого друга, с которым провели столько времени вместе и что поддерживал в трудный час, было больно. Она взяла его в руки вместе с куклой и вышла на улицу к отцу, что уже ждал.       — Можешь узнать у мастера, можно хоть как-то ее восстановить?       — Хорошо. Прибудем в Пристань, сразу пошлю кого-то узнать. Пойдем?       — Мне надо попрощаться кое с кем.       — С Вэй Ином?       — Дядя Вэй, в том числе.       — У тебя двадцать минут, не успеешь потащу силой, — он улыбнулся, наклоняясь на уровень ее глаз (185! 148!). — За шиворот.       — Ладно-ладно, я поняла, не справлюсь за двадцать минут то те, с кем попрощаться не успели, даже не узнают, что мы уехали сегодня.       Юминг всучила ему огромную фарфоровую куклу, что держала в руках, и, маша, бежала в сторону персикового дерева. Но как на зло Юаня там не оказалось. Зато был Цзинъи. А-Ю мягко улыбнулась, присаживаясь рядом, парнишка кивнув в ответ и тоже растянул свои губы в нежной полуулыбке.       — Я сейчас уезжаю.       — Уже? Я думал Глава Цзян соизволит остаться на несколько дней. Значит это прощание?       — Думаю, да.       — Не мне об этом стоит говорить… Но, я знаю что станет только хуже, — он уверенно на нее посмотрел и серьезно изрек. — Сычжуй вас любит.       — Я знаю.       — Он вам сказал?       — Это было очевидно. Его мимика рядом со мной, жесты, разговоры, румянец, ну это правда очевидно! И да, он мне сказал.       — А вы что? Вы ему отказали?       — Я как-то быстро перевела тему, он и не хотел мне признаваться, было сказано не эмоциях. Я… не смогла бы ответить…       — Понятно, ну значит вам надо скорее его найти, ведь можете и не успеть даже попрощаться.       — Ты слышал наш разговор с отцом?       — У меня превосходный слух, а у Главы Цзян громкий голос, — он поднял указательный палец вверх и улыбнулся. — Идите.       Его пришлось искать долго. Юминг боялась, что время данное ей отцом кончится, и так, и не найдя, его она уедет. Но этого не произошло, чему дева несказанно рада.       Холодные воды шумели, листья развивались на ветру, кружась падали на водяную гладь, а Лань Сычжуй сидел подле пруда и, смотря в его глубины, о чем-то задумался.       — Господин Сычжуй! Вот вы где!       — Дева Цзян…       — Я хотела сказать…       — Что вы уезжаете и теперь неизвестно, когда вновь посетите Гусу.       — Верно.       Он опустил голову, а дева топталась на месте, не решаясь ни добавить, ни уйти. Выглядело со стороны это конечно забавно, Вэй Ин по крайней мере был в этом убежден. Он сидел в кустах вместе с Лань Чжанем и хрустел яблоком (без понятия растут ли там семечки). Кажется, кусты стали с этими двумя прохвостами одним целым. Еще немного и оба мужчины покроются листвой и одеревенеют. Они затаили дыхания в ожидании знатного представления.       — Но ты можешь приезжать в Пристань. Будешь желанным гостем!       — Глава Цзян меня не жалует, — помотал головой адепта.       — Если приедешь ко мне, отец и слова не скажет, я обещаю.       — Что может заставить вас остаться?! — он наконец повернулся к ней лицом, слез или даже следов от них видно не было, но по шмыганью носом можно вполне понять, он держится, дабы не заплакать. Юань схватил ее за дрожащие руки, умоляюще смотря в глаза, как щенок, прося остаться. — Как я могу убедить вас не покидать меня?!       Она опешила, смотря ему в глаза, потом на руки. На щечках заиграл легкий румянец и, мягко улыбнувшись, завидев отца, она произнесла.       — Позови меня замуж, — и хихикнув побежала к отцу, махая, остолбеневшему и похожему на острый перец чили, Сычжую и невероятно радостным и удивленным Лань Чжаню и Вэй Ину.       — Дядя Вэй, приезжайте к нам!       — Обязательно, Ласточка, — он махал и улыбался, пытаясь переварить все, что увидел. Правда Сычжую придется переваривать намного больше.