Ради тебя / 15 years later

             В палате было тихо и тепло.       За окном уже стемнело, но в комнате горел мягкий свет — не верхний, яркий, а настенный бра, который делал больничную обстановку почти уютной. Чимин сидел на кровати, поджав под себя ноги, и листал что-то в телефоне — кажется, рабочие чаты, потому что он периодически хмурился и что-то быстро печатал.       Хосок устроился на стуле рядом, закинув ноги на край кровати. В руках у него был телефон, но он скорее просто листал ленту, чем действительно читал. Время от времени поглядывал на отца и улыбался своим мыслям.       В дверь постучали.       — Да, — отозвался Чимин, откладывая телефон.       Вошел врач — тот самый пожилой мужчина, который вел Чимина с самого начала. В руках у него была история болезни, и выглядел он сегодня довольно бодро.       — Добрый вечер, — кивнул он. — Как настроение?       — Нормально, — ответил Чимин. — А что, есть повод?       — Есть, — врач улыбнулся, присаживаясь на свободный стул. — Ваши показатели отличные. Если так пойдет дальше, через несколько дней можно будет выписывать.       Хосок резко сел прямо, уронив ноги с кровати.       — Серьезно?!       — Серьезно. — врач развел руками. — Организм справился быстрее, чем мы ожидали. Можете гордиться.       Чимин усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то — не страх, скорее настороженность.       — А звучит так, будто сейчас будет «но».       — Проницательно, — кивнул врач. — Да, есть один нюанс.       — Какой?       — Первые два месяца после выписки желательно, чтобы кто-то был рядом постоянно. Не сиделка, а кто-то из близких. Для страховки.       — Зачем? — Чимин нахмурился. — Я уже хожу нормально. Зарядку делаю ежедневно. До туалета, как раньше, меня водить не нужно.       — Я знаю. — врач говорил спокойно. — Но после таких состояний бывают внезапные слабости. Головокружения. Можете просто упасть. Хорошо, если рядом окажется кто-то, кто поможет. Первое время лучше не рисковать.       Чимин открыл рот, чтобы возразить, но Хосок его опередил.       — Так я же рядом, — сказал он просто. — Я и днем могу... ну, отпроситься иногда. Или после школы сразу домой. Помогу.       Врач посмотрел на него с теплотой.       — Понимаю. Но ты в школе до вечера, верно?       — Ну... да.       — А я говорю про полный день. Чтобы кто-то был рядом постоянно. Хотя бы первый месяц.       Чимин нахмурился сильнее.       — То есть вы хотите сказать, что мне нужна сиделка?       — Не сиделка. Близкий человек. Которому вы доверяете. Который будет рядом, если что-то случится. Решать естественно вам и не обязательно, чтобы это был лишь один человек всегда.       Чимин помолчал. Потом покачал головой.       — Я не могу кого-то просить... Я справлюсь. Всегда справлялся.       Врач вздохнул, но без раздражения.       — Пак Чимин, я не пытаюсь вас запугать. Но если вы упадете и ударитесь головой, пока никого не будет рядом — последствия могут быть хуже, чем кома. Я обязан вас предупредить. Вы пережили достаточно серьезную автокатастрофу.       Чимин замолчал.       В палате повисла тишина. Хосок смотрел на отца и видел, как тот сцепил зубы — привычное упрямство боролось с пониманием, что врач прав.       Дверь скрипнула.       Все обернулись.       В проеме стоял Чонгук. Куртка на нем была слегка влажная — видимо, на улице дождь. Волосы слегка растрепаны, но взгляд спокойный и твердый.       — Я могу, — сказал он.       Чимин замер.       — Ты как давно здесь стоишь?       — С самого начала. Я могу, — повторил Чонгук, шагнув в палату. — Ты можешь пожить у меня. Хосок в школе, у него учеба. А я, так сказать, на удаленке, тренировки могу подстроить. Тем более у меня дом большой, места хватит.       Чимин смотрел на него. Долго. Очень долго.       — Ты серьезно? — спросил он наконец. Голос звучал тихо, почти растерянно.       — Вполне.       — Чонгук, у тебя карьера. Ты сейчас серьезно мне говоришь, что у тебя времени больше, чем у школьника?       Чонгук усмехнулся — коротко, тепло. Подошел ближе, остановился в метре от кровати.       — На тебя, — сказал он просто, — Время всегда найдется.       Тишина.       Хосок переводил взгляд с отца на Чонгука и обратно. Внутри было странное, теплое чувство — будто все наконец вставало на свои места.       Врач кашлянул, пряча улыбку. Поднялся.       — Ну, я оставлю вас, — сказал он, направляясь к двери. — Подумайте. Но кажется, решение уже есть.       Он вышел.       В палате стало совсем тихо.       Чимин смотрел на Чонгука. Чонгук смотрел на Чимина. Хосок смотрел на них обоих.       — Я подумаю, — сказал наконец Чимин.       Голос его звучал ровно, но Хосок, знавший отца всю жизнь, уловил эту нотку — ту самую, когда папа уже все решил.       Чонгук кивнул.       — Я подожду.

