Пустой

Вечер уже по-зимнему рано начал сгущать свои тени, пряча в серых сумерках глубокие провалы подворотен и невнятные силуэты улиц. Небо над остовами многоэтажек и хитрых паутин проводов уже едва ли подсвечивалось позолотой гаснущего заката, отчего свет первых зажёгшихся фонарей казался неприятным и резал глаза. Минги и Ёсан возвращались из университета, где сегодня им пришлось задержаться несмотря на пятничный вечер и то, что большинство студентов уже давно разъехались восвояси в преддверие трёх предстоящих выходных в честь какого-то там юбилея универа. Уён и Сан сразу же после пар, которые также были сокращены, отправились в общагу, где их ждали собранные рюкзаки и, скорее всего, сейчас уже давно были дома. Они приглашали Минги и Ёсана поехать с ними, но оба отказались. Для Минги было бы не впервые проводить подобные выходные с друзьями, а не у себя, но узнав, что Кан планирует остаться на эти дни в общежитии, он просто не мог заставить себя оставить его одного. Он не искал себе оправдания, не придумывал причин, просто что-то внутри наотрез отказывалось, словно сделай Минги это и случится что-то непоправимое. Это ощущение появилось ровно в тот самый момент, когда Ёсан сказал, что домой ехать он не может из-за того, что задолжал преподавателю какой-то там доклад, о котором Минги, даже сидя с ним рядом в аудитории и проводя практически всё свободное время, знать не знал. Ёсан просто не хотел ехать домой — это было несложно понять, ведь с самого первого дня учёбы, он ни разу не отлучался из общежития. Но внятного ответа из него вытащить было практически невозможно, да и стоило заговорить на эту тему, как складывалось впечатление что Кан закрывался в себе, напоминая испуганную бабочку, что быстро захлопывала красивые крылья, в надежде упорхнуть от потенциальной угрозы. И сам Минги, и Сан с Уёном не раз сталкивались с подобным за прошедшие три с половиной месяца, а потому в последнее время просто старались избегать этой темы, видя, что другу она не просто неприятна, а будто бы причиняет боль, или же тревожит старые раны. Наверное, именно по этой причине Уён предложил всем вместе отправиться к ним, но Кану каким-то образом всё же удалось отказаться. Минги в тот момент рядом не было и узнал лишь когда об этом ему сказал Сан, с которым в тот момент созвонилась его пара. Было ли странно, что Сан даже не стал переубеждать его, когда он сказал, что остаётся? Едва ли. Минги был уверен, что оба друга также заметили странное поведение Кана и также переживают за него. Скорее всего, оба парня тоже бы остались, но они и так слишком давно откладывали эту поездку, чтобы позволить себе в очередной раз отгородиться от неё. Тревога. Вот первое, что он почувствовал, когда Чхве сказал ему об этом. Чистое предчувствие опасности и страха. Страха не за себя, а за близкого человека. С каких пор Минги стал считать Ёсана близким для себя? Близким, не в качестве просто товарища, а… кого? Этот вопрос Минги всё ещё старался игнорировать, в глубине души уже давно решив эту простую до банальности задачу. Но он не мог, просто не хотел понимать этого. Было странно, а ещё почему-то страшно. Пугала сама сила этого чувства, странного жжения где-то глубоко в душе, стоило неосторожно засмотреться на бледный излом чужих запястий, зная наверняка, что спрятано там, под широкой полосой атласных лент или хитроумных сплетений цветных нитей браслетов. Метка. Пускай изуродованная и наивно перечёркнута в каком-то странном порыве, но она там была. Минги отчётливо помнит яркость чернильных линий, которые совершенно однозначно и ясно давали понять, что тот, кто где-то ходит с точно таким же рисунком — живой и реальный человек. Человек, который выбран Связью для Ёсана. Мог ли Минги что-то противопоставить этому? Мог ли что-то предложить взамен? Сказать, что он лучше? Что он постарается превзойти того, кто был создан идеальной парой для Кана? Вздор. В этом не было никакого смысла. Ёсан, даже если бы очень захотел, просто не смог противостоять силе Связи. Она сводила даже самых разных личностей, притягивая противоположности и сглаживая даже самые острые углы, каждый раз