До Луны и обратно

      2070 год                     В клубе было дымно, душно и весело. Гремела музыка – очередная группа раскачивала танцпол. Толпа орала, волосатый вокалист мимо нот подвывал гитарному соло и колотил микрофонной стойкой о сцену.       Джей Би, работая локтями, пробирался через толпу, иногда останавливаясь, приподнимаясь на цыпочки и вертя головой в разные стороны. Он искал Молли. Но Молли не было.       Немного расстроившись, он пересек зал и уселся за барной стойкой.       Пожилой бармен молча поставил перед ним пиво и кружку.       — Сидни сегодня не в духе, — сообщил он.       — Дерьмово, — сказал Джей Би, сжимая холодную бутылку.       По его виску, неприятно щекоча, стекала капля пота, он вытер ее рукавом и выдохнул.       Это было их четвертое выступление в этом клубе. В общем-то, выступление неплохое, но могло быть и лучше, если б не Патрик, который накануне надрался сильнее обычного. Если Сидни и правда не в духе, то хрен им, а не контракт после такой вот лажи. А контракт, черт возьми, нужен был позарез.       — Что у него стряслось? — спросил Джей Би, открывая бутылку.       — Ну... — бармен поглядел по сторонам и понизил голос до едва слышного шепота. — Только никому, хорошо? Карен в последнее время бесится, словно сука, и не дает ему, ушла спать в гостевую спальню, можешь представить? Любой на его месте был бы не в духе.       — Откуда узнал? — удивился Джей Би.       — Шейла сказала, они же общаются в клинике. Только тс-с.       Джей Би кивнул, сделал большой глоток. Пиво холодом обожгло горло.       — Застукала Сидни с кем-то?       — Нет, ты чего, — помотал головой бармен. — Он порядочный, он же за ней три года таскался, не ел, не пил.       — Ага, — протянул Джей Би, улыбаясь, — и даже не похудел.       — Ой, не хочешь – не слушай, — обиделся бармен.       — Ладно, — Джей Би примирительно улыбнулся. — Продолжай.       Сидеть одному за стойкой и молча пить пиво ему не хотелось. В голову тут же лезли невеселые мысли. А так хоть сплетни послушает.       — В общем, тут дело такое, — с азартом продолжил бармен, — Сидни хочет ребеночка, а Карен... Она, понимаешь, долго лечится и ничего. Не может она. Он ее там по-всякому... ну того. И впустую.       — Не повезло.       — Вроде того. Но, погоди, ты ж главного не знаешь. Это просто гвоздь всей программы! — бармен заговорщицки подмигнул и ненадолго отошел, принимая заказ у парня в шляпе.       Джей Би огляделся: его ребята как в воду канули.       «Черти поганые, — подумал он, — наверняка вовсю бухают в гримерке».       Группа на сцене играла медляк, над танцполом вспыхивали огни зажигалок, а у столиков топтались пары, тесно прижавшись друг к другу.       «Так себе рок-н-ролл, — хмыкнул Джей Би. — Дилетанты».       — Ну так слушай, — продолжил бармен, расправляя смятые баксы. — Шейла моя проверила очередные анализы Карен, и тут на тебе! В общем, она беременна!       — Шейла?       — Да чем ты слушаешь? — возмутился бармен. — Карен! Чудо какое-то, можешь себе представить?       — Ну да, — усмехнулся Джей Би. Он даже в детстве искренне сомневался, что всемогущее существо на небесах интересовали такие мелочи. С чудесами у него были особые отношения. Сам он был точно таким же чудом. Его родители долго таскались по разным приходам разных церквей, в надежде, что Господь пошлет им ребенка. И однажды он все же появился на свет, а сдуревшие от счастья родители называли его не иначе как «сын Иисуса».       Джей Би передернул плечами.       — Так, а чего тогда Сидни не в духе? — вяло спросил он. Этот разговор перестал ему нравиться. Шли бы они к черту, все эти «чудеса».       — Не знает он. И Карен еще не знает! Шейла пыталась до нее дозвониться, но, оказывается, та укатила по делам в Миннесоту и вернется завтра. Вот радости будет!       Джей Би краем глаза заметил Патрика и отодвинул пустую бутылку.       — На, держи, — он кинул пятерку на стойку и поспешил вслед за гитаристом.                     Джей Би докуривал уже третью сигарету. Над головой у него сияло небо, усыпанное яркими созвездиями, где-то в темноте величественного космоса неслись невидимые глазу планеты и астероиды, а он стоял и ждал, пока Патрик проблюется в мусорный бак.       — Ну ты и козел, — сказал Джей Би.       — Да ладно тебе. — Патрик вытер рукавом кожаной куртки перепачканный рот. — Не загоняйся, чел. Вот Молли понравилось.       — Само собой, — хмыкнул Джей Би. Молли всегда все нравилось, она таскалась на все их концерты и была самой преданной поклонницей. Но Джей Би втайне мечтал, чтобы Молли замечала только его. — Но контракт продлевает Сидни.       — Придурок этот Сидни. — Патрик закашлялся.       — Вот пойди к нему и скажи об этом.       — Ой, брось. Джей Би, почему ты всегда такой скучный? Ты вообще веселиться умеешь? Я соло слабал просто божественно, — последнее слово он произнес по слогам, и изобразил игру на гитаре, тряся головой в такт воображаемому ритму. — Черт, опять замутило.       Джей Би вздохнул.       — Я не скучный и, конечно же, я за веселье. Но когда ты то и дело роняешь медиаторы и сбиваешься с темпа это вообще ни хрена не весело.       — А Молли...       — Заткнись, — попросил Джей Би.       В пьяных глазах Патрика промелькнули недобрые искры.       — Знаешь что, козел, — он уцепился за куртку Джея Би и рванул ее на себя, дыхнув в лицо перегаром, куревом и еще бог знает чем, — какого хрена ты мне указываешь? Кто ты вообще такой? Иди с баптистами пой, умник. Мне фиолетово, что фаны по тебе кипятком ссут, артистичный ты наш. Это моя группа, моя, усёк?       Джей Би брезгливо отцепил Патрика и оттолкнул его от себя. Толчок был слабый, но Патрик едва удержался на ногах.       — Сам тогда говори с Сидни, — сказал Джей Би. — А я пошел.       Настроение Патрика качнулось как маятник. Он тут же съежился и жалобно заглянул Джею Би в глаза.       — Дружище, ты же видишь, я не могу, — захныкал он, — я ничтожество... я слабый... Колин вообще ни фига не дипломат, а Уолтер уже в говно. Выручай... Я, честное слово, перед концертом больше не буду, — заскулил Патрик, пытаясь перекреститься. — Честное слово... Просто поверь...       Джей Би снова вздохнул. Если бы дело касалось одного Патрика, он бы послал все на хрен. И черт с ним, с великим искусством, все это чушь.Ради искусства можно бесконечно пробовать заново, но группа начала приносить хоть какие-то деньги, и других способов не сдохнуть с голоду он пока не видел.       — Хрен с тобой, — тихо сказал Джей Би.                     Сидни сидел на диване в вип-зоне в полном одиночестве. Компанию ему составляли только пустые бутылки.       Сидни было за сорок, и сейчас он выглядел особенно плохо: не спасал даже модный прикид и подкрученные молодежные усики, едва тронутые сединой. Впрочем, молодёжными они считались явно не в этом десятилетии.       В вип-зоне было мало народу. Обычно здесь тусовались парочки, готовые переплачивать за возможность потискаться на мягких диванах, но сегодняшним вечером парочки тискались на танцполе. Сегодняшним вечером вип-зону предпочитали унылые одинокие джентльмены почтенного возраста, уставшие от дыма и шума. И парень в шляпе, которого Джей Би уже видел за стойкой.       — Привет, — сказал Джей Би, занимая место напротив Сидни.       — Привет, — буркнул Сидни, не подняв головы. — Если ты насчёт контракта, то шёл бы ты в жопу.       — Зря ты так, — помолчав, ответил Джей Би.       — Да мне насрать.       — Нам очень нужен этот контракт, Сидни.       — Ты глухой? — проворчал Сидни и повторил громче: — Насрать.       Джей Би забарабанил пальцами по столу.       — Мы нужны тебе.       — Да? Тогда почему не я сейчас тебя достаю, а наоборот?       Джей Би скривился.       — Без хороших музыкантов твой клуб скоро загнется. Время сейчас неспокойное, надо держать своего клиента за жабры, чтобы никуда не свалил. Нашу группу любят, мы собираем по двести-триста человек за вечер, и ты это знаешь. А скоро будем собирать ещё больше.       Сидни поднял на него красные тусклые глаза, усмехнулся.       — Ты что, пророк? Будущее видишь?       Джей Би пожал плечами:       — Типа того.       Сидни захохотал. Парень в шляпе покосился в их сторону.       — Тогда скажи мне, пророк хренов, что меня ждёт?       Джей Би снова застучал пальцами. Нормальные доводы Сидни совершенно не трогали.       «Плохо дело, — подумал Джей Би, — довела старика Карен».       Нужно было что-то срочно придумать. Бармен, старый сплетник, конечно, просил его ничего никому не рассказывать. Сплетники всегда просят об этом, видимо, боятся конкуренции. Но, в конце концов, Сидни скоро и сам об этом узнает.       «Да черт бы их всех побрал, старых козлов, — мысленно выругался Джей Би, «Иисусов сын». — Группу надо спасать».       — Дай руку, — повелительно сказал он.       — Что?       — Руку дай. Мне нужен контакт.       Сидни посмотрел на него как на полного идиота.       — Парень, ты чокнулся?       — У меня бывают видения, — понизил голос Джей Би.       Он представил, что стоит на сцене и сейчас ему нужно войти в образ для исполнения минорной «Детки для Люцифера». Мрачной, но довольно сырой композиции. Хорошим в ней был только речитатив на проигрыше, жуткий такой, инфернальный. Его Джей Би отрабатывал на ура.       Только сейчас зритель был всего один, он сидел перед ним, и не было темного зала.       — Я и правда кое-что вижу, Сидни, чувствую, настолько же ясно, насколько ты сейчас чувствуешь свою боль. Боль гложет тебя, Сидни, высасывает жизнь изнутри...       На слове «жизнь» Сидни на секунду отвёл взгляд, и Джей Би понял, что движется в верном направлении.       — Как часто в последнее время, не находя покоя в привычных вещах, ты думаешь о том, что все зря? Пьёшь и считаешь дни. Много пьёшь. Думаешь о смерти. Терзаешься одиночеством. Спишь в холодной постели. Почему в холодной? Где же твоя жена? Она тебе изменяет? Ты думаешь, что она тебе изменяет. Ты представляешь, как она забавляется с кем-то молодым и сильным, и поэтому тебя отвергает...       Сидни поёжился. Уставился круглыми глазами на Джея Би, вцепился побелевшими пальцами в столешницу.       — Что ты несёшь? — пробормотал он. — Откуда ты это узнал?       — Руку, — властно приказал Джей Би.       «Да, — подумал он, — сейчас бы тревожное басовое соло Уолтера в качестве аккомпанемента».       Сидни повиновался, протянул ему напряжённую руку.       Джей Би закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, расправляя плечи. Подобные шоу он видел в детстве, их очень любили смотреть по ТВ его родители. Фокусы для не очень умных людей. Наивных людей. Отчаявшихся людей. Сидни был идеальным клиентом.       Джей Би поводил пальцами по его ладони, а потом стиснул ее, запрокинул голову и тяжело задышал.       — Мужчина, я вижу мужчину, — быстро заговорил он, чувствуя, как ещё больше напрягается Сидни. — Мужчина и Карен. Вместе. Он трогает губами ее грудь... Карен кричит. Ей больно. Мужчина делает ей больно. Она мечется на постели. Кричит все громче. Ей очень больно. Белые простыни, свет... Это больница. Мужчина тоже в больнице. Нет! Не мужчина. Это мальчик. Ребёнок. Младенец на руках Карен. Она качает его. И поёт тихо-тихо... Поёт... Что-то знакомое.       