Ради тебя / 15 years later

             Больничный коридор встретил их привычной тишиной и запахом лекарств.       Хосок шел впереди, на пару шагов опережая Чонгука. В одной руке он нес пакет с фруктами, которые Джин вчера сунул ему с наказом «передать, чтобы ел витамины, а не эту больничную баланду». В другой руке болтался рюкзак, и Хосок то и дело перекидывал его с плеча на плечо, не в силах найти удобное положение.       Чонгук шел следом, глядя ему в спину. Шаги гулко отдавались от стен, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким. Он не знал, что его ждет за дверью палаты. Не знал, захочет ли Чимин его видеть. Не знал, как себя вести.       Около палаты Хосок остановился. Обернулся на Чонгука, будто проверяя, на месте ли тот. Потом приложил палец к губам — тихо — и приоткрыл дверь.       Изнутри доносился голос Чимина. Хосок замер, прислушиваясь. Он знал этот тон — жесткий, деловой, без сантиментов. Именно так папа разговаривал с поставщиками, когда те пытались нажиться на кофейне, или с арендодателем, когда тот задирал цену. За месяц Хосок успел отвыкнуть от этого голоса, но сейчас, услышав его, почувствовал что-то до боли родное.       — Я тебе для чего запасную схему оставлял? — Чимин говорил в трубку, и даже через дверь было слышно раздражение. — Я посмотрел, что этот поставщик тянет уже вторую неделю. Не первую, не третью, а вторую. Ты почему сразу не переключилась на того, с кем мы работали до этого?       Пауза. Чимин слушал, и по его молчанию чувствовалось, что ответ его не устраивает.       — Суа, — заговорил он снова, и голос его стал ниже, жестче, — Я тебя не для того на место моего заместителя ставил, чтобы ты мне сейчас рассказывала, что ничего не получается. Получается у тех, кто ищет варианты, а не причины. Ты поняла?       Короткая пауза.       — Вот и хорошо. Делай, как я сказал. Если этот поставщик опять начнет юлить — шли его ко мне. Я сам разберусь. Все, перезвонишь.       Он нажал отбой и откинулся на подушку. Секунду просто лежал, глядя в потолок, потом провел ладонью по лицу — резко, будто пытался стереть с себя все раздражение. Капельница в руке качнулась, но он даже не обратил на это внимания.       Хосок приоткрыл дверь и заглянул внутрь.       — Пап?       Чимин повернул голову. Увидел сына — и лицо его изменилось моментально. Никакой усталости, никакого раздражения. Только тепло и широкая, почти счастливая улыбка.       — Заходи, — сказал он, и голос его стал мягче. — Чего встал? Иди ко мне быстрее.       Хосок вошел, подошел к кровати, сел на стул рядом. Чимин сразу же протянул руку и сжал его ладонь — крепко, будто боялся, что сын исчезнет.       — Ты чего такой злой? — спросил Хосок, кивая на телефон. — Суа накосячила?       — Да все нормально, — Чимин отмахнулся, но в голосе не было раздражения, скорее легкая досада. — Просто без меня там небольшой бардак, приходится по телефону объяснять элементарные вещи. Она старается, но...       Он не договорил, махнул рукой. Хосок кивнул. Ему правда было неинтересно про поставщиков. Он смотрел на отца и не мог насмотреться — живой, разговаривает, улыбается.       — Ты как сам? — спросил Хосок. — Доктор приходил сегодня?       — Приходил. — Чимин чуть подался вперед, в глазах загорелся азарт. — Говорит, если так пойдет, через неделю начну ходить.       — Это хорошо, — улыбнулся Хосок. — А то засиделся уже.       — Засиделся, — согласно кивнул Чимин. — Рассказывай лучше, как ты тут без меня. Я месяц жизни пропустил, хочу знать все.       Хосок усмехнулся.       — Да что рассказывать?       — Хосок.       — Ну... — Хосок замялся, но не от нежелания говорить, а от того, что слишком много всего накопилось. — В школе нормально. Учителя, конечно, бесили сначала, когда я прогуливать начал и лезли со своими переживаниями. Но потом... ну, разобрались.       — Разобрались? — Чимин приподнял бровь.       — Ага. — Хосок покосился на дверь, но быстро перевел взгляд обратно на отца. — Потом расскажу. В общем, все хорошо.       — А с друзьями?       — С Юнги нормально. Поругались один раз, потом помирились. Он... ну, друг. Это обыденность уже.       — Это хорошо, что он у тебя есть.       Хосок помолчал, потом добавил. — Я у Джина был. Тэхена нянчил.       — Ого, — Чимин улыбнулся. — И как он?       — Спрашивал про тебя. Говорил, что ты опять приболел и тебе надо шарф носить.       Чимин рассмеялся.       — Умный ребенок. Весь в родителя.       — Это ты про Джина? — уточнил Хосок с хитрой улыбкой.       — Про Намджуна, — парировал Чимин.       Они оба засмеялись — легко, свободно, будто и не было этого месяца разлуки. Чимин смотрел на сына и чувствовал, как внутри разливается тепло. Его мальчик. Живой, здоровый, улыбается. Уже такой самостоятельный.       — А еще что? — спросил он. — Рисовал?       — Много, — Хосок оживился. — Очень много. Я некоторые с собой принес, в телефоне. Хочешь посмотреть?       — Конечно хочу.       Хосок достал телефон, начал листать галерею. Чимин вглядывался в экран, в рисунки, и внутри у него все разворачивалось. Сын рисовал. Много. Хорошо. Даже лучше, чем раньше.       — Это я ночью рисовал, когда не спалось, — комментировал Хосок. — Это портрет Джина, он просил для Намджуна на годовщину. Ему повезло, что тот любит его самовлюбленность. А это...       Чимин слушал, смотрел, и сердце его наполнялось гордостью.       — Талант у тебя, — сказал он тихо. — Я тебе всегда говорил.       — Знаю, спасибо.       Хосок убрал телефон, но улыбка осталась на лице. Он смотрел на отца и не мог наговориться.       — А с Юнджи как? — спросил Чимин осторожно, но с явным интересом.       Хосок слегка покраснел, но глаз не отвел.       — Нормально. Мы в парк ходили, в кафе. Она классная. Правда.       — Рассказывай.       — Ну... — Хосок задумался, подбирая слова. — С ней легко. Понимаешь? Она не лезет в душу, не спрашивает лишнего. Просто... рядом. И мне с ней хорошо.       Чимин слушал и видел, как глаза сына загораются, когда он говорит об этой девочке.       — Вы еще дети, поэтому не торопитесь слишком сильно, договорились? — спросил он прямо.       — Папа! — Хосок залился румянцем по всему лицу.       — Я рад, что у тебя все хорошо, — Чимин сжал его руку. — Очень рад.       Они помолчали, но молчание было теплым, доверительным. Чимин смотрел на сына и не мог насмотреться. Хотелось знать все. Каждую мелочь. Каждый день этого месяца.       — А ты как вообще? — спросил Хосок, меняя тему. — Тут без меня не скучал?       — Скучал, — честно ответил Чимин. — Очень. Ты даже не представляешь, как я ждал, когда ты снова заговоришь со мной. Там, в этой темноте... я слышал тебя. Каждый день. Твой голос.       Хосок замер.       — Правда?       — Правда. — Чимин улыбнулся. — Ты говорил со мной. Обо всем. Даже про то, что курица пересоленая.       — Бред, — Хосок покраснел. — Не мог я такого говорить.       — Мог, мог, — поддразнил Чимин. — Я все слышал.       Хосок хотел что-то ответить, но в этот момент взгляд его снова упал на дверь. Чонгук все еще стоял там. Не заходил, не мешал. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них.       Хосок нахмурился.       — Ты чего там стоишь? — спросил он. Обычно, будто это было в порядке вещей. — Заходи, раз пришел.       Чимин перевел взгляд с сына на дверь.       И замер.       Чонгук шагнул в палату. Остановился у стены, не приближаясь. Прислонился плечом к чему-то, сунул руки в карманы. Молчал.       