доказывая, что оба человека в паре — это части единого. В этом смысл Истинных. История не помнит исключений из этих правил. И вряд ли Сон Минги смог бы противиться тому, что подтверждалось миллиарды раз, без единого исключения. Но кроме понимания этой простой истины было другое. Страх самих чувств. Он всю жизнь приучивал себя к тому, что карамельные истории про «долго и счастливо» — это не удел Пустых. Его судьбой была спокойная рациональная жизнь, посвящённая карьерному росту, и в ней не было места бессмысленным погоням за тем, что никогда не было ему уготовано. Если другие посвящали всё свободное время поиску своей половинки, то Минги просто принял то, что он уже и так целый, и ему никто не нужен. Он не видел смысла охотиться за иллюзиями. Но вот появляется Ёсан, и вся эта система полетела к чертям, сминая под своими осколками все прежние установки и приоритеты. Разве не страшно понять однажды, что всё те правила по которым ты жил, просто рушатся одно за другим, словно ряды домино, под рассеянным взглядом вечно покрасневших глаз цвета самых дорогих сортов шоколада? Всё, к чему ты себя приучал столько лет — лишь пустые сделки с собственным разумом, который так просто сдался в плен. Минги не мог с этим смириться, не хотел признаваться себе в том, что с каждым днём всё сильнее привязывается к человеку по имени Кан Ёсан. Хотелось просто сбежать куда-то, повернуть время вспять, сделать что угодно, лишь бы восстановить в душе прежнюю свободу, ради которой жил столько лет, убеждая себя, что в ней и заключается весь смысл. Теперь выражение «меж двух огней» уже не казалось таким уж метафорическим. Минги буквально разрывало это внутреннее противостояние, смысл которого он и сам не мог разобрать до конца. Хотелось, чтобы разум вновь взял верх, и чтобы всё вернулось в прежнее равновесие, к которому он так привык. Но одновременно с этим — странный восторг от одного случайного взгляда или улыбки. Этот контраст настораживал, почти сводил с ума. Ёсана хотелось навечно спрятать от мира, чтобы всю оставшуюся жизнь пропускать сквозь пальцы отросшие пряди и греть в своих руках чужие, вечно мёрзнущие и невероятно тонкие; хотелось вновь и вновь слушать низкий глубокий голос, не важно, что он будет говорить, лишь бы не замолкал; хотелось защищать от кошмаров, которые из ночи в ночь преследовали парня, и делать это не украдкой, боясь разбудить случайным прикосновением — хотелось иметь на это полное право, зная, что однажды не будешь просто отодвинут на второй план. Всё это так и оставалось чем-то несбыточным, и Минги, как только мог, отбрасывал любую, даже самую слабую надежду на то, что всё может быть иначе. Это было бы просто глупо. Разве мог он, тот, кто столько раз видел насколько сильна Связь, надеяться хоть на слабый шанс, что именно его могут выбрать, если когда-то вообще станет подобный выбор. Он не был идиотом, чтобы допускать подобное. А потому Минги всеми силами старался отгородиться от любого порыва, который хоть как-то мог выдать его чувства. Тяжело? Ещё бы. Особенно если учесть то, что вместе с желанием как можно дальше убежать, лишь бы скорее пропало это новое, что медленно тлело в груди, грозясь однажды просто сжечь его, совсем рядом существовала почти навязчивая необходимость не отходить ни на шаг. Словно сделай он это, и Ёсан просто исчезнет, словно мираж; порыв ветра — и будто никогда и не было, просто приснилось. Это эфемерное чувство утраты пугало куда сильнее, а потому Минги не мог себя заставить даже просто оставить его больше чем на несколько часов. И, возможно, было бы куда проще если бы хоть один раз приехала пара Ёсана чтобы увидеться с ним, или же он сам вспомнил в разговоре о своей Связи. Но Ёсан молчал, совершенно спокойно реагируя на разговоры о Истинных и не отгораживаясь от Сана и Уёна, которые были, пожалуй, самым ярким примером идеальной Пары, какие Минги доводилось встречать. Ёсан будто находился одновременно в нескольких мирах, вечно думая о чём-то своём. Он мог несколько минут к ряду сидеть с отсутствующим видом, словно прислушиваясь к чему-то в себе, но в следующую же секунду присоединялся к разговору, будто