Ради тебя / 15 years later

             Юнджи заметила его первой.       Она вышла из школьных дверей, щурясь от солнца, и сразу увидела знакомую фигуру на скамейке у входа. Хосок сидел один, уткнувшись в телефон, но даже со стороны было видно — он не читает. Палец застыл над экраном, не двигаясь. Взгляд был направлен куда-то сквозь дисплей, сквозь время, сквозь все сразу.       За последние недели она научилась читать его как открытую книгу. Хотя сам Хосок думал, что прячет все за привычной усмешкой и колкостями. Но Юнджи видела больше. Видела, когда он злится по-настоящему, а когда просто защищается. Видела, когда ему больно, даже если он улыбается. И сейчас ему было больно. Очень.       Она подошла тихо, плюхнулась рядом на скамейку, толкнула его плечом.       — Эй, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты чего такой кислый? Солнце светит, птички поют, уроки только закончились, а ты сидишь как приговоренный к пожизненному. И чего здесь сидишь?       Хосок дернул плечом, но не отстранился. Даже не пошевелился толком.       — Нормально все, Юнги жду. — буркнул он в телефон.       — Врешь.       — Не вру.       — Хосок. — Юнджи развернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. — Я тебя знаю уже достаточно, чтобы отличать «нормально» от «полная жопа». Ты когда в последний раз ел? Спал? Разговаривал с кем-то, кроме меня?       Он молчал.       — Давай рассказывай, — сказала она тише, но тверже. — Не делай вид, что ничего не случилось. У тебя на лице все написано.       Хосок провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть эти самые мысли. Посидел еще немного. Потом убрал телефон в карман и уставился куда-то в сторону школьных ворот.       — Я накосячил, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо, будто слова приходилось вытаскивать из себя силой.       — Сильно?       — Не знаю. — он помотал головой. — Наверное, да. Сказал Чонгуку, чтобы забыл про папу. Сказал, что мы справимся сами. Что он нам не нужен.       Юнджи слушала молча. Не перебивала, не задавала вопросов. Просто смотрела на него и ждала.       — Я тогда думал, что правильно делаю, — продолжил Хосок. Голос его звучал ровно, но где-то глубоко внутри дрожал. — Папа сказал, что его устраивает наша жизнь. Что мы вдвоем — и это все, что нужно. Я подумал... ну, значит, так и надо. Значит, Чонгук правда лишний. И поэтому решил сказать ему об этом.       Он замолчал. Сцепил пальцы в замок так, что костяшки побелели.       — А теперь смотрю на папу, — сказал он тише. — И вижу, что похоже ошибся. Я видел, как они смотрят друг на друга. И кажется, что теперь из-за меня скрывают это все.       Юнджи кивнула. Молча.       — И я не знаю, что делать, — выдохнул Хосок. — Сказал одно, а думаю другое. Хочу, чтобы папа был счастлив. Но боюсь, что если он будет счастлив с Чонгуком, то я... не знаю. Потеряю его? Или все станет по-другому? Глупость, да?       — Не глупость, — тихо ответила Юнджи.       Он посмотрел на нее. В глазах его впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое.       — Правда?       — Правда. Это нормально — бояться, что все изменится. Особенно когда ты всю жизнь жил вдвоем с папой, а тут появляется кто-то третий. — она помолчала. — Но знаешь, что я думаю?       — Что?       — Что ты не с тем говорил.       Хосок нахмурился.       — В смысле?       — Ну, ты сказал это Чонгуку. Наехал на него, велел забыть. — Юнджи пожала плечами. — А может, надо было с папой говорить? Или вообще ни с кем не говорить, а просто... дать им возможность быть вместе?       — Дать им возможность, — повторил Хосок задумчиво.       — Ага. Они же не подростки, чтобы спрашивать разрешения. По факту. Особенно если ты не против этого. Они взрослые люди. Если любят друг друга — а они любят, это легко понять по тому, что ты рассказываешь, — то будут вместе. Вопрос только в том, как ты к этому отнесешься. И именно это их останавливает, а не сам ты.       Хосок молчал. Смотрел куда-то вдаль, на школьные ворота, за которыми начиналась обычная жизнь.       — Ты же сам понимаешь, что твой папа заслуживает быть счастливым, — тихо добавила Юнджи. — И ты сам это знаешь. Просто боишься признаться.       Она встала, отряхнула школьную юбку.       — Иди к нему, — сказала она просто. — Не к папе — к Чонгуку. Ему ты сказал. С ним и разбирайся.       Хосок поднял на нее взгляд. В глазах его было столько всего, что она даже удивилась, как в одном человеке может помещаться столько чувств.       — А если он пошлет меня? — спросил он тихо. — Если скажет, что поздно, что я сам все испортил?       Юнджи улыбнулась — тепло, почти нежно.       — Не пошлет, — сказала она. — Судя по тому, что я видела в больнице. Ваши взаимоотношения и то, что ты мне рассказываешь... Он же за это время к тебе привязался, ты этого не видишь? Он и в правду уже считает тебя своим сыном, и, можно сказать, что любит, как родного. Я уверена в этом. А ты... Ты просто еще не понял. Но я со стороны вижу.       Хосок смотрел на нее. Потом медленно поднялся, закинул рюкзак на плечо.       — Может сходишь со мной? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Нет, — она покачала головой. — Это ты должен сам. Сам сказать, сам объяснить, сам решить. Я тут ни при чем. Не бойся, все будет нормально.       Он кивнул. Стоял еще секунду, будто собираясь с силами.       — Спасибо, — сказал коротко. Коротко, но в этом слове было столько, сколько в другие не вместили бы и за час.       — Иди уже, — махнула рукой Юнджи. — А то передумаешь. Юнги я передам, что сегодня с ним идет его нелюбимая сестра, вместо любимого лучшего друга.       Хосок усмехнулся — впервые за последние дни по-настоящему. Развернулся и пошел к выходу со школьного двора.       Юнджи смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вздохнула, улыбнулась чему-то своему и пошла обратно в школу.       А Хосок шел домой. У Чонгуку. И впервые за долгое время знал, что сделает все правильно.

***

      Дорога до дома заняла час, хотя обычно Хосок ездил на автобусе, тратя минут пятнадцать. Он специально сегодня решил пойти пешком — не потому что боялся, а потому что внутри все переворачивалось от мыслей, которые никак не хотели укладываться в голове.       Что он скажет? Как начнет? «Извини, я был неправ»? Слишком просто. «Забудь, что я говорил»? Еще хуже. Нужно было обдумать все.       Он остановился у двери, посмотрел на дом. Обычный, уже почти родной. Столько раз он заходил сюда, не задумываясь — просто открывал дверь своим ключом, бросал рюкзак в прихожей, шел на кухню, где его уже ждала какая-то еда, которую Чонгук пытался готовить или же заказывал.       А сегодня все иначе.       Хосок выдохнул. И открыл дверь.       В доме было тихо. Слишком тихо. Хосок разделся, бросил рюкзак у входа. Чонгук всегда ворчал, но все равно потом сам вешал на место, и пошел на кухню.       Чонгук сидел за столом и кажется не замечал его.       Перед ним стояла чашка с остывшим чаем и лежал телефон, на который он даже не смотрел. Взгляд его был устремлен куда-то в окно, за которым уже начинало темнеть. Он не обернулся на шаги, не сказал «привет», ничего. Просто сидел и смотрел в одну точку.       Хосок замер в дверях.       Он никогда не видел Чонгука таким. Даже в самые тяжелые дни, когда они только начинали жить вместе, когда было непонятно, как друг к другу подойти, — даже тогда Чонгук не выглядел таким... потерянным.       — Эй, — тихо сказал Хосок.       