Джей Би промычал с десяток нот колыбельной и умолк, затем поморгал и сказал, глядя прямо в глаза бледному и совершенно трезвому Сидни:       — Карен беременна.       Он вытер пот со лба: представление его утомило. Джей Би так хорошо, так детально вообразил себе обрывочные картинки, что едва сам не поверил, будто на самом деле их видел.       — Уф, — выдохнул он. — Эти практики... очень выматывают.       Сидни молча встал и на негнущихся ногах вышел прочь. Джей Би не стал его останавливать.                     Следующим вечером Сидни положил перед ним на стойку подписанный контракт. Глаза у него странно блестели. И когда Джей Би протянул ему руку, чтобы закрепить договор рукопожатием, Сидни шарахнулся от него, как от чумного, и быстро ушёл.       — Нет пророка в своём отечестве, — усмехнулись рядом.       Джей Би повернулся. Слева от него на соседнем стуле сидел вчерашний парень в шляпе. Шляпу он галантно приподнял в знак приветствия.       — Поздравляю с контрактом, — продолжил он. — Предлагаю это отметить.       — Ты все слышал, — догадался Джей Би.       — Именно так. Прошу прощения, что не отблагодарил артиста аплодисментами и овациями. Решил, что случай не подходящий.       — Да уж, — мрачно сказал Джей Би. — С детства мне твердили, что обманывать людей нехорошо.       Парень в шляпе засмеялся, кивнул бармену, требуя повторить, и испытующе подглядел на Джея Би.       — Гораздо хуже, когда хороший обман так плохо оценивают. — Он постучал согнутым пальцем по сумме в контракте. — Я могу предложить тебе кое-что поинтересней, лапуля. Скажем, для начала, на пару нулей. Талант надо не обижать, а кормить, растить и лелеять.       Парень в шляпе широко улыбнулся, расстегнул пуговицу вельветового пиджака и протянул для приветствия тонкую белую руку.       — Энтони Роч, — важно сказал он, — будем знакомы.                     2273 год                     Крис Хеверсем не торопился домой. Он задержался у терминала, мучительно сочиняя очередное прошение Смотрителю. Список необходимых комплектующих был большой, а бюджет очень маленький, и Крису приходилось вычёркивать строчку за строчкой, увеличивая к каждому оставшемуся пункту параграф обоснования.       Закончив, Крис, как обычно, стал обходить владения.       В реакторной над пультом висел стойкий запах только что выкуренной сигареты.       Крис терпеть не мог запаха табака и ненавидел, когда здесь – в сердце Убежища 34 – шарахались посторонние.       Он недовольно вздохнул и проверил показания на приборной панели. Все было в норме – реактор работал в штатном режиме.       «Удивительно», — мрачно подумал Крис.       Все было в норме, кроме одного – из комнаты, смежной с комнатой наблюдения, доносились громкие голоса и смех.       Крис, борясь с нахлынувшим раздражением и желанием ворваться и разнести к чертовой матери это скопище безответственных лодырей, остановился в дверях.       Он увидел компанию из четырёх человек, четвёртым был его ассистент, Донни Стоун. Он сидел на столе, опустив ноги в тяжёлых форменных ботинках на стул, курил и, попивая газировку, весело болтал с приятелями, которые никакого отношения не имели к реакторной. Приятели пили пиво.       — Будут пушки – будет свобода, — сказал один, делая вид, что целится в стену.       — Да, — поддержал другой. — Одного без другого и быть не может.       — И хрена с два смотритель будет указывать, что нам делать и как нам жить, — сказал третий, глупо хихикая.       Донни тоже собрался поделиться мыслями по этой теме, но взгляд его внезапно уткнулся в начальника. Сигарета упала на пол.       — Вон, — коротко сказал Крис.       Все четверо, как по команде, вскочили, вытянулись, словно на построении в спортзале, уставились круглыми замутнёнными страхом глазами.       — Вон, — повторил Крис и сурово указал пальцем на Донни, — кроме тебя, болван.       Донни внезапно съежился, и вид его стал глупым и жалким. Он ожидал головомойки, но Крис только вздохнул и вернулся к пульту.       Крис не видел смысла в нравоучениях. Донни был, в общем-то, парнем способным, просто не старался, не увлекался, не горел. Ему была по душе только бесполезная болтовня с друзьями и пушки.       «Как будто на них свет клином сошёлся, — думал Крис. — Как будто обладание заветным оружием тут же решит проблемы энергоснабжения, воды, еды и вечного перенаселения».       Донни и не мог быть другим, потому что почти все вокруг были такие, как Донни. А другие – люди Смотрителя, по мнению Криса, тоже были не лучше. Их не меньше волновало оружие, но только они считали его проблемой.       Крис Хеверсем считал проблемой реактор – старый, изношенный, с вечно забивающимися фильтрами для очистки воды, с хреново работающей противорадиационной защитой. Именно это и волновало его больше всего остального.       Поэтому однажды на очередном общем собрании, на котором, конечно же, снова без умолку талдычили о праве каждого носить с собой пушку, Крис неожиданно поднялся и предложил Смотрителю открыть чёртову оружейную, чтобы энтузиасты, наконец-то, радостно перестреляли друг друга.       Ему тогда показалось, что жители впервые узнали о его существовании.       Крису было всего тридцать, но иногда он чувствовал себя стариком. Не по годам быстро редеющие волосы не добавляли ему красоты, а вечно хмурое лицо – обаяния. В тридцать он уже не горел, не пылал, студенческий блеск в его глазах быстро потух, но все же он старательно и ответственно делал свою работу. Иногда ему казалось, что он единственный делал свою работу. Только почему-то никто этого не замечал.       — Нужно будет поменять фильтры, — сказал он Донни, не оборачиваясь. — И напиши отчёт о распределении мощностей. Оставь на моем столе, утром приду – проверю.       Донни, с видом человека раскаявшегося, но так и не постигшего в полной мере своей вины, кивнул, уставившись в пол.       Крис вяло махнул рукой и вышел.       Он неспеша прошёл на жилой уровень, постоял у аппарата с газировкой, раздумывая, насколько он хочет пить, и попытался просунуть монетку в щель монетоприемника. У него ничего не вышло, потому что щель была залеплена жвачкой.       Крис ругнулся – теперь ему здорово захотелось пить – и вернул монету в карман.       Из-за угла послышался детский смешок. Потом ещё один.       Навстречу Крису выпорхнула стайка смеющихся ребятишек. Пробежав мимо него, они замедлились, и подражая походке взрослых, кривляясь, стали напевать детскую песенку. Только слова у неё были другие:       — Кто в реакторной сидит,       Тот лысеет и смердит.       Гули-гули-гули       Мы тебя надули.       Они видимо знали, что Крис не побежит за ними, не задаст трепку, не пойдёт жаловаться родителям. Крису было плевать. Он просто видел в них будущих Донни Стоунов, и это его огорчало.                     Бетти сидела у зеркала и расчесывала мокрые волосы.       — Опять перебои с горячей водой, — вместо приветствия пожаловалась она.       Крис пожал плечами, взял с тумбочки книгу и с утра недопитую ядер-колу и сел в кресло. Сделав глоток, он с отвращением поставил чашку на место.       — Рейчел сегодня весь день нудила, — вздохнула Бетти. — Говорит, если опять ограничат рождаемость, мы останемся без работы. Она, конечно, имела ввиду себя. Если честно, я бы ее хоть завтра уволила. Она такая растяпа.       Крис снова пожал плечами.       Бетти работала нянечкой в ясельной группе. Крупная, с мягкими чертами лица, округлыми плечами и большой широкой грудью, она идеально вписывалась в образ нянечки с довоенных пособий. Крис всегда удивлялся, как Бетти могла работать с детьми, если детей она не любила. А он иногда думал о них. Думал, что воспитал бы их совсем по-другому.       — Ты слушаешь меня? — спросила Бетти, недовольно глядя на его отражение в зеркале.       — Слушаю, — ответил Крис, хоть на самом деле не слушал.       — Врешь, — сказала она. — Так вот я подумала, если на выходных мы пойдём к Бритчерам, тебе следует на этот раз не молчать, а высказать все, что ты думаешь насчёт... как ты ее называешь?       — Системы водоснабжения?       — Да. Потому что Сэм – близкий к Смотрителю человек, и было бы неплохо, если бы твой проект приняли, и Хеверсемы тоже отметились в Зале славы Убежища.       — Было бы неплохо, если б просто все заработало, — сказал Крис.       Бетти презрительно фыркнула.       — Не обижайся, милый, но ты иногда ужасно бесишь. Эта твоя гордость, твоё тупое упрямство... зацикленность на совершено идиотских вещах! — она с силой провела расчёской по волосам и дернулась от боли, потому что расческа застряла в спутанных прядях. — Черт, Крис! Ну сколько можно быть таким отстраненным от жизни? Ладно, политика тебя не интересует, это я вполне понимаю, для политики ты слишком нелюдимый и недалекий, но остальное? Ты талантливый инженер, а прозябаешь в дурацком реакторе. Ни почета, ни славы, никаких амбиций!       Крис про себя усмехнулся. Какие, к черту, амбиции, когда все трещит по швам, а у людей в головах вместо мозгов плавает крысиное дерьмо? Зачем ему биться головой о стену и что-то кому-то доказывать, если все безнадежно? Какой вообще в этом всем смысл?       — Тебе не надоело жить в этой тесной комнатке, когда у Бритчеров их целых две? — продолжила Бетти. — А что выдающегося сделал Сэм? Ничего. Охмурил дочку смотрителя. А тебе не надоело получать голый оклад и торчать до посинения на работе, пока Салли Флетчер получает доппитание только за то, что спит с начальником склада? Или...       Крис снова перестал ее слушать. Ему надоело. Как же ему все надоело. До этой самой минуты он до конца не осознавал насколько глубоко засели в нем безнадежность и пустота.                     — Ты не любишь меня, — сказала Бетти, когда они лежали в постели, пытаясь заснуть.       — Не люблю, — сказал Крис, закрывая глаза.       Бетти не удивилась, не возмутилась, не отвернулась к стене, не заплакала. Она тоже не любила его, и он это знал давным-давно.       С того самого вечера, когда он увидел ее на вечеринке у старшеклассников, расстроенную и раздраженную от того, что ее отвергли.       Бетти тогда держалась из последних сил, чтоб не расплакаться или не устроить скандал, и увидела Криса. Он не любил вечеринки, он пришел заменить розетку, из-за которой на время умолкла музыка и прервались танцы, а ушел вместе с Бетти. Потому что ей, ладной красотке с чудесными локонами, очень хотелось, чтобы в этот вечер ее любили, а ему, некрасивому нескладному парню, очень давно хотелось любить.       Они поженились довольно скоро, потому что жить поодиночке было совсем тяжело. И все-таки Крис часто чувствовал одиночество.       Вот и сейчас неведомо откуда возникшая тяжесть придавила его.       Он вдруг с отчаянием притянул Бетти к себе, обнял и поцеловал в висок, влажный от волос. Вдохнул запах шампуня, который она любила – с ароматом фиалок и мимозы. Коснулся ее груди.       Она убрала его руку, быстро поцеловала в губы и отвернулась.       — Спокойной ночи, — сказала Бетти.       — Спокойной ночи, — сказал Крис.       Он уже знал, что однажды навсегда покинет Убежище, только не знал, как скоро. И хотел попрощаться.                     