и не витал всё это время в облаках, а внимательно прислушивался к другим. Он мог мучиться всю ночь от очередного кошмара или же просто бессонницы, но на утро говорить, что всё прекрасно и вообще ничего необычного. Это тревожило, точно так же, как и случайно пойманные взгляды парня, которые Минги не единожды ловил на собственных пустых запястьях. В них ничего так и не поменялось, и со временем Сон только больше утвердился в мысли, что ему в первый раз не показалось. Ёсан смотрел на них так, словно и сам хотел бы стать Чистым. Бред. Это просто невозможно. Но это давало почти болезненную надежду. А что если… Но Минги тут же гнал подобные мысли, не позволяя себе даже задуматься о такой глупости, как признаться в своих чувствах. Ему бы и самому в них разобраться. Да и, это бы просто всё разрушило. А Минги слишком отчётливо понимал, что пока он просто не готов потерять даже ту тень близости, что у них сложилась. Он готов быть просто другом, убеждая себя что однажды, когда пара Ёсана всё же перестанет валять дурака и вновь появится в его жизни, он, Минги, сможет на высшем уровне сыграть уготованную ему участь. Он сможет и дальше беспечно улыбаться и радоваться за чужое счастье. Он постарается. Ему так кажется… А пока он позволяет себе безнаказанно греться о чужое тепло, впервые в жизни давая себе настолько близко подпускать кого-то, настолько тонуть в другом человеке и заполнять себя им без остатка. Он правда верит, что достаточно сильный, чтобы однажды отпустить. — … меня вообще не слушаешь, — послышалось недовольное и Минги почувствовал едва заметный толчок в плечо. — А? Прости, я задумался немного, вот и… — он запнулся, понимая, что допустил ошибку. Сколько раз говорил себе не делать подобного, а всё по новой. Нельзя смотреть на Ёсана, предварительно не подготовившись к тому, чтобы не залипнуть на несколько секунд. Очередной промах. Который уже за последнее время? Свет фонарей в вечернем полумраке казался золотистым и каким-то неестественно мягким, или же всё дело в самом Ёсане? Какая разница. Минги не собирался разбираться во всей этой романтической чуши. Он просто мог точно сказать, что это чудо, которое едва ли можно было рассмотреть в необъятных просторах чёрного пуховика в надвинутом почти на самые глаза капюшоне — это и есть смысл… нет, вовсе не существования или бытия, как там правильно? Это суть всего. Шоколадный росчерк длинных ресниц, в которых запутались несколько снежинок. И когда только успел пойти снег? Глаза в этих невозможных голубых линзах, которые так доверчиво смотрели на мир и будто прятали какую-то неподъёмную ношу. Будет ли позволено Минги хоть когда-то помочь нести её? Красивая линия пухлых губ, будто созданных для бесконечных зацелованных улыбок. Сейчас Минги готов был безапелляционно признать, что отдал бы что угодно, души бы не пожалел, за то, чтобы этот человек был его Предначертанным. Но всё иллюзии. — Прости. Я устал, — Минги отворачивается, стараясь поймать взглядом хоть что-то, за что можно зацепиться. — Пошли скорее, ты уже совсем синий. Еще простудишься — потом возись с тобой. — Ничего подобного, — тихо пробурчал Ёсан, послушно топая следом. — А как же, — Минги нервно поправил на плече оба рюкзака, которые то и дело норовили сползти. Если бы так просто можно было отбросить эти мысли и чувства, как отвести взгляд. Вечерние посиделки на этот раз не затянулись. Оба парня слишком устали за прошедший день, а потому первые зевки начались уже на середине фильма, выбранного на просмотр перед сном. Вскоре Минги уже отчётливо слышал мирное сопение из соседней кровати, а потому и сам не стал досматривать до конца — всё равно Ёсан назавтра потребует посмотреть сначала, жалуясь, что ничего не понял. Он выключил ноут и, стараясь не шуметь, поправил сползшее одеяло на парне, надеясь, что тот за сегодня достаточно вымотался за работой, чтобы не мучиться от привычных кошмаров. Осторожно убрав с лица светлую и удивительно мягкую, несмотря на вечное окрашивание, прядь, Минги вернулся на своё место, коря себя за несдержанность. Он слишком много позволяет себе в последнее время. Сон был странным и