***

      Из супермаркета они вышли, когда уже совсем стемнело.       Хосок толкал перед собой тележку, в которой громоздились два пакета с продуктами, а сверху нелепо торчал багет, который Чонгук зачем-то сунул в последний момент. Сам Чонгук шел рядом с пакетом в руках и делал вид, что не замечает, как Хосок косо поглядывает на этот багет.       — Ты серьезно? — не выдержал Хосок. — Зачем нам багет в два часа ночи?       — Сейчас не два часа, а одиннадцать, — поправил Чонгук. — И багет — это к завтраку.       — Мы никогда не едим багет на завтрак, и он завтра станет черствым.       — Значит, будем.       Хосок закатил глаза, но спорить не стал. Глупо спорить из-за багета, когда внутри все еще тепло от сегодняшнего дня. От разговоров, от того, как папа смотрел на Чонгука, от того, как Чонгук сказал «я подожду».       Дома было тихо. Чонгук ушел на кухню разбирать пакеты, а Хосок задержался в прихожей, стягивая кроссовки. Слышно было, как шуршат пакеты, как открывается холодильник, как Чонгук бормочет что-то себе под нос, раскладывая продукты.       Хосок усмехнулся и пошел на кухню.       Они сидели за столом уже полчаса, наверное. Чонгук заказал курицу — Хосок даже не заметил когда, — и теперь она остывала в коробке, потому что никто к ней особо не притрагивался. Хосок крутил в руках банку с колой, Чонгук — чашку с давно остывшим чаем.       За окном барабанил дождь. В доме было тепло и тихо.       — Слушай, — нарушил молчание Чонгук. — Я хочу спросить.       Хосок поднял на него взгляд.       — Ты не против еще пару месяцев пожить здесь? — Чонгук говорил осторожно, будто пробовал воду перед тем, как нырнуть. — Ну, с учетом того, что Чимин... если он согласится...       Хосок усмехнулся, отставляя банку.       — Ну да, привык уже, — сказал он лениво. — Тем более... — он вдруг улыбнулся шире, хитро прищурившись. — Серьезно? Два месяца? Думаешь, я не понимаю, к чему все ведет?       Чонгук замер.       — В смысле?       — Да ладно тебе, — Хосок откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. — Я уже понял, что скоро будет семья не из двух человек, а из трех.       Чонгук смотрел на него. Внутри что-то дрогнуло — тепло, почти до боли.       — Ты... не против? — спросил он тихо.       Хосок пожал плечами. Усмешка на его лице стала мягче, почти смущенной.       — Папа счастлив будет, — сказал он просто. — А значит, и я.       Чонгук выдохнул. Будто все это время не дышал.       — Спасибо, — сказал он.       — Да ладно, — Хосок махнул рукой. — Только ты это... багет этот дурацкий больше не покупай. Не съедим же.       Чонгук рассмеялся — коротко, тепло, искренне.       — Договорились.       Дождь за окном все еще шел. Но в доме было тепло. И уютно. И по-настоящему.