Чимин смотрел на него.       Потом перевел взгляд на Хосока. На то, как спокойно, естественно сын обратился к Чонгуку. Без напряжения, без злости, без неловкости. Просто позвал.       В глазах Чимина мелькнуло что-то — удивление? Растерянность? Он быстро справился с собой, но Хосок, знавший отца всю жизнь, это заметил.       Чимин не ожидал, что они будут так... свободно общаться.       Он перевел взгляд обратно на сына. Чонгук остался за периметром этого взгляда. Стоял у стены, молчал, ждал.       — Ну, — сказал Чимин, и голос его был ровным, спокойным. — Рассказывай дальше. Ты про Юнджи не все рассказал.       Хосок усмехнулся, поняв, что отец переводит тему.       — А что про нее рассказывать? Она красивая. Умная. Со мной разговаривает.       — Это уже немало.       — Ага.       Они говорили еще долго. Про школу, про рисунки, про Джина и Тэхена, про все, что накопилось за этот месяц. Чимин слушал, задавал вопросы, улыбался, иногда смеялся.       Чонгук стоял у стены и слушал.       Не вмешивался. Не лез. Просто был рядом.       Чимин изредка бросал на него короткие взгляды — нейтральные, без эмоций. Просто отмечал его присутствие. Между тем, когда Хосок отвлекал свой взгляд куда-то в другую сторону от него, бурно рассказывая. Но когда тот снова переводил взгляд на него, то полностью переключался на сына.       Разговор не заканчивался.

***

      Разговор с Хосоком тянулся уже больше часа.       Чимин слушал сына, задавал вопросы, улыбался, иногда смеялся — и не мог насытиться. Каждая мелочь была важна. Как он ходил в школу, что говорили учителя, что рисовал, как нянчился с Тэхеном, что отвечала Юнджи на его дурацкие сообщения. Хосок рассказывал охотно, без стеснения, и Чимин чувствовал, как внутри потихоньку отпускает тот тугой узел, что завязался за месяц в коме.       Чонгук все это время стоял у стены.       Он не вмешивался. Не пытался влезть в разговор. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и слушал. Иногда его взгляд падал на Чимина, иногда на Хосока, но чаще всего он смотрел куда-то в пол, давая им пространство.       Хосок говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, и Чимин ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался.       Но организм есть организм.       — Пап, я выйду на минуту, — сказал Хосок, прерываясь на полуслове. — В туалет.       Чимин кивнул.       — Иди.       Хосок поднялся, бросил быстрый взгляд на Чонгука — тот по-прежнему стоял у стены — и вышел из палаты.       Дверь закрылась.       В палате повисла тишина.       Густая, тяжелая, почти осязаемая. Чимин смотрел куда-то в стену, делая вид, что очень занят мыслями. Чонгук стоял, не двигаясь.       Секунда. Две. Три.       — Чимин.       Голос Чонгука прозвучал тихо, но в тишине палаты он отдался гулко.       Чимин не ответил. Даже не повернул головы.       — Нам надо поговорить, — продолжил Чонгук.       — О чем? — Чимин наконец посмотрел на него. Взгляд был пустым, безразличным, будто перед ним стоял не человек, а предмет мебели.       Чонгук сделал шаг вперед. Один. Потом еще один. Остановился в метре от кровати.       — Ты сам знаешь, о чем. Не притворяйся.       — Я не притворяюсь, — ровно ответил Чимин. — Мне не о чем с тобой говорить.       Чонгук смотрел на него долгим взглядом. Внутри у него все кипело, но он заставлял себя говорить спокойно.       — Не думаешь, что это как-то эгоистично?       Чимин приподнял бровь.       — Эгоистично?       — С твоей стороны. Решать за двоих. За троих.       Чимин молчал. Он все понимал.       — Я имею право знать, — добавил Чонгук тише. — Почему ты ушел. Почему не сказал про него. Почему я пятнадцать лет думал, что ты меня предал.       