беспокойным, не смотря на то, что уставший за день организм выключился, стоило коснуться головой подушки. Вместо знакомой неги и состояния покоя, которое привычно приходит когда засыпаешь — пугающее своей бесконечностью падение. Минги казалось, словно он и не спит вовсе. Мысли и образы не давали мозгу расслабиться, заставляя пытаться найти ответы на совершенно бессмысленные вопросы, даже сама суть которых казалась непонятной. Он то и дело просыпался, выныривая из очередной шутки сознания, больше похожей на картину сошедшего с ума сюрреалиста. Когда уже Минги начало казаться, что он действительно глубоко заснул, его резко вырвал из сна какой-то звук. Резкий. Пугающий своей реальность. Это был крик. Минги рывком поднялся с кровати, стараясь понять, что, чёрт возьми происходит, но вялое со сна тело, не хотело слушаться хозяина, а потому прежде чем он смог нашарить на столе лампу, и комната наконец осветилась мягким, но всё равно неприятным для привыкших ко тьме глазам, светом, прошло несколько секунд, которые Минги показались бесконечно долгими. Когда же он понял, что происходит, то вновь ощутил то отвратительное бесконечное падение, которое совсем недавно не давало ему заснуть. Но наваждение вскоре пропало, и он быстро подбежал к кровати, на которой Ёсан, очевидно, старался справиться с очередным кошмаром. Хотя слово «очередной» здесь явно было не совсем уместным. Если раньше парень лишь плакал или беспокойно ворочался во сне, то в этот раз он едва ли не срывал голос, раз за разом прося кого-то оставить его. Он повторял эти несколько слов раз за разом, то и дело срываясь на глухие всхлипы, которые почти душили его. Минги постарался, как и раньше, просто успокоить его, не разбудив при этом, но это не принесло никакого результата. Почувствовав на себе чужие прикосновения, Ёсан забеспокоился ещё больше, стараясь избежать их и отодвигаясь как можно дальше; когда же его спина уткнулась в стену — истерика стала ещё сильнее, и парень перестал кричать просто сжавшись в комок и громко плача, словно от бессилия. Видя тщетность своих попыток и испугавшись такой реакции, Минги понял, что у него нет иного выхода. Ёсан долго не хотел просыпаться, словно кошмар всё не отпускал его. Он всё продолжал надрывно всхлипывать, уже совершенно севшим голосом прося не трогать его. — Ёсан, — Минги как никогда остро чувствовал свою бесполезность, кляня собственное неумение успокаивать людей, — Ну что ты, маленький, просыпайся. Это же я — Минги, я не причиню тебе вреда, ты же знаешь. Проснись, прошу. Когда совершенно заплаканные глаза наконец распахнулись, Минги показалось что Ёсан сейчас просто сбежит отсюда — настолько затравленный взгляд у него был. Но вскоре блондин наконец сфокусировался на сидящем перед ним человеке, и, в очередной раз всхлипнув, со всей силы вцепился в Минги, будто надеялся спрятаться в этих объятиях от всё ещё дышащих в спину кошмаров. Он старался что-то сказать, но слёзы душили, заглушая слова и превращая их совершенную сумятицу звуков, в которых едва ли можно было что-то разобрать. Минги всё вслушивался, стараясь понять, что же так отчаянно старается сказать Ёсан, но тот всё продолжал плакать, сжимая ткань его футболки так сильно, что мягкий хлопок вот-вот должен был затрещать. Сон даже не думал отстранять от себя парня. Признаться, он вообще мало про что думал в тот момент. — …немного, — послышалось на рваном выдохе, когда Ёсан наконец смог пересилить себя и сложить звуки в слова. — Пожалуйста, можно я так посижу немного? Совсем чуть-чуть… правда, — слова совсем тихие, но брюнет слишком сильно хотел их услышать, чтобы не понять, что от него просят. Чужой страх и отчаянье ощущались почти как собственные, пугая своей реалистичностью. Минги только и мог, что беспрестанно прижимать к себе дрожащее тело и успокаивающе пропускать мягкие пряди сквозь пальцы, надеясь хоть немного унять чужое горе, показать, что он рядом и ему можно довериться. «Немного» затянулось почти на час, прежде чем Минги почувствовал, что человек в его объятиях наконец затих и провалился в новый сон. Ёсан даже во сне не выпустил из намертво сжатых пальцев ткать