2077 год                     Гримёр – хорошенькая девочка с не по возрасту яркими губами – трудилась у зеркала и тихонько щебетала о всякой всячине. Джесси ее не слушал. Белый галогенный свет слепил глаза, поэтому он прикрыл веки и расслабился, погрузившись в полудрёму, чувствуя сквозь неё, как легко порхает кисточка по его лицу.       За стенами гримерки звенели голоса, стучали каблуки и хлопали двери – работники концертного зала совершали последние приготовления перед шоу. Все нервничали, суетились, спешили...       Джесси, как обычно, был совершенно спокоен. Очередное шоу – такое же, как и все предыдущие: заученный сценарий, немного импровизации, свет, улыбки... Публика будет в экстазе. Публика ждёт его, стенает от нетерпения, толпясь у входных дверей, дрожит в предвкушении, просачиваясь в зал по двое, по трое, жадно глядит на закрытый занавес со своих кресел. Публика любит его. Верит в него.       Он звезда. Он словно бы несется сквозь темный космос и озаряет всех своим светом.       — Эй, не спи.       Голос Тони вернул его к реальности.       — Все готово? — спросил Джесси, с неохотой разлепляя глаза.       — Как всегда, — ухмыльнулся Тони и легонько шлёпнул девчонку по заднице, отправляя ее прочь из гримерки.       Тони встал сзади, положил руки на плечи Джесси и заглянул в зеркало, изучая его отражение.       — Хорош, — удовлетворенно заключил он, посмотрел на себя и поправил шляпу. — Впрочем, я тоже. Мы отличная команда, Джесси-Бой.       Джесси тоже так думал. Ему был крайне симпатичен сидящий в кресле мужчина. Гладко выбритое лицо, яркие глаза, ровный тон кожи, идеально уложенные волосы, уверенная улыбка на тонких губах.       — Что там с афишами? — вспомнил он.       — Отправил перепечатывать за счёт типографии. Партия вышла бракованной, а новая будет только к пятнице, — Тони вытащил из портфеля сложенную афишу и развернул ее перед Джесси. — Бракоделы несчастные.       Джесси посмотрел на афишу и скривил губы.       — Лажа какая, — сказал он. — Все лицо засвечено, никуда не годится.       Тони хмыкнул.       — Может, это божественный свет, — нараспев протянул он и с напускной таинственностью пошевелил в воздухе пальцами, изображая сияние.       Джесси фыркнул. Тони отшвырнул афишу в сторону.       — Знаешь, — сказал он, садясь в соседнее кресло, — я тут прикинул, что ещё с десяток-другой шоу, а потом в мире все опять более-менее устаканится, и придётся менять программу.       Джесси недовольно поморщился.       Однако у Тони было просто феноменальное чутьё. Оно приносило хорошие суммы на банковские счета.       Как только ситуация улучшится, и зритель перестанет бояться войны и голода, а такое рано или поздно произойдёт, придётся срочно корректировать духовное меню.       — Есть пожелания? — спросил Тони, катая по ладони блестящий футляр помады.       — Я подумаю, — сказал Джесси.       Тони сощурил глаза, поставил помаду на место и развернулся к партнеру:       — И все же Джесси Хоуп – звучит как дешевая подделка, — заявил он, несмотря на то, что продавали ее за дорого. — Честное слово, до сих пор не могу понять, почему ты не захотел использовать свое настоящее имя.       — И не поймёшь, — сказал Джесси.       Ему нравилась его новая жизнь. Другой он уже не представлял, не хотел. Джесси любил дорогую мебель, сшитые на заказ костюмы, эксклюзивные побрякушки, любил пентхаусы, яркие огни Вегаса, яхты и частные самолёты, любил мчаться с умопомрачительной скоростью по ночному хайвэю... И ненавидел вспоминать себя прежнего.       Тони наигрался с косметикой и встал.       — Слушай, лапуля, некрасиво напоминать, но осталась неделя до конца месяца, — сказал он, — я могу рассчитывать получить денежки к первому ноября?       Джесси нисколько не смутился. Месяц назад он промотал все свои деньги в закрытом клубе и пришлось позаимствовать деньги партнера. Новые поступления он спустил на элитных девочек, надеясь, что Тони забудет. Что такое для него эти жалкие семьдесят тысяч? Мог бы не мелочиться. А теперь придётся залезть на сберегательный счёт. Что означало новые и новые траты. Запустив однажды руку в кормушку, сложно остановиться.       — Я забыл, — соврал он, не моргнув глазом, — завтра выпишу чек.       — Я не тороплю, — криво улыбнулся Тони. — Я просто люблю, когда обо мне не забывают.                     — На, изучай лохов, — Тони всучил ему папку, а сам, чуть отодвинув занавес, заглянул в зрительный зал.       Джесси поправил наушник, спрятанный в ухе, проверил связь. Все работало.       В последнее время ему было лень «изучать лохов» – истории были до зевоты однообразные, а Тони всегда держал руку на пульсе и нашептывал ему в ухо, все, что раскопали его агенты.       — Так, дело плохо, — сказал Тони, — не вижу номера три на месте.       — Номер три, это у нас... — Джесси перелистнул страницы и замер. С фотокарточки на него грустными запавшими глазами смотрела Молли. Та самая Молли.       — А нет, все в порядке, доковыляла.       «Нет, этого не может быть, — с ужасом подумал Джесси, — только не Молли».       Но справа от фотографии было написано «Молли Уилкинсон», а ниже: «неоперабельный периампулярный рак без обструкции выходного отверстия желудка».       — Господи, — пробормотал Джесси, чувствуя, как сцена шатается под ногами. — Господи боже.       Тони быстро сообразил в чем дело. Он поддержал Джесси под локоть и, заставив его обратить на себя внимание, торжественно произнес:       — Не мне тебя учить, ты и сам знаешь, что каждому человеку нужна надежда, друг мой. Для одних надежда – лекарство, для других – утешение. Утешь бедное дитя.       «Какая чушь», — вдруг подумал Джесси.       — Я не могу, — слабо сказал он, внезапно чувствуя тошноту.       Тони строго взглянул ему в глаза:       — Соберись и не хнычь. Отключи голову, понял? Никто не заставлял ее приходить сюда и приносить деньги. Тем более ей они уже не помогут, зато поможет доброе слово. Вот и скажи его. Скажи его всем этим людям, — он постучал по папке, — они хотят услышать то, что можешь сказать только ты. И ненадолго им всем станет лучше. Это хорошее дело, Джесси. Ты и я – хорошие люди. Повтори.       — Хорошие люди... — проговорил Джесси.       Он мог поставить последнее под сомнение, но в остальном Тони был прав.       — Могу врезать, если поможет, — предложил Тони. — Но вообще не с твоим багажом раскисать из-за фифы из прошлого. Прошлое – в прошлом, не забыл?       Джесси встряхнул головой, потер виски.       Эти люди просто покупали надежду. А Джесси Хоуп умел ее продавать.       «Но, черт возьми, Молли...»       Тони улыбнулся и дружески потрепал его по щеке.       — Вот и отлично, лапуля. Порви их всех.       — Блистательный Джесси Хоуп, весь вечер на этой сцене, дамы и господа! Аллилуйя! — прокричал конферансье.       Из динамиков выплеснулся хорал в стиле ритм-энд-блюз, занавес важно разъехался в стороны.       Джесси под приветственные аплодисменты и выкрики шагнул в круг света у микрофона и простер руки к залу, полному сияющих глаз.       — Братья и сестры, — воскликнул он, все еще чувствуя тошноту, сквозь которую пыталось пробиться вдохновение, обычно нисходящее на него вместе с любовью публики, – очистите умы, откройте сердца, распахните души навстречу святому духу!       Белые голуби взвились вверх, и пролетев через зал, скрылись где-то за будкой киномеханика.       — Авва Отче, — нараспев вывел Джесси.       — Авва Отче! — завыли зрители, раскачивая руками.       Ему не нужно было разогревать публику, публика была готова увидеть чудо. Она уже верила каждому слову Джесси Хоупа, и он, оттягивая финальную часть с исцелением, мог нести какую угодно чушь.                     Тони уже ворчал в наушник, а Джесси продолжал вовсю сыпать цитатами из Откровения и Псалмов, перемежая их невпопад. Призывая не бояться того, что надлежит претерпеть, и обещая порадовать долгой жизнью и исцелить все недуги. Предупреждая, что господь обличает и наказывает тех, кого любит, и успокаивая, говоря, что тот же господь даст им силу и благословит миром.       А зрители ловили каждое его слово.       — Завязывай, Джесси-Бой, — зашипел в наушник Тони. — Я не хочу переплачивать за аренду. Начинай работать с лохами.       Дальше оттягивать было нельзя. Джесси вскинул руки, призывая публику к тишине.       Осветитель пустил круг света по залу, и Джесси увидел в партере Молли. Он вздрогнул, встретился с ней глазами и понял, что она его не узнала.       Сцена снова зашаталась у него под ногами, Джесси качнулся вперед, хватаясь за микрофонную стойку. Заморгали слепящие огни рампы, свет, блуждающий по зрительному залу, вильнул в сторону и погас.       Джесси, с трудом устоявший на ногах, обернулся назад, увидел бледного, как смерть, Тони, бегущего к нему за кулисами из подсобки, услышал испуганный шёпот в зале, а потом все здание содрогнулось и обрушилось прямо на них.                     Джесси очнулся. Он ничего не видел из-за пыли и дыма, слышал только звон в ушах и крики о помощи – далёкие, нереальные, как будто через толщу воды.       Он долго не мог подняться – стоял на коленях, согнувшись, и сипло кашлял, пока горло не начало сводить спазмами. А когда наконец встал, машинально отряхнул одежду, что совершенно не помогло. Посмотрел наверх. В проломе над головой зияло неестественно яркое, огненно-красное небо.       «И звезды небесные пали на землю»¹, — подумал Джесси.       Он перевёл взгляд вниз. На месте зрительного зала покоились обломки балок, бетонные плиты, торчала острыми зубьями искорёженная арматура, искрила оборванная проводка.       «Молли», — подумал Джесси.       Он, едва держась на ногах, стал пробираться через завалы, смутно различая чьи-то стоны и плач. Нужно было спешить, найти кого-то, кто сможет помочь, вытащить людей, сотворить чертово чудо.       Всего раз ему показалось, что его зовет Тони. Джесси ускорил шаг.       Он не понимал, почему до сих пор не слышит воя пожарных машин, а только проклятый звон, не понимал, почему до сих пор на завалы не примчались отряды спасателей и полицейских. Он ничего не понимал.       А потом вдруг понял.       «Война», — подумал Джесси.                     На улице творилось безумие.       Пылало небо, носилась пыль, с грохотом рушились остатки высоток. Выли люди, выли сирены, выл ветер.       Паника царила над всеми, кто выжил. Ужас и страх невидимо следовали за ней. Отчаяние нагоняло их с каждым шагом.       Огонь был повсюду. Невыносимый жар окутал землю в конце октября.       Ад преисподний пришёл в движение ради него, чтобы встретить его при входе².       И Джесси Хоуп, оставив надежду, сошёл в него.                     2275 год                     У Криса не было плана, не было цели, не было направления. Он не знал, что будет делать, когда выберется наверх, не знал, что или кто его встретит.       Не встретил никто: только раскалённые солнцем камни, растрескавшаяся земля, сухая трава, ветер и пыль.       И все же Пустошь была живая. В душном воздухе пахло травами, по кустам трещали цикады, а в ярком синем небе кружили птицы. По вечерам, когда духота уступала место прохладе, все вокруг наполнялось многоголосием: в траве стрекотали сверчки, то тут, то там, потявкивали, выбравшись из нор, какие-то странные звери, а на холмах тоскливо завывали койоты.       