Чимин отвернулся к окну.       — Не думаю, что нам стоит что-то обсуждать на этот счет, — сказал он. Голос снова стал ровным, будто он говорил о погоде. — Разговор закончился еще тогда.       Чонгук замер.       — То есть ты серьезно? — спросил он. — Вот так просто? «Закончился»?       Чимин все также продолжал молчал.       — А то, что ты утаил от меня сына? — Чонгук сделал еще шаг, почти вплотную к кровати. — Это тоже «закончилось»?       Чимин медленно повернул голову. Посмотрел на него снизу вверх.       — С чего ты взял, что он твой сын?       Чонгук усмехнулся — горько, безрадостно.       — Серьезно? Ты сейчас будешь это глупо отрицать? — он достал телефон, пару раз ткнул в экран. — Тебе показать результаты ДНК? Или сам вспомнишь, что когда мы были вместе, ты уже был беременный? — он убрал телефон. — Сейчас не тот момент, Чимин. Я не куплюсь на твою ложь. Хватит.       Чимин смотрел на него. Долго. Очень долго.       — И что с того? — спросил он наконец. — Ну, знаешь. И что?       Чонгук не ожидал такого ответа. Он замер, не зная, что сказать.       — Я оправдываться перед тобой не буду, — добавил Чимин. — Не сейчас. И не здесь.       — Я не требую оправданий, — Чонгук провел рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Я просто хочу понять. Услышать причину. Хотя бы одну.       Чимин долгое время молчал. Думая, как правильнее ответить.       — Я благодарен тебе, — сказал он после долгой паузы. Голос его звучал тихо, но твердо. — За этот месяц. За то, что был с Хосоком. Я правда это ценю.       Чонгук слушал, не перебивая.       — Но я тебе уже сказал. Я не буду это обсуждать. То, что было много лет назад... — Чимин покачал головой. — Ты жил все это время, ничего не зная о сыне. Нормально жил. Так и продолжай. Просто... забудь этот месяц.       Чонгук застыл. Секунду он просто смотрел на Чимина, будто не верил своим ушам. Потом тихо, почти шепотом, спросил.       — Жил нормально?       Чимин, с опущенной головой, молча смотрел куда-то на укрытые ноги. Губы его были плотно сжаты, пальцы теребили край больничного одеяла. Казалось, он вообще не дышал.       — Ты откуда это знаешь? — Чонгук шагнул ближе. — Откуда ты можешь знать, как я жил?       Он замолчал. Секунду собирался с мыслями. А потом заговорил — и слова потекли сами, будто прорвало плотину.       — Что, если это не так? Что, если я все эти годы... — он запнулся, сглотнул, — ...Если я до сих пор...       Чимин посмотрел на него. Впервые за весь разговор его лицо дрогнуло.       — Я не знаю, что ты там себе думал, когда уходил, — продолжил Чонгук, и голос его срывался, хотя он пытался держать его ровно. — Но я... я убивался. Пятнадцать лет. Ради чего? Чтобы в один прекрасный день ко мне на порог заявился мальчишка и сказал, что он мой сын? Чтобы я узнал, что все эти годы у меня был ребенок, о котором я даже не подозревал?       Он выдохнул, шумно, прерывисто.       — Я пытался забыть тебя. Честно. Пытался выкинуть твой образ из головы, занимал себя работой, тренировками, всем, чем только можно. Не получилось. Ни хрена не получилось. Ты все равно там был. В каждой чертовой мелочи.       Чимин смотрел на него. Широко открытыми глазами.       — А теперь ты просто лежишь здесь, — Чонгук махнул рукой в сторону кровати, — И говоришь мне «забудь». — он усмехнулся, но усмешка вышла жалкой. — Скажи хотя бы, как? Как мне это забыть? Как мне забыть, что ты бросил меня в момент, когда был беременный моим ребенком и ничего мне не сказал? Как мне забыть, что я любил и ненавидел тебя все эти годы, а теперь выясняется, что я ненавидел неизвестно за что?       Он замолчал. Перевел дыхание.       — Я хочу услышать причину, Чимин. Одну. Без лжи. Просто скажи мне — зачем ты это сделал? Почему ушел? Почему не сказал про сына?       Тишина повисла в палате тяжелым, давящим одеялом.       Чимин молчал.       Долго. Очень долго. Он смотрел куда-то мимо Чонгука, в стену, и лицо его было странно спокойным. Но Чонгук, знавший его когда-то лучше всех, видел — за этим спокойствием буря. Он ничуть не изменился.       Минута прошла. Две. Кажется, словно он и не собирался отвечать.       Чимин закрыл глаза.       — Я устал, — сказал он тихо. — Можешь уйти. Пожалуйста.       Чонгук смотрел на него. Стоял, не двигаясь. Хотел сказать еще что-то, но понял — бесполезно. Не сейчас.       — Разговор на этом не окончен, — сказал он наконец.       Развернулся и вышел.       А когда вылетел в коридор — застыл.       В двух шагах, прислонившись спиной к стене, стоял Хосок.       Смотрел прямо на него.       Чонгук замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли.       Хосок не отводил взгляд. Он слышал. Все слышал.       Чонгук шагнул к нему. Протянул руку и коротко, почти неуклюже, потрепал по волосам. Жест вышел сам собой — из того нового, что появилось между ними за этот месяц.       — Подслушивать нехорошо, — сказал он тихо. Без злости. Почти тепло.       Хосок молчал, но не отстранился.       — Я схожу к врачу, — продолжил Чонгук. — Узнаю про реабилитацию. А потом буду ждать в машине. Сколько надо, столько и буду.       Он посмотрел на Хосока еще секунду. Кивнул сам себе и пошел по коридору.       Хосок остался стоять.       Смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Потом перевел взгляд на дверь палаты.       Там — папа.       Здесь — только что ушедший человек, который сказал, что будет ждать.       Хосок медленно выдохнул, толкнул дверь и зашел обратно.       Чимин сидел на кровати, глядя в одну точку. Услышав шаги, поднял голову, наблюдая за тем, как Хосок подошел, сел на стул рядом. Он молча взял отца за руку, а Чимин в ответ сжал его пальцы. Крепко. Это работало лучше любых слов поддержки.       Никто ничего не говорил.       За окном темнело. В палате было тихо. Только их дыхание нарушало эту тишину.       — Ты слышал? — спросил Чимин наконец. Голос его был хриплым.       Хосок кивнул.       — Прости меня. За то, что рос без отца. — он закрыл глаза, произнося свои слова очень тихо, шепотом. — Мне правда жаль. И стыдно перед тобой за это.       — Пап... Ты же знаешь, что все нормально. Ты не должен извиняться. Я рос только с тобой и ни в чем не нуждался никогда. Я и вправду считаю, что мы идеальная семья. И ни в чем тебя не виню. Поэтому и ты не вини себя, уж точно не передо мной.       — Ты самое дорогое, что у меня есть. — сказал Чимин и потянул сына к себе, чтобы крепко обнять. Так сильно, как ему позволяли его ослабевшие руки. — Он ушел?       — Он сказал, что в машине будет ждать, — сказал Хосок тихо в обьятиях отца. — Сколько надо.       Чимин молчал. А потом вдруг мелко задрожал — почти незаметно, но Хосок почувствовал. По тому, как отец прижался к нему чуть сильнее. По тому, как его дыхание сбилось. Как он начал тихо всхлипывать.       — Прости, — выдохнул Чимин между всхлипами, почти беззвучно. — Прости меня, пожалуйста...       Голос его срывался, слова тонули в тишине палаты.       Ничего не спрашивая, Хосок просто обнял его крепче. Одной рукой придерживал за плечи, другой — тихонько похлопывал по спине. Как в детстве, когда Чимин успокаивал его после кошмаров. Только теперь всё наоборот.       — Не извиняйся, — тихо выдохнул Хосок. — Все хорошо.       Они сидели так долго. В тишине, в темноте. Вокруг был лишь полумрак палаты. Каждый думал о своем. Но вместе.

***