его футболки, а когда Минги попытался уложить его обратно на подушку, Кан лишь перехватил сильнее, напряженно хмурясь и бормоча тихое, но вполне разборчивое «пожалуйста, ещё совсем чуть-чуть…». Минги рассеяно замер, всматриваясь в тонкие черты и стараясь понять это хрупкое создание в своих объятиях. Что с ним произошло? Какие кошмары его мучают? От кого он так отчаянно бежит до сих пор? Минги осторожно пересадил Ёсана к себе на колени, а сам опёрся о стену позади кровати и постарался принять более или менее удобное положение. Кан вновь нахмурился от этих действий, но больше ничего не говорил и кажется даже наконец перестал плакать. Он лишь сильнее зарылся носом в ткань чужой футболки уютно сопя, но даже провалившись в глубокий сон, он не разжимал рук, словно боялся, что сделай он это и Минги просто исчезнет, а сам он — вновь окажется один на один с собственными химерами, которые вот уже столько ночей не хотят дать ему покой. Ёсан зря беспокоился. Едва ли Минги пришло бы в голову оставить его этой ночью. Он просидел так до самого рассвета, успокаивающе перебирая пшеничные пряди и глядя то на человека в своих объятиях, то за окно. Ночная тьма, сначала густая и вязкая, подсвечивалась снизу упрямым светом ночных фонарей, которые слабо, но настойчиво разбавляли её чернила и выхватывали крошечные бабочки снежинок, что, сначала робко, но вскоре всё более густея, закрыли своим шлейфом едва-заметный силуэт сонного города. Настольные электронные часы тусклым неоном отсвечивали начало пятого, когда Минги почувствовал, что тонкие пальцы рассеяно разжались и Ёсан, сонно заворочавшись, немного изменил своё положение. Минги как можно аккуратнее уложил его обратно на подушку, укрывая одеялом и поправляя слипшиеся пряди, что беспорядочными пёрышками рассыпались по тёмной ткани. Чувство дежавю неприятно засело в сознании, но он отмахнулся от него, с усилием заставив себя наконец вернуться в собственную постель. Сон на этот раз не хотел приходить, несмотря на то, что ему так и не удалось сомкнуть глаз за прошедшую ночь. Мысли будоражили мозг, а многочисленные вопросы, без единого ответа, раздражали. Минги хотел помочь Ёсану, хотел, чтобы тот ему доверился и открылся, но не знал, что нужно сделать? Просто спросить? А имеет ли он на это право? Достаточно ли он близок с Каном для этого? И не станет ли этот разговор причиной того, что Кан вновь спрячется в себе? Когда Минги наконец смог заставить себя заснуть, снегопад за окном уже превратился в сплошную белую пелену, которая плотным покрывалом спрятала под собой озябший с утра город. Было шесть тридцать нового декабрьского дня. *** На завтра ни один из них не говорил о том, что случилось прошлой ночью. Ёсан то ли не помнил о произошедшем, то ли делал вид, что не помнит, а Минги решил просто плыть по течению. Из-за непрекращающегося снегопада желания выходить куда-либо не возникало, а потому оба парня благополучно занимались ничегонеделаньем. Радовало лишь то, что вчера, перед возвращением домой, они додумались зайти за продуктами, иначе кому-то сегодня точно пришлось бы паковаться в куртку и топать сражаться со стихией ради еды. И Минги точно знал, что этим «кем-то» был бы он сам, так как выпускать Ёсана на пронизывающий ветер и снежные порывы он точно не рискнул бы, ведь того унесло бы куда-то за пределы Кореи при первом же шаге за порог общежития. К тому же Минги сильно тревожило сегодняшнее состояние парня. То ли виной прошедшая ночь, то ли погода, но казалось, что сегодня Ёсан выглядит на порядок бледнее обычного. Глаза за стеклом очков были припухшие и покрасневшие, что кстати не странно, учитывая сколько он плакал намедни. Несмотря на напускную весёлость и спокойствие, Минги не мог не заметить, что парня явно что-то тревожит. В конце концов Сону надоело наблюдать, как Кан старается затеряться в просторах собственного одеяла, явно не рассчитанного на подобную погоду и он отправился к коменданту, надеясь, что у того ещё остались запасные. Он хотел предложить Ёсану своё, но тот наотрез отказался, заверяя что всё в порядке и вообще «ничего страшного, мне совсем не холодно». Но Минги за