Чонгук резко повернул голову. Посмотрел на него. В глазах его не было злости. Не было обиды. Была только усталость и какая-то глухая, застарелая боль, от которой у Хосока внутри все сжалось.       — О, уже вернулся. Прости, не заметил, — сказал Чонгук. Голос звучал ровно, без интонаций. — Есть будешь?       — Не... не хочу.       Чонгук кивнул. Снова отвернулся к окну.       Хосок постоял еще секунду, потом шагнул в кухню. Сел напротив. Как они иногда сидели, когда ели курицу. Сейчас не было той атмосферы. Была лишь тишина.       — Я... — начал Хосок и замолчал.       Чонгук ждал. Не торопил. Просто смотрел на него и ждал.       — Я наговорил того, чего не думал, — выдавил Хосок наконец. Слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Про то, что ты нам не нужен. Ну... То есть про то, чтобы забыл папу.       Тишина.       — Я не... — Хосок сглотнул. — Я испугался. Понимаешь? Я просто испугался, что все изменится. Что мы с папой... что у нас больше не будет как раньше. А вырвалось это. Это было очень грубо...       Чонгук смотрел на него. Взгляд его был тяжелым, но в нем не было осуждения.       — Я знаю, — сказал он тихо.       — Что?       — Ты на меня в первый день так же смотрел. — Чонгук усмехнулся — коротко, безрадостно. — Как на врага. А потом ничего, привык. Я думал, может, и сейчас привыкнешь. К тому, что я рядом.       Хосок молчал.       — Только я не знаю, дашь ли ты мне этот шанс, — добавил Чонгук. — Привыкнуть заново.       Тишина повисла между ними, густая, тягучая. Хосок смотрел в пол, на плитку, на свои руки, которые не знали, куда деть.       — Я не против, — сказал он наконец. Голос звучал хрипло. — Если ты... если ты будешь с папой. Я не против.       Чонгук замер.       — Ты серьезно?       — Ага. — Хосок поднял на него взгляд. — Я долго думал. Вернее, не думал — тупил. А сегодня мне сказали... ну, в общем, я понял. Папа с тобой был бы счастлив. Он же любит тебя.       Он замолчал. Перевел дыхание.       — Я не хочу, чтобы он так жил из-за меня, — сказал он тихо. — Если ему хорошо с тобой... то пусть.       Чонгук смотрел на него долгим взглядом. В глазах его что-то менялось — усталость уходила, появлялось что-то другое. Теплое. Живое.       — Хосок... — начал он.       — Только ты это... — перебил Хосок, отводя взгляд. — Не думай, что я прям такой добрый. Просто папа важнее. Понял?       Чонгук усмехнулся — впервые за день по-настоящему.       — Понял.       Они помолчали. Теперь тишина была другой — не тяжелой, а уставшей, но уже почти нормальной.       — То есть... — сказал задумчиво Чонгук, после чего переключился на серьезный тон. — Я хочу тебя спросить. Только честно.       Хосок кивнул.       — То есть ты будешь не против, если я буду ухаживать за Чимином? — Чонгук говорил тихо, но твердо. — Я правда хочу быть рядом. С ним. И с тобой. Как настоящая семья. Не смотря на то, что было последние 15 лет.       Хосок смотрел на него. Долго. Очень долго.       — Ты серьезно у меня спрашиваешь? — сказал он наконец.       — Серьезно.       — Дурак, что ли? — Хосок усмехнулся. — Я только что тебе разъяснил, что не против этого. Не против того, что вы, возможно, сойдетесь. Возможно, не забывай.       Чонгук выдохнул. Будто все это время не дышал.       — Спасибо, я просто решил на всякий случай уточнить еще раз, — сказал он просто.       Хосок пожал плечами. Встал, подошел к холодильнику, открыл.       — Есть что пожрать? — спросил он буднично. — А то я с этой нервотрепкой в голове, по поводу вас, вообще забыл поесть.       Чонгук посмотрел на него и улыбнулся. Впервые за долгое время — тепло, открыто, почти счастливо.       — Сейчас приготовлю, — сказал он, поднимаясь.       И они занялись обычными делами — едой, посудой, тишиной. Но теперь это была правильная тишина.