***

      В палате было тихо.       Чимин сидел на кровати, поджав под себя ноги, и смотрел в телефон — листал ленту, не вчитываясь, просто чтобы занять руки. За окном уже давно стемнело, и в комнате горел только ночник, разливая мягкий желтый свет по больничным стенам. Где-то в коридоре гудел лифт, слышались приглушенные голоса медсестер, но здесь, в палате, было свое, отдельное пространство. Тишина. Покой. Одиночество, к которому он уже привык за эти недели.       Но сегодня одиночество почему-то тяготило.       Он поймал себя на том, что уже в который раз смотрит на дверь. Ждет. Сам не зная кого — то ли Хосока, то ли... нет, Хосока он ждал всегда. А вот того, что дверь откроется и войдет кто-то другой — об этом он боялся даже думать.       Поэтому, когда дверь действительно скрипнула, Чимин вздрогнул и уставился на экран телефона, делая вид, что очень занят.       Но войти не торопились.       Сначала была только рука на ручке — пальцы, сжимающие холодный металл чуть дольше, чем нужно. Потом пауза. Потом шаг.       Чонгук вошел и замер на пороге.       Чимин поднял голову. Увидел его. Увидел то, что было у него в руках. И замер сам.       В руках у Чонгука был букет.       Белые розы. Много. Пышные, свежие, с каплями воды на лепестках, перевязанные лентой. Они смотрелись так нелепо в этом больничном пространстве — среди белых стен, тумбочек, аппаратуры, которую уже почти убрали. Так нелепо и так... правильно.       Чимин смотрел на цветы и не мог пошевелиться.       Чонгук стоял в дверях и, кажется, тоже не мог.       Секунда. Две. Три. Пять.       — Чонгук... — выдохнул Чимин наконец. Голос его прозвучал хрипло, странно — в нем смешались удивление, нежность и тот самый смех, который уже подступал к горлу.       — Бред, да? — выпалил Чонгук. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Он переложил букет из одной руки в другую, потом снова обратно, и было видно, что он не знает, куда себя деть. — Извини. Черт, это лишнее наверное.       Он провел свободной рукой по лицу, усмехнулся — нервно, криво.       — Я не знаю, что на меня нашло. Просто... шел мимо цветочного, увидел их и... — он запнулся, пожал плечами. — Просто захотел купить. Тебе.       Чимин молчал. Смотрел на него.       — Это слишком глупо, да? — тихо спросил Чонгук. — Я понимаю. Мы уже не подростки, чтобы с цветами бегать. И вообще... черт.       Он переступил с ноги на ногу, теребя обертку букета. Стоял в дверях, как мальчишка, который впервые пришел на свидание и теперь не знает, что делать. Тот самый человек, который брал штрафные броски перед тысячами зрителей и не дрожал. Тот, чье лицо висело на билбордах, чье имя знала почти вся страна. Сейчас стоял перед ним, краснея кончиками ушей, и мямлил про то, что цветы — это глупо.       И Чимин не выдержал.       Сначала просто улыбнулся — уголками губ, сдерживаясь изо всех сил. Потом улыбка стала шире. Потом из груди вырвался короткий смешок. А потом его прорвало.       Он рассмеялся. Громко, заливисто, от души — так, как не смеялся, кажется, целую вечность. Запрокинул голову, прижимая ладонь к груди, и смеялся, смеялся, смеялся. Смех заполнил палату, разбивая больничную тишину на тысячу осколков.       Чонгук замер.       Он смотрел на него и не мог отвести взгляд. На этот смех. На эти глаза, в которых блестели слезы — то ли от смеха, то ли от чего-то еще. На то, как Чимин смеется — так же, как тогда. Как в их общей жизни, которая была до всего. До разлуки, до боли, до пятнадцати лет пустоты.       Тот самый смех.       Тот самый...       — Ты... — выдохнул Чонгук. Голос его дрогнул. — Ты чего?       Чимин вытер глаза, все еще улыбаясь во весь рот. Дышал часто, прерывисто, но на лице его было столько жизни, сколько Чонгук не видел за все эти недели.       — Ты идиот, — сказал Чимин. Голос его звучал тепло, почти нежно. — Стоишь там, мнешься, как мальчишка. С цветами. С белыми розами.       Он посмотрел на букет, потом снова на Чонгука.       — Ты все еще помнишь?       Чонгук сглотнул. В горле стоял ком.       — Помню.       — Иди сюда.       Чонгук шагнул в палату. Подошел к кровати. Протянул цветы.       Чимин взял их. Пальцы их соприкоснулись — короткое, мимолетное касание, но его хватило, чтобы у обоих внутри что-то дрогнуло. Словно искра пробежала по коже, напоминая, что они живы. Что они все еще чувствуют. Что пятнадцать лет ничего не изменили.       