Но мир наверху был чужой, и Крис вскоре понял, что тоже навсегда останется для него чужаком.       Он совершенно не знал, как тут жить.       Как-то он вышел на довоенную дорогу, забитую искореженными машинами, и несколько часов она вела его на восток, пока не оборвалась у блестящего озера. Озеро было огромным и манило прохладой. Крис постоял на берегу, посмотрел на яркие блики зеркальной глади и следы огромных лап на мокром песке и, грустно вздохнув, повернул обратно.       Ночь он просидел в кузове разбитого грузовика, трясясь от страха: рядом двигалось что-то тяжелое и чем-то клацало по асфальту. Крису представлялся огромный спятивший робот или гигантский паук, но проверить свои догадки он не рискнул.       На следующий день он узнал, что этот конец дороги обрывается вагонным депо, и долго бежал оттуда куда глаза глядят, потому что между вагонами бродили огромные когтистые твари.       Однажды, измученный немилосердно палящим солнцем и очередной бессонной ночью, он нашел пещеру, забрался в нее и заснул до вечера. Сны его были полны отчаяния, а мысли, когда он проснулся, — тревогой. Он развёл костер у входа, съел предпоследнюю банку консервов и долго смотрел на огонь. Воды оставалось всего полбутылки, и он растягивал её как мог, решив, что придётся снова идти к озеру и надеяться, что никакая тварь не утащит его на глубину.       Эйфория от знакомства с новым, прекрасным и неизведанным давно прошла, и сейчас он признал, что совершил ошибку. Но толку от признания не было никакого. Домой он все равно не сможет вернуться – никто ему не откроет. Выход из убежища – это всегда путь в один конец.       Крис обхватил голову руками и тихонько завыл. Ему хотелось, как в детстве, спрятаться под одеялом и горько расплакаться, и долго жалеть самому себя, потому что больше никто не пожалеет.       Он чувствовал себя маленьким, ничтожным и брошенным. По-настоящему одиноким.       Но потом он вдруг осознал, что это чувство не было новым, а значит, по сути, ничего и не изменилось. Поэтому достаточно, как всегда, просто взять себя в руки, отстраниться от никому ненужных эмоций и включить голову.       Он выдохнул.       «Думай», — приказал себе Крис.       У него в рюкзаке, помимо банки консервов, сырных крекеров и остатков воды, лежал кое-какой инструмент, а на шоссе, если как следует поискать, найдется и материал. Он сделает конденсатор для сбора влаги, он сделает ловушки для мелкой дичи, он обустроит эту пещеру в приличное жилье. Он научится жить в этом мире, как когда-то научился многому другому. В конце концов, он талантливый инженер, а не абы кто.                     Ночью его разбудил странный звук. Крис вскочил и прислушался. Сердце его громко стучало как гигантские механические часы.       Что-то скреблось в дальнем углу пещеры. Крис вынул из угасающего костра головешку, несколько раз подул на неё, дождавшись пока она вспыхнет, и осветил темное пространство вокруг себя. Пламя отразилось в чьих-то блестящих глазах. Из черноты на него смотрела гигантская облезлая крыса. Она сидела на его рюкзаке.       Крис вздрогнул, чертыхнулся, попятился, ткнул в её сторону головешкой, надеясь спугнуть.       Крыса оскалилась, демонстрируя большие жёлтые зубы.       — Пошла прочь! — прикрикнул на неё Крис, делая шаг вперёд.       Крыса не сдвинулась с места, но в темноте блеснули ещё глаза. Новые крысы лезли из узкого лаза в конце пещеры.       — Вон отсюда! — закричал Крис. — Пошли вон! Это моя пещера!       Но это была их пещера. Крысы считали его захватчиком и не боялись. Они угрожающе разевали пасти и мелкими шажками подбирались к его рюкзаку.       Крис понял, что проиграл эту схватку, и ему пришлось отступить.       Он побрёл в ночь, залитую призрачным лунным светом, думая о том, что, наверное, скоро умрёт. Если его не прикончат какие-нибудь твари, то за дело возьмутся голод и жажда.       Он надеялся снова выйти на дорогу и дождаться утра в каком-нибудь заброшенном грузовике, но быстро понял, что заблудился. Тогда он просто пошёл вперёд, устало передвигая ноги. Голова раскалывалась, перед глазами плясали круги и сильно хотелось пить.       К концу ночи вдалеке он услышал голос.       «Что есть человек? Что есть у него? — Кто-то пел в предрассветных сумерках. — Без самого себя – он нищий». ³       Крис ускорил шаг.       «Он говорит только то, во что верит, и ни слова от тех, кто лишь пресмыкается перед другими».       Человек, поющий ночью на Пустоши, – скорее всего псих, но это человек, и у него наверняка найдется пара глотков воды.       Когда Крис приблизился, уже другой голос пел совсем другую песню. Это было радио.       «Что ж, — решил Крис, — все равно там, где есть радио, есть и люди».       Он даже не подумал о том, что это могут быть за люди, и захотят ли его принять. Ему так хотелось пить, и он так устал, что связь людей с водой и безопасностью казалась ему абсолютно логичной.       Он остановился перед домом. Дом выглядел нетронутым войной и годами запустения после нее. Новая песня лилась из неплотно прикрытого окна. За потемневшими занавесками Крис различил свет. Сердце его забилось быстрее.       Крис вытер о халат руки, пригладил остатки волос на лысеющей голове и осторожно постучал в дверь.       «Здравствуйте, — мысленно проговаривал он, растягивая потрескавшиеся губы в улыбке, — меня зовут Крис Хеверсем. Я инженер из Убежища».       Он постучал еще раз.       «Здравствуйте. Крис Хеверсем к вашим услугам».       И еще.       «Крис Хеверсем. Из Убежища».       И еще.       «Крис Хеверсем. Это я».       И еще.       «Я – Крис, черт возьми, Хеверсем!»       Он забарабанил в дверь из последних сил.       «Ублюдки».       Он застонал и опустился на землю.       Алое солнце поднималось над Пустошью.       Крис посмотрел на дом, на дверь, на слой пыли перед ней, тронутый только его подошвами, и понял, что в доме никого нет. И не было уже очень и очень давно.       Тяжело вздохнув, он схватился за дверную ручку и встал. Шатаясь, дошёл до приоткрытого окна, поднял раму и, кряхтя, залез внутрь.       А потом подошел к радио и выключил.       Тишина оглушила Криса.       Он стоял посреди гостиной и слышал только стук собственного сердца.Время остановилось здесь двести лет назад: застыло, заснуло глубоким сном. И Крис был первым, кто его потревожил.       Ему казалось, что вот-вот из соседней комнаты выйдут заспанные хозяева и распахнут занавески. А потом она – примется варить кофе на кухне и греть молоко, он – сядет за стол в ожидании завтрака и развернет утреннюю газету, они – станут толкаться друг с другом и таскать конфеты из вазочки.       И, возможно, на ковре на полу в солнечном пятне разляжется старый лохматый пес с впалыми боками.       Крис, обошел гостиную, заглянул в спальню, потом в детскую, открыл дверь ванной и подошел к зеркалу. Стерев с его поверхности пыль, он посмотрел на свое исхудавшее обожженное солнцем лицо, хмурую складку на лбу, запавшие глаза. Он подумал, что раньше это зеркало видело только красивые светлые лица.       Он повернул кран, и трубы откликнулись на это движение. В их проржавевшем нутре заворчала вода и тонкой струйкой полилась в раковину. Крис поднес ладони, умыл лицо. А потом он сбросил с себя одежду и встал под душ.       Он стоял, закрыв глаза, слушая как гудят трубы, как капли воды бегут по его коже и дробно стучат по поддону, как в гостиной снова начинает петь радио, словно бы включенное невидимой призрачной рукой.       Дом возвращался к жизни. И Крис – вместе с ним.                     Он проспал до следующего утра на диване в гостиной. Проснувшись, Крис раздернул шторы, впуская солнечный свет, нашел в кухонном шкафчике макароны и сварил их, добавив разведенную водой порошкообразную томатную пасту.       Затем Крис наполнил ведро, взял тряпку и принялся вытирать пыль. За несколько часов он вычистил и вымыл весь дом, возвращая каждую вещь, которую он брал, на свое законное место. Найдя запасной ключ, он выволок из дома половики и коврики и основательно выбил их, развесив на изгороди. То же самое проделал с вещами из комода и платяного шкафа. К вечеру дом сиял чистотой и свежестью, а Крис, уставший, сидел на диване, чувствуя себя впервые за долгое время кому-то нужным.       И все же ему было грустно.       В корзине для бумаг он нашёл пожелтевший аккуратно вскрытый конверт от компании «Волт-Тек Индастриз».       «Мистеру Т. Пламмеру», – было отпечатано на конверте.       Крис очень хотел узнать, кем были хозяева дома, чем жили, как они выглядели. Два века забвения не пощадили фотографии на стене в гостиной, на прикроватных тумбах в спальне и детской, а его скудного воображения не доставало, чтобы представить их.       Книги по гидростатике и гидродинамике говорили ему, что мистер Т. Пламмер, возможно, был инженером на дамбе Гувера, но инженером вполне могла оказаться и миссис Т. Пламмер. А может быть, и они оба. И, конечно же, они любили друг друга.       Иначе и быть не могло: весь дом был пропитан любовью.       Вечерами мистер и миссис Пламмер сидели на этом самом диване, о чем-то тихо беседуя, а две чудесные милые девочки играли в детской с опрятными куклами, поили, кормили их и укладывали в кроватки. А после этого выбегали в гостиную и оглашали ее звонким счастливыми голосами. Они все вместе слушали радио, кружились под музыку и танцевали... Как же хорошо они танцевали!..       Они и сейчас как будто по-прежнему были рядом. Словно граница времен истончилась, и одновременно существовали и прошлое, и настоящее. И Крису казалось, что еще немного, и он увидит стройные силуэты высокой привлекательной женщины и красивого статного мужчины, вальсирующие посередине гостиной в электрическом свете. И он готов был услышать, как вот-вот заскрипят половицы под их легкими шагами в ритме три четверти.                     Днем Крис ухаживал за домом, искал съедобные плоды в Пустоши неподалеку, много читал, а ночи коротал на диване. Он считал неправильным и кощунственным спать на кровати, где хозяева дома занимались любовью, он чувствовал, что не имеет на это никакого права.       За несколько недель Крис восстановил изгородь, очистил от ржавчины почтовый ящик и вырвал траву перед домом. Мистеру Т. Пламмеру он починил компьютерный терминал, а миссис Т. Пламмер – посудомоечную машину. Девочкам Крис соорудил индейский вигвам на заднем дворе. Радио, у которого заедал контакт, из-за чего оно иногда включалось само по себе, он трогать не стал.       Однажды, в очередную вылазку в Пустошь, Крис услышал голоса, а потом увидел троих людей в военной форме. Они спускались с холма, держали дистанцию, вытянувшись в линию, за спинами у них болтались винтовки. Все трое показывали в его сторону, но видеть его не могли – он присел на корточки, спрятавшись в высокой траве.       Они прошагали мимо, о чем-то болтая, весело поддразнивая девушку-военную из их отряда, и скрылись за скалами.       Крис выдохнул, задышал ровнее. Он не боялся их, они не казались ему врагами, они были славными молодыми ребятами, но он вдруг испугался, что они найдут дом, из любопытства войдут в него и все испортят. Закончится чудесная магия, исчезнут тени и силуэты, и он, Крис, снова окажется никому не нужен. Снова останется один.       