столько месяцев научился распознавать его наивные попытки соврать, а потому просто поднялся и потопал на первый этаж, пока Кан с преувеличенным интересом копался в телефоне, стараясь при этом не слишком сильно клацать зубами. Для Минги подобная погода не была столь критичной, а потому он ощущал себя вполне комфортно, даже несмотря на то, что температура в общежитии явно потеряла несколько градусов. Да и вряд ли подобное изменение сильно бы кого-то смутило. Кого-то, но точно не Ёсана, которому сегодня явно нездоровилось. Скорее всего виной всему и вправду была предыдущая ночь. Спустя несколько минут Минги уже возвращался назад со всем необходимым. Когда же он наконец добрался до своей комнаты, то нашёл её совершенно пустой. — И куда его унесло? — пробормотал парень, сгружая одеяло на кровать соседа и направляясь в сторону ванной — хотелось умыть лицо. Выспаться он так и не смог, а лечь спать днём было равно тому, чтобы сбить к чертям весь режим сна, а учитывая предстоящие тесты в конце семестра, это было совершенно недопустимо. Когда он открыл дверь, то снова ощутил чувство дежавю и в голове промелькнула отрешённая мысль о том, что оно в последнее время слишком часто его навещает. Но отделаться от этого ощущения он не мог, и несколько секунд непонимающе смотрел на лежащего на полу парня. Ругнувшись, Минги в несколько шагов оказался рядом и опускаясь на колени, осматривая соседа. К счастью на этот раз обошлось без серьезных повреждений и крови нигде видно не было, но это едва ли могло успокоить Сона. Привести Ёсана в чувство удалось лишь спустя несколько минут, за которые, как показалось Минги, он точно успел схватить несколько подходящих истерик. Но после того как брюнету удалось-таки найти в аптечке нашатырь, Кан всё-таки смог прийти в себя, к тому времени Минги уже перенёс его из ванной, и парень с недоумением смотрел некоторое время то на светлый потолок комнаты, то на сидящего возле него человека. Видя, что с блондином всё в порядке, Минги опустился на пол возле кровати, откидывался на её затылком и прикрывая глаза. Слишком много стресса для одного дня. Молчание, повисшее в комнате, казалось осязаемым, но вскоре, и оно было нарушено. — Опять ты меня спас, — Ёсан постарался говорить спокойно и возможно даже улыбаться, но голос его сломался к середине фразы, отчего все старания парня сошли на ноль, а Минги, уже вконец устав находиться в неведение и ничего не понимать, повернулся и внимательно в него всмотрелся. — Может, ты всё таки расскажешь, что с тобой происходит? — Ничего страшного, — в который раз за прошедшие месяцы принялся уверять его Ёсан. — Всё правда хорошо, ты же знаешь какой я задохлик, вот и… — Ты настолько мне не доверяешь? — Минги понимал, что голос звучит слишком жёстко, и Ёсан имеет полное право послать его вместе с этими расспросами куда подальше, но он просто не мог оставить всё так, как оно сейчас было. Обида от того, что ему не хотят довериться. Желание помочь и отвратительное чувство собственного бессилия. Всё это вскипело внутри гремучей смесью, которая в паре со взрывным характером парня, просто разрушили все внутренние стены, что он строил для себя столько времени. — Почему ты не хочешь рассказать? Ты ведь знаешь, что я… что и я, и Сан с Уёном, мы ведь хотим тебе помочь. А ты закрываешься от нас, как от чужих людей. Да, мы знакомы чуть больше трёх месяцев, но… не надо сторониться или бояться. Эти твои кошмары, обмороки, ходишь вечно бледный, словно привидение. Дело ведь не в том, что ты чем-то болен, да? Что тебя мучает? Расскажи, чтобы мы могли тебе помочь. Пожалуйста. Минги внимательно всматривался в чужие глаза, надеясь увидеть там ответ на свои вопросы, но Ёсан так ничего и не сказал. Наконец устав от этих гляделок, Сон устало сел обратно, опираясь спиной о каркас кровати и зарываясь пальцами в и без того спутанные волосы. Но молчание в этот раз не затянулось. — В тот вечер… ты ведь видел метку, да? — негромко спросил Ёсан. Минги не оборачиваясь кивнул, боясь, что если что-то скажет, то парень замолчит и не станет больше ничего говорить. А Кан продолжал, — Мой соулмейт, он… отказался от меня.