***

      В больницу Хосок приехал уже затемно.       Он шел по знакомому коридору, и шаги отдавались гулким эхом от стен. В руке он сжимал пакет с фруктами — автоматически купил в ларьке у входа, даже не думая. Просто привычка за эти недели.       Дверь в палату была приоткрыта. Хосок заглянул внутрь — кровать пуста, одеяло скомкано, на тумбочке сиротливо стоит наполовину выпитая бутылка воды. Сердце на секунду екнуло, хотя он знал, что папа уже ходит сам, что ничего страшного не случилось.       Он вышел обратно в коридор, огляделся. Пошел к посту медсестер.       — А где пациент Пак Чимин из той палаты? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Медсестра подняла голову от бумаг, узнала его, от чего улыбнулась.       — На террасе, мистер Чон. Курит опять, хоть мы и запрещаем. Но вы ему не говорите, что я сказала.       Хосок кивнул и пошел к выходу на террасу.       Там было холодно. Осенний ветер тянул с севера, забирался под легкую куртку, заставлял ежиться. Хосок запахнулся плотнее и увидел своего отца.       Чимин стоял у перил, спиной к нему. В одной руке — тлеющая сигарета, другой он опирался на перила, чуть ссутулившись. На плечах — та самая зипка. Великоватая, серая, чужая. Но уже такая родная, что Хосок даже улыбнулся.       Он подошел ближе. Остановился в паре метров.       — Опять куришь? — спросил он вместо приветствия.       Чимин обернулся. Увидел сына — и лицо его смягчилось. Усталость никуда не делась, но в глазах появилось тепло.       — Ага, — ответил он хрипло. — Вредная привычка. Не бери пример.       — Не волнуйся, — Хосок усмехнулся, подходя ближе и вставая рядом у перил. — Дорогое удовольствие. Я лучше на эти деньги колу куплю.       Чимин фыркнул, затягиваясь.       — Умный.       — А то... — слегка сжато произнес Хосок, так как ему было неловко врать отцу об своем, хоть и редком, но курении.       Они стояли молча. Город внизу горел огнями, машины скользили шинами по мокрому асфальту, где-то вдалеке выла сирена. Обычный вечер. Обычная жизнь.       — Я с Чонгуком разговаривал сегодня по поводу тебя, — сказал Хосок.       Чимин замер. Сигарета в его пальцах дрогнула.       — О чем?       — Ну... Не только о тебе, а о... О вас. — Хосок смотрел прямо перед собой, на огни. — Я ему наговорил недавно... ну, чтобы забыл тебя. Чтобы не лез в нашу семью. Думал, что правильно делаю.       Чимин молчал. Смотрел на сына.       — А сегодня понял, что нет, — продолжил Хосок. Голос его звучал ровно, но где-то глубоко внутри дрожал. — Неправильно это.       — Хосок...       — Дай договорить. — Хосок перебил мягко, но твердо. — Я сказал ему, что не против. Если вы... если ты захочешь быть с ним. Я не против.       Чимин смотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Боль? Надежда?       — Ты серьезно? — спросил он тихо.       — Ага. — Хосок повернулся к нему. — Ты мой папа. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Если ты счастлив с ним — значит, пусть будет так.       Чимин молчал долго. Очень долго. Потом протянул руку и притянул сына к себе, обнял одной рукой, прижал к плечу.       — Спасибо, — выдохнул он в макушку.       — Да ладно, — буркнул Хосок, но не отстранился. — Только ты это... не думай, что я прям так быстро его приму... Просто... Просто ты важнее.       Чимин усмехнулся — мокро, тепло.       — Знаю.       Они стояли так, обнявшись, на холодной террасе, и ветер обдувал их со всех сторон.       — Хосок, — сказал он тихо. Голос его дрогнул. — Я должен кое-что сказать.       — М?       — Прости меня. — Чимин сглотнул. — За то, что ты рос без него. За то, что у тебя не было отца все эти годы. Это я виноват. Только я.       Хосок замер в его объятиях. Помолчал. Потом отстранился чуть-чуть, заглянул отцу в лицо.       — Пап, — сказал он серьезно. — Ты чего? Я вообще ни разу за все эти годы не думал, что у нас неполноценная семья.       Чимин смотрел на него. В глазах его что-то дрогнуло.       — У меня был ты, — продолжил Хосок. — И этого всегда было достаточно. Правда. Я никогда не чувствовал, что мне чего-то не хватает. Никогда.       Чимин молчал. Сжимал плечо сына, будто боялся поверить.       — Так что не надо себя винить, — твердо сказал Хосок. — Ты вырастил меня один, без чьей-либо помощи. И я... я не знаю, как ты это сделал. Но я благодарен. Тебе. Только тебе.       Чимин закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них блестело.       — Ты у меня слишком хорошим человеком вырос, — сказал он тихо. — Слишком. Я не знаю, как так получилось, но это... это лучшее, что я сделал в жизни.       Хосок смутился, отвел взгляд.       — Ладно тебе...       — Правда, — Чимин сжал его плечо крепче. — Ты лучшее, что у меня есть. И я хочу, чтобы ты знал: если я решу быть с ним, ты не потеряешь меня. Никогда. Ты всегда будешь самым главным. Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось.       Хосок посмотрел на него. Долго. Потом коротко кивнул.       — Я знаю, пап.       Они снова замолчали. Ветер дул сильнее, но теперь холода не чувствовалось.

***

      На следующий день школа встретила Хосока привычным гулом и суетой.       Он шел по коридору, лавируя между учениками, и только через минуту поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. Вчерашний день вымотал его до состояния выжатого лимона — разговор с Чонгуком, потом на терраса с папой, эти их объятия, слова, которые он сам от себя не ожидал. Но внутри после всего этого было странно тепло и спокойно. Как будто огромный камень, который он таскал на плечах все последние дни, наконец свалился, и теперь можно дышать полной грудью.       Юнги он заметил еще издалека.       Тот стоял у входа в школу, прислонившись к стене плечом. Обычная его поза — расслабленная, чуть ленивая. В одной руке телефон, в который он уткнулся взглядом, другая в кармане. Что-то там листал, хмурился, периодически постукивал пальцем по экрану. Не замечал никого вокруг.       Хосок усмехнулся про себя. Ну все, опять он в своем мире.       Он подкрался сзади тихо, насколько это вообще возможно в школьном коридоре. Пару раз чуть не засмеялся, но сдержался. А когда оказался прямо за спиной Юнги — с разбегу запрыгнул на него, обхватив руками за плечи и повиснув сзади.       — Эй! — гаркнул он прямо в ухо. — Чего так сосредоточенно завис в телефоне с утра пораньше? Порнуху, что ли, смотришь?       Юнги дернулся так, будто его током ударило.       Он резко отдернул руку с телефоном, сунул ее в карман так быстро, что едва не выронил гаджет по дороге. Обернулся — лицо у него было какое-то странное. То ли испуганное, то ли злое.       — Ты охренел? — выдохнул он, глядя на Хосока снизу вверх, потому что Хосок все еще висел у него на плечах.       — А че такое? — Хосок удивился такой реакции, но руки не убрал. Так и стоял сзади, свесившись на друге, как большая обезьяна. — Ты чего такой дерганый? Что там у тебя в телефоне? Показывай.       — Ничего, — буркнул Юнги, отводя взгляд.       — Не похоже на «ничего». Дай глянуть!       — Отвали.       — Ну Юнги!       — Сказал же — ничего.       Хосок на секунду задумался. Они никогда друг от друга ничего не скрывали. Телефоны могли брать без спроса, переписываться с общими знакомыми, ржать над глупыми мемами. А тут вдруг такая тайна.       — Слушай, — он тряхнул друга за плечи, — Я тебя звал, когда шел. Ты даже не обернулся. Я думал, ты глухим стал.       — Не слышал.       — В наушниках был?       — Не твое дело, — огрызнулся Юнги, но как-то вяло, без обычного задора.       Хосок наконец отпустил его и зашел спереди, заглядывая в лицо. Обычно Юнги смотрел открыто, с усмешкой, всегда готовый подколоть в ответ. А сейчас взгляд его куда-то ускользал, в сторону, в пол, куда угодно, только не на Хосока.       — Ты чего? — спросил Хосок уже серьезнее. — Случилось что?       Юнги посмотрел на него. Секунду. Две. Потом отвел взгляд и сунул руки в карманы.       — Все норм, — сказал он. — Не бери в голову.       — Ну смотри. — Хосок пожал плечами. Ему правда показалось, что друг какой-то странный сегодня, но мало ли. У всех бывает настроение. Может, с родителями поругался. Может, выспаться не успел.       Они пошли в сторону класса. Юнги молчал, смотрел под ноги, пинал носком кроссовка невидимые камушки. Хосок, наоборот, прямо-таки светился. Сам не замечал, что улыбается во весь рот.       — Слушай, — вдруг сказал Юнги, останавливаясь. Он все еще не смотрел на Хосока, но вопрос задал вполне конкретный. — Ты чего такой счастливый? У тебя вид, как будто ты миллион выиграл. Или влюбился.       Хосок не придал значения последним словам, что сорвались случайно у Юнги.       — Да так, — усмехнулся он, сунув руки в карманы. — Разобрался кое с чем.       — С чем?       — Помнишь, я тебе рассказывал? Про папу и... Ну этого? Я все еще не понимаю как его называть, чтоб это не звучало странно. Ладно, и про Чонгука.       Юнги кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым.       — Ну, в общем, — Хосок замялся на секунду, подбирая слова, — Кажется, скоро мне придется называть Чонгука отцом. Бр-р-р...       Он передернул плечами для убедительности.       — Аж мурашки по коже, как представлю. Фу.       Юнги наконец поднял на него взгляд. В нем мелькнуло что-то — может, удивление, может, что-то другое, не понять.       — А счастливый тогда чего? — спросил он. — Раз тебе эта идея не нравится?       Хосок удивился вопросу. Настолько, что даже остановился.       — Ну так папа же будет счастлив, — сказал он просто. Как о чем-то само собой разумеющемся. — По-настоящему. Ты бы видел, как он на него смотрит. Я за него рад. Правда.       Он помолчал секунду, переваривая собственные слова. Потом вдруг оживился, подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота.       — А еще... Слушай! Я тут подумал... Хочу Юнджи предложить встречаться. Официально. Как думаешь, не рано еще? Мы вроде уже достаточно времени вместе... ну, типа. И вот я теперь переживаю. Ты, как друг, должен помочь мне в этом деле. Тем более она твоя сестра.       Он говорил и не замечал, что руки его снова легли на плечи Юнги. Просто привычка. Всегда так стоял, всегда так общался. Друзья и есть друзья.       Юнги замер.       На секунду показалось, что он вообще перестал дышать. Стоял, смотрел куда-то мимо Хосока, и лицо его стало совсем чужим. Не злым, нет. Просто... отсутствующим.       — Юнги? — позвал Хосок. — Ты чего?       Юнги очнулся. Резко, почти грубо, стряхнул руки Хосока с плеч. Шагнул в сторону.       — Не знаю, — бросил он. Голос звучал ровно, но как-то отстраненно. — Мне какое дело.       — Ну как же, ты мой друг, я твое мнение уважа...       — При мне только не соситесь, — перебил Юнги.       Сказал и отвернулся. Быстро, почти резко. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел в сторону класса, оставив Хосока стоять в коридоре. Он смотрел вслед Юнги и пытался понять, что это сейчас было.       — Странный он сегодня, — пробормотал он себе под нос. — Может поссорились с Юнджи.       Потом подумал еще пару секунд, пожал плечами и пошел в класс.       Мало ли. У всех бывают дни, когда хочется побыть одному. Может, у Юнги что-то дома случилось. Может, просто не выспался.

***