Он добежал до дома, вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и на пороге вздохнул с облегчением. В гостиной играла тихая музыка, девочки смеялись в детской, а мистер и миссис Т. Пламмер танцевали фокстрот.       Крис вошел внутрь, улыбчивый и счастливый. И по-прежнему нужный.                     Ночью на востоке загромыхало. Крис в страхе проснулся, задрожал всем телом. Он, почти как наяву, ощутил ужас мистера и миссис Т. Пламмер, представил, как прижались друг к другу девочки.       Он приготовился услышать протяжный пугающий вой сирен, увидеть ослепительный свет в окнах... Но это была просто гроза.       «Просто гроза, — мысленно сказал он себе и остальным. — Спите, это просто гроза».       По крыше застучал дождь. Вначале медленно, потом все быстрее, и наконец разошёлся в полную силу.       Крис закрыл глаза.       «Просто дождь», — сказал он себе.                     На утро Пустошь преобразилась. Воздух был душный и влажный, земля парила, а на земле – распустились цветы. Розовые, жёлтые, сиреневые, красные – словно кто-то набросил яркое покрывало на вчерашнюю серость.       Крис чувствовал себя удивительно. Он, почти пританцовывая, ходил вокруг дома и собирал прекрасный букет. Он думал о том, какой чудесный аромат распространится по дому, как обрадуется миссис Т. Пламмер, как...       Крис внезапно споткнулся и упал. Цветы рассыпались по влажной земле, испачкав нежные лепестки грязью. Крис с жалостью посмотрел на них, поднял и старательно вытер полой халата. Яркий живой букет потускнел, как будто увял прямо на глазах, часть лепестков опала.       Такой не было смысла приносить в дом.       Крис огляделся, высматривая, обо что он споткнулся. Он постоянно ходил тут и ни разу не запинался.       Из земли торчала проржавевшая ручка. Крис присел над ней, очищая от грунта пространство вокруг неё, обнажая гнилые доски.       Ночной дождь смыл слой почвы с этой стороны дома, освободив вход в подвал, о существовании которого Крис раньше и не подозревал. Мучимый дурными предчувствиями, он дернул на себя ручку, и дверь легко поддалась. Снизу пахнуло сыростью и затхлостью. И чем-то ещё.       В подвале горела тусклая лампочка и было по колено воды. Поэтому Крис не сразу заметил то, что предпочёл бы не видеть вообще.       Нет, они не обманули войну, не прожили в убежище долгую и счастливую жизнь, не оставили таких же счастливых потомков. Война застала их врасплох. Война убила их, сохранив только дом. Мёртвый дом на живой земле.       На полу, укрытые мутноватой зелёной водой, словно саваном, лежали все четверо, и равнодушно смотрели пустыми глазницами на Криса.       Он бросил на воду печальный букет, и цветы, покачиваясь, проплыли над ними, бросая чёрную тень.       Крис поднялся, закрыл подвал, засыпал его землей.       Он впервые хоронил кого-то, и не знал, что нужно делать и что говорить. Да он и не был никогда достаточно красноречив.       Тогда Крис вытащил из кармана складной нож и выцарапал на обветшалом фасаде только два слова: «Они танцевали».       А потом долго стоял, низко опустив голову.                     Крис переступил порог, и дом заскрипел, застонал. На истертом полу блестели лужицы от вчерашнего дождя. На стенах вздулись обои.       Крис сел на старый продавленный диван и включил радио. Свет моргнул. Из динамика послышались треск и шипение.       Должно быть гроза повредила радиоточку.       Крис переключал волну за волной: треск и шипение.       Треск и шипение.       Треск и шипение.       Треск и...       «... отец Нью-Вегаса мистер Хаус открывает двери отелей и казино! Все на Стрип! Готовьте крышки, детишки!»       Крис вздрогнул и отодвинулся от радио.       «И снова в эфире я, мистер Нью-Вегас, напоминаю вам, что вы – никто, пока вас кто-то не полюбит. И...»       Крис выключил радио. А потом взял кое-какие вещи, закрыл дверь на ключ, положил его под крыльцо и ушёл.       На этот раз Крис знал, куда пойдёт. Туда, где точно не помешает пара рабочих рук и есть люди. Живые люди.                     2077 – 2277 год                     В Джесси Хоупе больше не было никакой нужды. Больше не было никакой нужды в чуде и боге, а когда она появилась, новые люди придумали новых богов. И кому они только не поклонялись, даже атомной бомбе!       Он смеялся над ними, понимая, как безнадёжно он устарел. Его время, время великого Джесси Хоупа, давно прошло.       Он не любил вспоминать былое, былое не вызывало в нем ничего, кроме грусти и тоски, которыми он ни с кем не мог поделиться.       А первые годы после Великой Войны он и вовсе мечтал навсегда забыть.       Когда улеглась пыль, и в воздухе повисло тягостное спокойствие, такое, что даже не было ветра, и тишина, он бродил по разбитым улицам и думал, что скоро умрет. Не так он представлял свой конец. Да черт возьми, иногда ему вообще казалось, что смерть – это про других, его жизнь, яркая и насыщенная, просто не может однажды закончиться.       У него не было счетчика Гейгера, но он и без него знал, что все вокруг пропитано радиацией: еда, которую он ел, вода, которую пил, вещи, дома, люди.       Людей было мало. Живых людей. А мёртвые наводнили улицы, лежали под затянутым дымкой белесым солнцем, сидели в машинах по одиночке и семьями и за столиками автокафе, засыпанные стеклом и обломками.       Иногда он проводил ночи с другими выжившими в темных подвалах, ворочался на грязной лежанке и не мог заснуть от стонов, хрипов и кашля со всех сторон. Под утро наступала тишина, и он засыпал, а когда просыпался, видел, что все мертвы.       Смерть ходила за ним по пятам, он чувствовал ее ядовитое дыхание, чувствовал, как она отравляет тело и душу, но забирает не его, а других.       Что-то происходило с ним: его кожа горела, зудела, морщилась и отслаивалась тонкими лоскутами, прядями выпадали волосы, кровоточили десны, тело сводили судороги. Он терял счет дням, проводя их в горячке и беспамятстве.       Иногда ему казалось, что рядом с ним сидит его мать: шепчет ласковые слова, кладет ему на лоб холодное мокрое полотенце, дает попить. Он держал ее за руку, боясь отпустить, и плакал как маленький мальчик. Горячие слезы обжигали воспаленную кожу, но он не мог их сдержать. Мать читала ему Книгу Иова и нежно гладила по голове, а он хотел ей сказать, что он грешник, и все это совсем не про него, и никогда он не любил бога, чтоб за него страдать, но не хотел ее расстраивать.       А потом он вспоминал, что его матери больше нет, и видение исчезало, а вместе с ним исчезала иллюзия, что ее любовь облегчает его страдания.       Он остался один. Один в целом городе, а может и в целом мире. Он устал бояться. Устал жить в боли. Он просил смерть сжалиться и, наконец-то забрать его. Но она тоже ушла.       Совсем отчаявшись, он стал исступленно молиться. Просил у господа дать ему веры, хотя бы самую малость. Он кричал в небеса, молил о пощаде, он торговался, предлагая взамен свою бессмертную душу, обещал покаяние и послушание во веки веков. Никто не услышал его – ни бог, ни дьявол. У обоих теперь в запасе было такое количество душ, что некуда было девать.       Тогда от злости и из упрямства, он решил, что хрен теперь они получат его душу. Это было единственное, что удерживало его от самоубийства на протяжении многих и многих лет.       Но сейчас он снова стоял у черты.       Ремесло, которое так щедро кормило его в прошлом, в настоящем приносило скудные крохи.       Выжившие, а потом их потомки на Пустоши первое время не желали думать о боге и исцелении. Они были либо сильно глупы, либо сильно умны, и в обоих случаях, если и подавали ему на пропитание, то из жалости, а не из-за его красноречия и душеспасительных бесед.       Это чертовски задевало его гордость. Если уж так вышло, что он обрел жизнь вечную, хотя бы в таком глумливом виде, то прожить ее он собирался на широкую ногу.       Но общество ему подобных – гулей, сохранивших самосознание и хоть какие-нибудь мозги – влачило поистине нищенскую жизнь. А люди, в своем большинстве, шарахались от него, как от чумного, когда он потерял подобие человеческого облика и больше не мог замаскировать свое уродство шляпой и шарфом.       Шли годы.Постепенно человечество возвращалось к цивилизации и нагуливало жирок. У нового человека, как и у всякого малыша, просыпалась любовь к сказкам. Но старые сказки о ветхозаветном боге были для него слишком сложны. Настала пора менять репертуар, как сказал бы бедняга Энтони Роч.       Старый гуль отправился на гастроли: он нанимал людей, чтобы те докладывали ему о верованиях и привычках своего племени, а потом несли впереди него весть: лишь тот, кто жил ещё до войны, знает, как на самом деле устроен мир.       Теперь он был не Джесси Хоуп, он был Великий Мудрец.       Он рассказывал о спасительном Атоме и о целебной радиоактивной воде, тем, кто жил на заражённой местности, о духах равнин – жителям широких равнин, о великанах – жителям поднебесных гор, об отцах и матерях, вышедших из земли – потомкам выходцев из убежищ. В его пантеоне обитали всевозможные Творцы, Создатели и Создательницы на любой вкус, их дети, прародители, прародительницы и даже божественные пришельцы с других планет.       Никогда прежде он не нёс столько чуши за один сеанс, никогда прежде не тосковал о Священном писании, которое раньше чудесно спасало при любых дурацких вопросах.       Иногда ему не везло, и публика вместо того, чтоб щедро вознаградить за благую весть, била его.       Он едва унёс ноги от племени каннибалов, не сразу разобравшись, почему они слушают его проповедь, настолько жадно сверкая глазами.       Он угодил в рабство и снова стал свободным только через три года, когда неведомая чума выкосила всех рабовладельцев.       Он пытался разобраться с коллегой Гриффоном, использующим его идею без покупки франшизы, и даже бездарно сплагиатившим ношение парика, но чертов гуль приказал своим охранникам выкинуть конкурента из города.       Очнувшись в глубокой яме за пределами Вашингтона в компании мусора, жёлтых бочек и звёздного неба над годовой, Великий Мудрец с огорчением думал о нынешних нравах. Он лежал в радиоактивной луже и с усмешкой чувствовал, что радиация, которая превратила его в чудовище, понемногу наполняет его старое искалеченное тело силой и жизнью.       Он пролежал в яме три дня и три ночи, и, когда почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выбраться, понял, что всевышний снова над ним посмеялся.       Ночь была темная, облака закрыли все небо.       Свет, который он поначалу принял за лунный, исходил от него самого. Его тело источало зеленоватое свечение. Он сиял, как чертов фонарь.       Гуль запрокинул голову и рассмеялся. Смеялся он долго, громко и очень отчаянно. Если б кто-то услышал его, то подумал бы, что это рыдания.       Дорога к бизнесу была закрыта. Вообще все дороги в один миг оборвались зияющими провалами. Светящийся гуль мог стать только изгоем среди изгоев.       «И какой вообще смысл выбираться из этой ямы? — думал он, разглядывая свои руки на фоне темного неба. — Я останусь здесь и, может быть, наконец, умру. Слышишь, умник на облачке, хренов садовник, я сдаюсь. Ты еще не натешил свое старческое эго? Нет? Тогда я не вылезу отсюда, ты меня понял?»       Небо ничего не ответило.       Лежать ему вскоре надоело, и от нечего делать он стал прогуливаться по дну ямы, изучая свое новое обиталище. Видимо эта яма еще в довоенные времена была городской свалкой, и сокровищ в ней скопилось немерено: мятый велосипед без одного колеса, жуткая кукла без глаз, тостер, чайник, облезлая дверь, огнетушитель, остов кровати, матрас, компьютерный терминал, пресс-папье в виде космической ракеты...       «Чудесно, — с мрачным весельем подумал он, — ну просто номер со всеми удобствами».       Водрузив на остов кровати матрас, он улегся сверху и взял в руки первую попавшуюся книгу. Книга была научная, непонятная и от нее чертовски клонило в сон. Но зато читать он мог теперь и без лампы.       «Сэкономлю на электричестве», — усмехнулся он, отбрасывая книгу в сторону.       Сон окончательно сморил его, и он заснул.                     Снов он не видел уже давно. Тот, что снился ему сейчас, был живой и яркий. И странно было снова ощущать себя человеком.       Ему было всего девять лет, он, Иисусов сын, несся по широкой улице, крутя педали, ветер свистел у него в ушах. Он мчался через весь город, сбежав из воскресной школы, чтобы успеть на дневной сеанс в Планетарий.       Он обожал рассказы о далеких планетах, звёздах и огромных галактиках. Он мечтал отправиться в космос и прислать сообщение маме с борта блестящей ракеты: «Бога нет!», потому что мама считала, что рай – место, где живет бог, – начинается сразу за куполом синего неба. Он стал бы великим известным исследователем безвоздушных миров, его радиограммы печатали бы во всех газетах, передавали из уст в уста...       В Планетарии почему-то никого не было и было очень темно. Светились только звезды демонстрационного купола.       Он бродил в темноте, не понимая, куда все подевались, пытался кричать, но, как обычно бывает во сне, не издавал ни звука. Он хотел найти дверь, чтобы выбраться, но двери не было – гладкие стены окружили его со всех сторон.       Внезапно включился проектор и заиграла музыка, завертелись картинки с космическим пространством, а голос с заевшей записи стал талдычить по кругу: «... космическая радиация губительна для человека... космическая радиация губительна для человека... космическая...»       Странный человек возник в межзвёздном пространстве – без шлема и скафандра, в белой рясе. Волосы его развевались, а руки были расставлены в стороны.       «Космическая радиация губительна для человека», — назидательно проговорил человек мягким приятным голосом.       Он вдруг понял, что этот голос – его собственный, а человек на куполе планетария – он сам.       Человек замахал руками, будто птица, которая пытается взлететь, и исчез.Все исчезло. Остались только свет и музыка. И свет этот шел вовсе не от проектора, а от него самого...       Гуль в ужасе проснулся, вскочил с кровати, и упал, споткнувшись о пресс-папье. Он сел, поднял его и повертел в руках.       «ИП РЕПКОНН» — было написано на подставке.       Дорога к бизнесу была закрыта, но новый план, непохожий на все остальные, план, которому возможно позавидовал бы сам Тони Роч, мгновенно созрел в его голове. На этот раз он не собирался дурить людей или гулей, или почти не собирался, он придумал кое-что грандиозное. А еще у него были личные счеты.       Он погрозил светящимся пальцем небу.       — Эй, старый хрен, полетаем?       Гуль отодрал от головы помятый парик, вытряс из карманов четки и пуговичные бусы, считавшиеся одним из племен доказательством его божественной природы, стащил с себя покрывало, которое заменяло ему культовый балахон, и, бросив в лужу, яростно растоптал.       Ругаясь, он с трудом выбрался из ямы и, передохнув на ее краю, сказал в пустоту:       — Шоу Джейсона Брайта вот-вот начнется. Ваши аплодисменты, дамы и господа.                     2279 год                     Когда Крис увидел довоенную афишу, криво налепленную на стену Мормонского форта, он мрачно рассмеялся и подумал, что обязательно сходит на шоу ради удовлетворения любопытства.       Афиша изрядно выцвела, но человек на ней, со странным засвеченным лицом, был еще различим, как и надпись – «Поверь в Надежду». Дата в самом низу была заклеена полоской бумаги, на которой от руки было аккуратно выведено сегодняшнее число.       Крис позлорадствовал, решив, что это Последователи наконец-то показали свое истинное лицо и вечером устроят миссионерскую проповедь о пользе Апокалипсиса со сбором денег, как часто делали заезжие гастролёры. Правда, последние не додумывались до пафосных афиш.       Крис уже не верил в доброту ради доброты, лишенную хоть какой-нибудь корысти. Он разуверился и в любви ради любви, а надежду считал не лучше продажной девки из «Атомного Ковбоя».       Иногда ему казалось, что он существует на свете только ради того, чтобы доказать абсурдность добродетелей человечества, о которых так любили распинаться в старых потрепанных книгах.       Поэтому, хоть ему в глубине души и нравилась Джули Фаркас с ее зазнавшимся выводком или Король с модными ребятами в черных куртках, он всегда ждал от них подвоха и держался особняком. Да они и не предлагали ему вступить в их кружок по интересам, для них он был просто бродягой с золотыми руками. А если бы предложили – он бы все равно отказался.       Он знал, что можно получить удар в спину, стоит только расслабиться. Он понял это еще в Убежище, а последняя пара лет сделала все возможное, чтобы приучить его к этому факту.       Таинственный мистер Хаус и голос из радио обманули его. Они приглашали на Стрип не всех, а только тех, у кого завалялось аж целых две тысячи крышек. Крис тогда даже не сразу сообразил, что крышки – это валюта нового мира, и, конечно же, такой фантастической суммы у него просто не могло быть.       Он пытался втолковать тупоголовому роботу, что на Стрипе он ищет работу и не собирается развлекаться, но робот отпихнул его в сторону, пропуская счастливого обладателя нужной суммы, а потом и вовсе угрожающе наставил на Криса пушку.       Крис выругался и побрел прочь.       Он нашел себе убежище в одном из наполовину разрушенных домов Фрисайда. В нем не было крыши и мебели, только уцелевшие стены и лестница, которая никуда не вела. Крис поселился под лестницей – единственном месте, где голову не палило солнце и не попадали редкие дожди.       Фрисайд в то время только начинал превращаться в некое подобие города, но Крис все равно перебивался крайне редкими заработками – люди предпочитали в первую очередь мериться силами и убивать друг друга, и лишь потом начинали пытаться обустроить свой быт.       Однажды пришли врачи, похожие на сектантов, и Крис, наконец, получил возможность подзаработать, помогая им восстанавливать Форт. Только он все не мог взять в толк, чего такого хорошего в Апокалипсисе, что за ним стоит следовать. Разумнее всего было бы держаться от него как можно дальше. И если вспоминать, то лишь затем, чтобы не натворить ничего подобного в будущем.       Гроши, которые он получал за работу, часто отнимали головорезы. У них были острые ножи или тяжелые монтировки, и Крис даже не пытался сопротивляться – инстинкт самосохранения всегда брал верх над гордостью и желанием сохранить достоинство. Но его все равно иногда били. И тогда он уползал к себе под лестницу зализывать раны.       Когда парни в кожаных куртках, называющие себя королями, стали править Фрисайдом, жизнь стала немного спокойней. Все, что изменилось для Криса, пока остальные жители рассуждали о новой вехе их бытия, – его синяки наконец-то успевали сойти до того, как он получал новые.       Вот и сейчас, разглядывая потрепанную временем афишу, он с трудом кривил лицо в мрачной усмешке, потому что накануне псих в заляпанной кровью майке напал на него и отобрал еду. Короли, конечно, догнали его и, судя по звукам из переулка, навсегда отучили нападать на людей, но что толку-то? Лицо саднило, а в животе со вчерашнего дня было пусто. И ничего примечательного в этом не было. Крис слабо помнил, как раньше представлял себе жизнь на Пустоши, но был уверен, что точно не так.       Крис с трудом поднялся с земли и побрел к месту, указанному в афише.                     На небольшой площади собирали сцену. Одни рабочие в странных рясах приколачивали доски к каркасу, другие тянули провода к колонкам и микрофону.       Крис некоторое время наблюдал за ними, но потом не выдержал и вмешался:       — Эй, мужик, ты хотя бы смотрел, что к чему подключаешь, если не хочешь устроить короткое замыкание.       Мужик в рясе обернулся, и Крис увидел, что это гуль. Гуль оказался недружелюбным.       — Шёл бы ты отсюда, умник.       — Да я-то пойду, — ответил Крис, — только ты потом сильно громко не вой, если фейерверк не понравится.       «Да какое мне вообще дело», — раздраженно подумал он, отходя в сторону.       Заслышав короткую перепалку, подошли другие рабочие. Все они были гулями. Крис встал неподалёку и прекрасно слышал их разговор.       — Чего ему от тебя надо было, Сэм?       — Не знаю, докопался, урод. Не так я провода подключаю.       — А ты их как подключаешь?       — Да хер их знает, — ответил Сэм, — я бухгалтер, а не электрик.       Другие гули зашикали на него.       — И не стыдно тебе сквернословить? — спросил один.       — Так может позовём человека и попросим помочь? — спросил другой. — Если он и правда знает, о чем говорит.       — Серьезно? — фыркнул Сэм. — Ты его страшную рожу видел? Ага, ты предлагаешь связаться с местным пьянчугой, который ещё и гладкокожик до кучи. Какой позор. — Он сплюнул на землю.       — Что с тобой, брат мой Сэмюэль? — спросил чей-то мягкий приятный голос. — Посмотри на меня. От красоты твоей возгордилось сердце твоё, от тщеславия твоего ты погубишь мудрость твою.⁴ Погибели предшествует гордость, и падению – надменность.⁵ Я же учу вас жизни вечной, веду вас к ней, чтобы вы забыли, что такое погибель.       Крис обернулся. Он был уверен, что голос, произносящий чудные речи, принадлежит человеку, но это тоже был гуль, только гуль, совсем непохожий на остальных. Его лицо и руки светились мягким зеленоватым светом. Крис застыл, заворожённый сиянием.       — Подойди, человек, — попросил сияющий гуль, и Крис не сразу понял, что обратились к нему. — Помоги моим братьям исправить досадную оплошность, и воздастся тебе сто крат.       — Ты хорошо мне заплатишь? — спросил Крис и по лицу гулей понял, что сказал что-то не то.       — Он говорит о жизни вечной, балда, — сказал один из гулей и потрепал его по плечу. — А это стоит дороже денег.       — Ааа, дури отсыпете... — разочаровано протянул Крис. — Я с таким связываться не буду.       Гули расхохотались скрипучими лающими голосами. Сияющий гуль улыбнулся. Крис раньше никогда не видел улыбающихся гулей, но эта улыбка ему понравилась. Было в ней что-то доброе, настоящее.       — Потом ты сам решишь, что выберешь: крышки или то, о чем говорили братья. Согласен?       Крис кивнул. Перспектива не ложиться спать на голодный желудок сильно его обрадовала.                     Он подключил аппаратуру, настроил звук, помог рабочим натянуть тент на сцену. Он быстро нашел общий язык со всеми гулями, кроме Сэма и его небольшой компании. Те сторонились Криса и поглядывали на него свысока.       К семи вечера на площади начали собираться зрители. В основном это были гули: они пришли со всего Фрисайда, близлежащих маленьких городков и ферм, а некоторые, судя по разговорам, и вовсе издалека. Среди них были и очень старые гули, помнившие мир до Великой Войны, и те, что стали такими совсем недавно. О существовании последних Крис даже не подозревал. Он всегда думал, что гули, сохранившие разум – это ходячие машины времени, источник воспоминаний о довоенной жизни, а не бывшие наркоманы с Пустоши, неудачно заснувшие у радиоактивного болота.       Гули делились новостями, обсуждали общих знакомых. Одни хвастались достатком и успешным делом, другие жаловались на бедность и сплошные заботы. Здесь были одинокие странники, и пары, и целые общины. Они говорили о той надежде, в которую призывал поверить человек со старой афиши. И чувствовалось в них какое-то неуловимое единство, которое Крис никак не мог для себя объяснить.       Из-за тента на сцену вышел тот самый светящийся гуль, откашлялся в микрофон, и они замолчали, все обратившись в слух.       — Братья и сестры, — сказал гуль, поднимая руки к толпе, обнимая толпу этим жестом, озаряя ее своим светом. — Я, Джейсон Брайт, как и многие из вас, пережил ужас Великой войны и все, что последовало за ней. Я, как и вы, страдал и отчаялся, и жаждал ответа – за что?.. Был ли я грешен? Был. Каждый из нас грешен, ибо рожден во грехе. Но разве страдали другие грешники так, как мы?       — Нет! — крикнул из толпы чей-то скрипучий голос и другие голоса поддержали его.       — Разве не были мы людьми, разве дряхлеет и язвится плоть наша по прихоти нашей?       — Нет!       — Отчего же тогда гонимы мы братьями и сестрами нашими, не прошедшими земной ад? За что изгоняют нас из городов наших, и презирают будто мы осквернены и бесчестны, и боятся, словно больны мы проказой, и проказа эта может завладеть их телами?       Джейсон Брайт говорил долго, а публика ловила каждое его слово. Крис тоже, хоть и понимал, что речь его обращена только к гулям – изуродованным радиацией людям, единственная вина которых в том, что они слишком отличны от человечества, и напоминают ему искаженную версию самого себя.       Брайт говорил о Создателе, всемилостивом Творце, который звался многими именами и который возлюбил в сердце своём каждое дитя своё, и пострадал когда-то за каждое, как теперь страдают они.       Брайт говорил, что страдание – суть очищение, и что, как Создатель пострадал за них плотию, так и они должны вооружиться тою же мыслью; ибо страдающий плотию перестанет грешить.⁶       Брайт говорил, что все они избранные возлюбленные сыны и дочери всемилостивого творца, и он приблизит их к себе и даст избавление.       Брайт говорил, что Создатель явился к нему во сне и сообщил свою волю, и теперь он, Брайт, делится ею с каждым, и каждого призывает ступить на праведный путь.       Выступление закончилось, Брайт поблагодарил и благословил собравшихся и ушел за сцену. Гули еще долго не расходились, обсуждая услышанное. Одни ворчали, что зря потратили время, и все это бред, известный еще с довоенных времен, а радиация и близко не стояла с надуманной избранностью. Другие убеждали окружающих, что наконец-то услышали голос истины, и в их сердцах появилась надежда.       Крис встрепенулся, услышав это слово. С надеждой у него всегда были непростые отношения. Но Джейсон Брайт как будто что-то расшевелил и в его душе.       — Эй, гладкокожик, — позвал его один из гулей в рясах. Это был Сэм. Он по-прежнему смотрел на него с презрением. Видимо, одухотворенная речь Джейсона Брайта мало на него подействовала. — Топай сюда, босс желает перетереть, — он указал рукой за сцену.       Позади неё стоял прицеп с небольшим фургоном, вроде тех трейлеров, останки которых он видел на берегу озера Мид.       Сэм жестом пригласил его войти, а сам остался снаружи.                     На кушетке в углу сидел Джейсон Брайт и промокал лицо влажным платком. Он предложил Крису сесть напротив, предупредив, что приближаться к нему не стоит: он излучает не только свет.       — Утомительно все это, — вздохнул Брайт после недолгого молчания. — И чем искренней твоя речь и вера, тем утомительней.       — Зачем вы позвали меня, мистер Брайт? — спросил Крис, решив, что к такому гулю следует обращаться почтительно.       Гуль махнул рукой и рассмеялся:       — Зови меня просто Джейсон, — попросил он и добавил, — пожалуйста. Я сейчас не на проповеди. А ты — не один из паствы.       — Ясно, — сказал Крис. Это «не один из» больно укололо его, он слишком часто слышал подобное. И Брайт это заметил.       — Ты не один из паствы, — продолжил он, — потому что уже стоишь над ней. Я видел твою работу, я видел боль в твоих глазах, и считаю, что ты достоин большего, чем облачиться в рясу и твердить избитые истины.       — Если ты пытаешься так от меня избавиться, то не беспокойся, я сам уйду, — сказал Крис то, что думал. — Обычно меня кидают на деньги люди, а теперь гули, в общем-то суть одна.       Брайт рассмеялся.       — Я люблю искренность. Искренность – это редкость. Отвечу тем же. Мои ребята сказали, что прежде ты работал главным инженером в реакторной. А что ты скажешь об этом? — он нагнулся и положил перед Крисом старую книгу. Крис взял ее. Книга называлась «Ракетные двигатели: Основы проектирования».       — Ого, — выдохнул Крис, открыв ее.       — Сможешь разобраться?       Крис задумался, глядя на чертежи.       — Потребуется немало времени, — ответил он наконец. — И желательно иметь опытный образец, хотя бы макет...       — С этим проблем не будет, — заверил его Брайт.       Крис отложил книгу и с сомнением посмотрел на него.       — Ты хочешь сказать, что... Прекрасные дали и Великое Путешествие – это не сказка?       — Я давно завязал со сказками, — невесело усмехнулся Брайт. — Посмотри на меня, перед тобой сидит старый гуль, который прежде был нехорошим гулем, а до этого плохим человеком. Я дурил людей, зарабатывал много денег, но был ли я счастлив? — он покачал головой. — Нет. Но я счастлив теперь, потому что говорю правду. У меня есть мечта, и я хочу поделиться ею с такими же как я. С такими же как ты. Я не святой. Я обычный гуль, хоть и с подсветкой. Необычным меня делает лишь надежда на то, что где-то там есть миры, готовые принять нам подобных.       Крис глядел на Брайта во все глаза. Брайт протянул ему руку – жест, на который Крису нельзя было ответить рукопожатием.       — Ты пройдешь этот путь вместе со мной? Путь к мечте?       — Я... Но я же не гуль... — расстроено пробормотал Крис. — Ты же сам слышал, что они говорили: что я урод и...       — Не обязательно огулиться, чтобы стать гулем, — торжественно произнес Брайт. — У тебя сердце гуля, и этого мне достаточно. Ты один из нас, Крис.       — Я один из вас, — пробормотал Крис смущенно, осторожно пробуя эту фразу на вкус. — Один из вас...       — Пойдем и сообщим эту благую весть нашим братьям и сестрам, — сказал Брайт. — И заодно поужинаем где-нибудь, я угощаю. Знаешь место, куда без проблем пускают гулей эти расисты?                     2281 год                     Дикие гули то душераздирающе выли внизу, то вдруг замолкали, и тогда был слышен только их монотонный топот. Криса невыносимо раздражал этот звук, потому что он начинал поневоле прислушиваться, и это отвлекало его от работы.       В последние две недели в здании испытательного полигона царила нервозная атмосфера: первый запуск одной из ракет закончился неудачей – она взорвалась на стартовой площадке. К счастью, на ее борту не было пассажиров, и взрыв был недостаточно мощный, чтобы разнести весь ангар.       Крис винил в неудаче себя, но Брайт уверял его, что дело не в нем, а в старом железе, и что теперь Крис обязательно разберется, как сделать так, чтобы вторая ракета и все последующие успешно достигли цели.       Паства Брайта была не в восторге, разбирая обломки и исправляя повреждения пусковых механизмов. Кое-кто из гулей начал роптать, что все это обычная махинация или вообще дорога к погибели, а Брайт – или подлец, или не ведает, что творит. Несколько братьев покинули обитель, не пожелав выслушать объяснений духовного лидера. И обычно оптимистичный Джейсон Брайт приуныл. Да еще и эти дикие гули до черта пугали его.       — Иногда мне хочется спуститься вниз и перестрелять их всех, — как-то признался он Крису.       Крис поднял голову над чертежом и с недоумением посмотрел на него. Брайт сидел на стуле, закинув ноги на лабораторный стол и вертел в руках карандаш. Крис машинально сделал себе пометку, не забыть дезактивировать все вокруг и на ночь сделать укол антирадина. Скучающий без дела Брайт вечно хватал все подряд, забывая, что неслабо фонит.       — Я бы не удивился, услышав такое от гладкокожика, — сказал Крис с укором. — Но ты – наш вождь, и сам говорил, что дикие гули...       — Ты не гуль, — напомнил Брайт и вздохнул. — Господи, Крис, я, конечно, подозревал, что ты внушаемый тип, но чтоб настолько?       — Мда, — пробормотал Крис, с легким удивлением рассматривая свои руки, испачканные чернилами, — я живу среди вас так долго, что иногда действительно забываю, что я человек...       Он и правда настолько сроднился с гулями, что порой чувствовал себя одним из них. И не только духовно. Он знал, что его принимают как своего, и тем больше не хотел быть белой вороной.       Однажды он пролил на себя химикаты в лаборатории и заработал ожог на бедре. Бедро болело невыносимо, и кожа на нем вздулась, лопнула и стала слезать. Крис терпел и мученически улыбался: ему казалось, что это начало гулификации, и скоро он станет как все. Брайт тогда очень расстроился и принес целый ящик с антирадином, а потом запретил ему работать с ракетным топливом. Крис долго возмущался, не желая быть на особом положении, но Брайт тогда убедил его, что он и правда особенный, он лучший, и поэтому ему не к лицу самому лезть во всякие мелочи, когда он должен просто руководить проектом.       — Я тоже человек, — после долгой паузы сказал Брайт и невесело рассмеялся, — только уродливый. Господи, Крис, знал бы ты, на что я готов, лишь бы получить обратно свое лицо... Это греховно, черт подери, но плоть слаба. Как бы я хотел прикоснуться к человеческой коже, почувствовать ее гладкость, чтобы вспомнить, каково это. Но я не вправе.       — Если ты и правда хочешь, Джейсон, — пробормотал Крис, опуская глаза, — то я готов...       Брайт опять рассмеялся и печально взмахнул рукой:       — Не воспринимай все буквально. Я просто хочу научить тебя радоваться тому, что есть. И пытаюсь смириться с тем, чего нет.       Крис пожал плечами. Он не знал, что на это ответить. Ему было очень жаль Брайта, и, если б все зависело только от его воли, не задумываясь, отдал бы ему свое тело, а сам стал гулем.       Дикие гули снова страшно завыли. Брайт выругался.       — О, Создатель, — взмолился он, вскинув лицо и руки к потолку, — пошли нам отчаянного храбреца, который убьет этих безмозглых тварей и того идиота, который надоумил меня их взять.       — Я думал, это была твоя идея, — удивился Крис.       — Мои мозги, конечно, протухли, но не настолько. — Брайт фыркнул. — Теперь мне кажется, что тот кретин был не фанатиком и не кретином, а просто решил над нами поиздеваться. Мол, Создатель велел не оставлять его неразумных чад. Можно подумать, Создатель ему лично докладывал. Но обстановка была неподходящая, чтобы оспаривать речи праведного гуля. М-да.       Крис посмотрел на Брайта. Тот сейчас очень походил на того самого Брайта, о котором любил рассказывать довоенные байки.       — Зачем тебе вообще все это? Ракеты, Великое Путешествие, паства? — спросил Крис.       — Я просто верю, — ответил Брайт. — Во всяком случае я верю, что верю, а это уже кое-что. Ладно, занимайся работой, Крис, я и так здорово тебя отвлек.       — Мне нравится с тобой говорить, — признался Крис.       — Мне тоже. Но...       Но продолжить ему не дали: один из новых последователей постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, сообщил, что у них гости.       — Этого еще не хватало, — вздохнул Брайт.       Крис тоже вздохнул. Если это новые прихожане, то Брайту придется почти все время проводить у них, а ему нравилось, когда Брайт торчит в лабораториях и болтает с ним.                     Но это были не прихожане. Это был щегольски разодетый гуль и двое людей-наемников. Крис так давно не видел человеческих лиц, что они показались ему ужасно уродливыми. Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение.       Гуль оставил наемников у подножия лестницы, а сам поспешил прямо к Брайту, искривив лицо в довольной улыбке.       Брайт растеряно смотрел на него, как будто пытался вспомнить что-то очень давно забытое.       — Малыш Джесси! — закричал разодетый гуль еще на лестнице и заключил шагнувшего к нему Брайта в крепкие объятия. — Сколько лет, сколько зим! Я бы сказал, что ты не изменился, но мы оба теперь далеко не красавцы.       — Здравствуй... — медленно сказал Брайт. Он выглядел так, будто только что встретил привидение.       — Ты что, не узнаешь старого друга, а, Джесси-Бой? Ну ты и засранец! — незнакомец снова взялся душить несчастного Брайта в объятиях. — Это же я, Тони, твой лучший друг и менеджер. Ну?       Он наконец отпустил Брайта, и тот, сделав шаг назад, выдавил из себя улыбку и сказал:       — Я узнал... я просто не мог поверить, что это и правда ты.       — Решил-таки воспользоваться моим советом, — сказал Тони, — не прошло и двухсот лет, — он рассмеялся своей шутке, но Брайт никак не отреагировал. — Джейсон Брайт – звучит гордо и, кажется, подходит тебе гораздо больше, лапуля.       Крис с опозданием понял, что Тони – тот самый Энтони Роч, о котором рассказывал Джейсон, и неожиданно почувствовал укол ревности. Старый друг, которого Брайт считал погибшим, вернулся и теперь займет его место.       «Что ж, — мрачно сказал себе Крис, — все и так слишком долго шло хорошо».       — Добро пожаловать, Тони, — сказал Брайт, и добавил, — но, прошу, оставь своих головорезов снаружи. Наша обитель – мирная, и не терпит насилия.       Тони хрипло расхохотался.       — Как скажете, ваше преподобие.       — Пойдем, я покажу тебе, чего мы добились. А ты, — Брайт обратился к Крису, — можешь вернуться к работе.       Брайт сказал это мягко, не как приказ, а как просьбу, но Крис почувствовал себя неприятно, неловко, как будто он – маленький мальчик, а взрослые отправляют его поиграть, чтобы он не путался у них под ногами, пока они решают свои взрослые важные дела.       «Ты давно не мальчик, — сказал себе Крис, — а Джейсон... Ты ему даже не друг, просто работник».       Но Крису казалось, что Брайт считал его именно другом: только ему, Крису, тот мог доверить свои настоящие мысли и чувства, с ним проводил больше времени, чем с другими. Крис так привык к этому, что совершенно не готов был все это потерять.       Он заставил себя заняться работой, но мысли о Тони навязчиво лезли в голову. Кем бы тот ни был Брайту, было в нем что-то искусственное, пугающее, как будто он просто нацепил маску гуля, а под ней был даже не человек.                     Крис надеялся, что гость не задержится надолго, но, кажется, уходить тот не собирался, а Брайт не собирался его выставлять.       Он посетил вечернюю службу, на ужине долго разглагольствовал на тему вечного света и врожденного стремления к нему человечества, остался на ночь, и после утренней службы, на которой стоял рядом с Брайтом, продолжил осматривать здание.       Крис видел, что Джейсон почему-то не выглядит сильно счастливым, но Тони как будто не замечал этого. Тони везде совал нос и говорил, что «надо будет сделать вот так и вот эдак», Брайт молча кивал и, казалось, совсем его не слушал. А Крис боялся, что Тони останется с ними надолго, если не навсегда.                     Лампы под потолком заливали лабораторию белым стерильным светом. Энтони Роч по-хозяйски осматривался, будто имел полное право здесь находиться. Он, в своем щегольском вельветовом пиджаке и ярком шейном платке, смотрелся до смешного нелепо в этой почти аскетичной обстановке. Но Крису было совсем не до смеха. Он изо всех сил старался работать, но против воли весь обратился в слух.       Брайт и Тони как будто не замечали его присутствия в смежной комнате, а Крис не собирался бежать из своих владений. В конце концов, он тут работает, а не просто приходит посидеть и подумать о жизни.       — А все-таки неплохо ты тут устроился, — сказал Тони, — без шика, как мы раньше любили, но все на уровне. Впрочем, шик можно устроить потом, да?       Брайт ничего не ответил на это.       — Ты к нам надолго? — спросил он.       — А что, уже мечтаешь избавиться? А вот хрен тебе, не избавишься. Может, ты и под завалами меня оставил, потому что я тебе надоел? Захотелось в свободное плаванье?       — Я уже все сказал, или тебе просто нравится пинать меня за ошибку? Я думал, что тебя больше нет, — ответил Брайт. — Я думал, что и меня не станет.       — А я кричал, кричал очень долго, думал, что ты придешь и спасешь. А ты просто взял и ушел. Не очень по-дружески.       — Мне жаль, — сказал Брайт. — Но, пожалуйста, перестань.       — А мне вот что-то кажется, что не жаль, — ухмыльнулся Тони. — Смотри-ка, и должок отдавать не пришлось, и гастролируешь теперь вовсю один, денежки все твои, ни с кем делиться не надо.       — Как мне тебя переубедить? — вздохнул Брайт.       — Да никак, — отрезал Тони. — По плодам их узнаете их.⁷ И плоды на удивление сочные. Честно признаться, я думал, что твой успех – результат моих тяжелых трудов. Но знаешь, — он шмыгнул носом, будто вот-вот расплачется, — я испытываю чувство гордости, черт побери. Птенчик оперился, вылетел из гнезда и свил новое. По всему западу только и разговоров, что о светящемся проповеднике. Это ли не успех?       Тони сел на стул, на котором обычно сидел Брайт, и стал раскачиваться на нем. Крис мысленно пожелал стулу сломаться под его задницей.       — Я, между прочим, набросал тебе пару идей, как можно привлечь максимум паствы и, как следствие, максимум денег, — продолжил Тони. — Конечно, ты теперь у нас и чтец, и жнец... Словом, монополист на духовном рынке. Но я подумал, что было бы славно устроить лохам как в старые добрые времена что-нибудь эдакое. Но зачем тебе старый потрепанный Тони и его ностальгия по доброму другу...       — Дело не в тебе, дело во мне, — твердо сказал Брайт. — Я изменился. Я пытался донести до тебя эту мысль, но ты отмахивался. Я хотел показать тебе, как мы живем, чтобы ты сам увидел – прежний Джейсон не стал бы делать и половины.       — За прежнего Джейсона трудились другие, он только чесал языком, — напомнил Тони.       — Все в прошлом, — сказал Брайт. Крис уловил в его голосе раздражение. — Я больше не обманываю ни людей, ни гулей. Это не шоу, это моя чертова жизнь!       Тони вначале присвистнул, а потом громко расхохотался.       — Вы только его послушайте, — с трудом проговорил он через смех. — Джесси – святоша? Умора.       Крис с силой сжал карандаш и едва не сломал его. Энтони Роч невероятно его бесил. Кем же раньше был Джейсон Брайт, что терпел рядом с собой подобную мразь?       — Я надеялся, что двести лет изменят что-то и для тебя, — сказал Брайт.       — Что, например? — неожиданно прошипел Тони, и Крис насторожился. — Стал вдруг прощать должникам нашим? Нет уж. — Он резко встал. — Да, Джесси-Бой, дерьмо, через которые мы оба прошли, очень меняет людей. Я каждое утро убеждаюсь в этом, когда вижу в зеркале эту отвратительную рожу. Но с этим мне ничего не поделать, как и тебе. А вот твою шайку я вполне могу разогнать, если ты не вернешь мне бабки. Я сейчас, видишь ли, временно на мели. И мне не помешал бы стартовый капитал для очередного дельца.       — У меня нет денег, — сказал Брайт.       — Ой ли, — ухмыльнулся Тони, — святым духом живете? Ну да, ты же теперь святоша и не затеял Великое Путешествие ради бабла. Так я тебе и поверил. Но, что-то мне подсказывает, что деньги сразу найдутся, стоит мне только рассказать твоей пастве, как ты их дуришь.       — Я не...       — Страшно? Тогда давай сюда крышки, мои крышки. Сумма была небольшая, но за двести с хреном лет набежал солидный процент, не так ли?       — У меня их нет! — вскричал Брайт, и что-то со звоном посыпалось на пол. — Уходи, пожалуйста! Просто уходи!       Крис не выдержал и бросился в соседнюю комнату. Брайт стоял, вжавшись спиной в стену, а Тони медленно приближался к нему,как хищник, который знает, что жертва уже никуда не денется.       — Пошел вон. — Крис схватил его сзади за ворот вельветового пиджака и потащил к выходу. Гуль, на удивление, оказался легким, как ребенок. Он орал, брыкался, хватался за мебель и аппараты, но Крис был гораздо сильнее.       — Не надо, — взмолился Брайт. — Я хочу ему объяснить...       — Он тупой и не понимает нормальных слов, — сказал ему Крис, и следом рявкнул на Тони: — Заткнись! И не дергайся – кости будут целее.       Тони сыпал проклятиями и обещал вернуться и устроить им веселую жизнь, пока Крис волок его вниз по лестнице. Гули с недоумением взирали на это, но не вмешивались, только перешептывались между собой. Крис приказал одному из паствы отворить входную дверь и пинком отправил Тони наружу.       Тони молча поднялся, отряхнулся, поправил платок и пиджак. Затем нагнулся и поднял со ступеней шляпу.       — Я вернусь, — спокойно сообщил он, надевая шляпу на безобразную лысую голову. — Я заберу свои деньги. И вы оба пожалеете, что не захотели отдать их по доброй воле.       Крис вытер руки о лабораторный халат.       — Если вернешься, я скормлю тебя диким гулям, — предупредил он и захлопнул дверь.       Он был окрылен легкой победой. Он торопился обратно к Брайту и, хоть и знал, что тот наверняка будет расстроен, радовался, что раз и навсегда избавился от этого типа. Крис был уверен, что самодовольная гульская рожа, с которой он сбил чванливость и спесь, не посмеет сюда больше сунуться. Такие типы, как Энтони Роч, остерегаются мест, где потеряли лицо.       Крис оказался прав ровно наполовину. Только пока об этом не знал. Пока он был уверен в себе и счастлив.