Чимин посмотрел на розы. Белые, свежие, пахнущие чем-то далеким и родным. Потом поднял глаза на Чонгука.       — Спасибо, — сказал он просто.       Чонгук выдохнул. Будто все это время не дышал, будто ждал именно этого слова, именно этого взгляда.       — Не за что, — ответил он тихо.       Тишина повисла между ними. Теплая, уютная, своя. Не та больничная тишина, от которой хочется сбежать, а та, в которой хочется остаться.       Чимин все еще улыбался, глядя на цветы. Чонгук смотрел на него и не мог насмотреться. На то, как свет падает на его лицо. На то, как он вдыхает запах роз. На то, как его пальцы гладят лепестки.       Где-то в коридоре гудел лифт. За окном шумел вечерний город. А в палате было тихо. И хорошо.       — Они красивые, — сказал Чимин, не поднимая глаз.       — Ты красивее, — вырвалось у Чонгука.       Чимин замер. Поднял на него взгляд. В глазах его мелькнуло что-то — удивление, тепло, тот самый смех, который вот-вот снова вырвется наружу.       — Это ты сейчас серьезно?       Чонгук пожал плечами, но в уголках его губ пряталась улыбка.       — Ага.       Чимин покачал головой, все еще улыбаясь.       — Ты тоже ничего.       Они снова замолчали. Но молчание это было другим — легким, почти счастливым.       Тишина после цветов затянулась, но не тяготила.       Чимин все еще держал розы в руках, хотя уже давно мог бы поставить их в воду — вон и графин пустой стоял на тумбочке, и медсестра оставляла какую-то вазу, но он не хотел убирать. Просто держал, смотрел на лепестки, на ленту, которая была завязана кривовато — видимо, в цветочном торопились или просто руки не из того места росли. И почему-то от этой кривой ленты на душе становилось тепло.       — Ты надолго? — спросил он, не поднимая глаз. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалась та осторожность, с которой спрашивают, когда боятся услышать «ухожу».       Чонгук, который так и стоял у кровати, переступил с ноги на ногу. Чуть заметно, будто проверяя, не ватные ли ноги.       — Могу уйти, если надо.       — Не гоню. — Чимин качнул головой, все еще глядя на розы.       — Тогда постою. Хочу еще побыть с тобой.       Чимин усмехнулся. Поднял наконец взгляд.       — Садись уже. — он мотнул головой на стул. — Зачем стоять, как на приеме у врача? У меня от этого шея затекает — на тебя снизу смотреть.       Чонгук хмыкнул, но послушно опустился на стул. Тот самый, на котором обычно сидел Хосок, возле кровати.       Помолчали. Хотелось что-то сказать, завязать разговор.       — Надеюсь, что долго проживут, — сказал Чонгук, кивая на розы. В голосе его была какая-то неуверенность, будто он все еще не верил, что имеет право здесь находиться и это говорить.       — Ага. — Чимин провел пальцем по лепестку.       — Я когда увидел их в цветочном, сразу подумал... — Чонгук замолчал, подбирая слова. Чуть нахмурился, будто не мог найти правильные.       — О чем? — Чимин поднял на него глаза.       — Ну... вспомнил то кафе. — Чонгук отвел взгляд куда-то в сторону, на окно. — Как ты тогда сидел с такими же розами. Я фоткал тебя, помнишь? Хоть их и было в несколько раз меньше, чем сейчас.       Чимин смотрел на него. Взгляд его стал мягче, теплее, хотя сам он этого, кажется, не замечал.       — Помню.       — Ты улыбался так... — Чонгук не договорил, махнул рукой. Усмехнулся чему-то своему. — В общем, я подумал, что хочу еще раз увидеть эту улыбку.       Чимин отвернулся, пряча глаза. Но губы его дрогнули — не сдержал.       — Удовлетворился? — спросил он тихо. И в этом слове не было обиды — только тепло.       — Даже слишком. — Чонгук усмехнулся, и усмешка его была такой же — теплой, почти смущенной. — Теперь хочется каждый день такое удовлетворение чувствовать.       Снова пауза. Но теперь она была другой — не та, когда не знаешь, что сказать, а та, когда слова не нужны.       — Ты не подумал еще? — спросил вдруг Чонгук. Голос его прозвучал осторожно, будто он боялся ответа.       Чимин посмотрел на него.       — О чем?       — О переезде. Ну... Точнее о том, чтобы пожить у меня.       Чимин откинулся на подушку, уставился в потолок. Белый, больничный, с одной трещиной в углу — он изучил его за эти недели вдоль и поперек.       — Думаю, — сказал он. И в голосе его слышалась та самая лень, с которой говорят о чем-то приятном, но не срочном.       — Долго думаешь. — Чонгук чуть наклонил голову, разглядывая его.       — Серьезное дело. — Чимин покосился на него.       Чонгук хмыкнул.       — Ага. Целых два месяца.       Чимин фыркнул, повернулся к нему.       — Для кого-то и два месяца — срок.       — Для кого-то пятнадцать лет — не срок. — Чонгук сказал это ровно, но в глазах его мелькнуло что-то.       Чимин замер.       Повернул голову, посмотрел на него в упор. Чонгук не отвел взгляд. Сидел, смотрел прямо, и в глазах его было столько всего, что Чимину стало не по себе — и тепло одновременно.       — Ты это сейчас к чему? — спросил он тихо.       — Ни к чему. — Чонгук пожал плечами. — Просто говорю.       — Просто так такие вещи не говорят. — Чимин прищурился.       — А если не просто?       Чимин молчал. Смотрел на него, и внутри все переворачивалось. Пятнадцать лет он запрещал себе думать о том, что сейчас было в этом взгляде. Пятнадцать лет убеждал себя, что это неправильно, что так нельзя, что он сам все испортил и теперь поздно.       А сейчас Чонгук сидел напротив и смотрел так, будто ничего не изменилось. Будто не было этих лет. Будто они все еще те двое, которые могли говорить без слов.       — А если Хосок против? — спросил Чимин, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы сбить это напряжение, которое становилось слишком плотным.       — Спросил у него вчера. — Чонгук чуть расслабился, будто тоже был рад смене темы.       — И что он? — Чимин приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо.       Чонгук усмехнулся — тепло, с какой-то особенной нежностью.       — Сказал, что привык уже.       Чимин улыбнулся — не сдержался.       — Вот же...       — Ага.       Они снова замолчали. За окном гудел вечерний город, где-то в коридоре разговаривали медсестры, слышался приглушенный смех — может, смена заканчивалась, может, просто обсуждали свои дела. А здесь, в палате, было тихо и странно спокойно.       — Я не знаю, правильно ли это, — сказал вдруг Чимин. Не глядя на Чонгука. Голос его звучал тише, чем обычно, будто он говорил сам с собой.       — Что именно? — Чонгук подался чуть вперед.       — Все. — Чимин повел рукой, будто обводя пространство между ними. — Мы. Переезд к тебе на время. Хосок. Все, что сейчас происходит. Я не знаю, правильно ли это.       Чонгук молчал. Смотрел на него.       — Я тоже не знаю, — сказал он наконец. Голос его был ровным, но в нем чувствовалась та же осторожность. — Но хочу попробовать.       Чимин посмотрел на него. Долго. Очень долго.       — А если не получится?       — Получится. — Чонгук сказал это так уверенно, будто знал наверняка.       — Откуда такая уверенность? — Чимин усмехнулся — невесело.       Чонгук усмехнулся в ответ — но по-своему.       — Пятнадцать лет ждал. Если бы не должно было получиться — меня бы здесь не было. Давно бы не было. А я все еще здесь.       Чимин отвернулся к окну. За стеклом горели огни — желтые квадраты окон в соседних домах, красные хвосты машин на проспекте, неон вывесок где-то вдалеке. Он смотрел на них и не видел.       — Ты сильно изменился, — сказал он тихо.       — Ты тоже. — Чонгук смотрел на его профиль.       — Я постарел. — Чимин усмехнулся в сторону.       — Ты повзрослел, а не постарел. И... Я не про то.       Чимин повернул голову. Посмотрел на него.       — А про что?       Чонгук помолчал. Потом сказал, осторожно подбирая слова.       — Ты стал... другим. Не знаю, как объяснить. Раньше ты был... ну, как будто все время боялся. Меня боялся? Своих чувств? Не знаю. А сейчас... спокойный ты.       Чимин усмехнулся.       — Перебоялся.       — Может быть. — Чонгук кивнул.       Тишина. Теплая, почти домашняя.       — Все еще любишь меня? — спросил вдруг Чимин.       Спросил и сам не поверил, что спросил. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. И теперь сидел, смотрел на Чонгука и ждал. Сердце колотилось где-то в горле.       Чонгук не ответил сразу. Смотрел на него долго, очень долго. Так долго, что Чимин уже пожалел, что спросил.       А потом Чонгук сказал.       — А ты?       Голос его звучал ровно, но в нем было столько всего, что слова казались лишними. В нем была и боль, и надежда, и страх, и что-то еще, чему нет названия.       Чимин смотрел на него. В глазах его что-то мелькнуло — может, боль, может, надежда, может, все сразу. Он сглотнул, провел языком по пересохшим губам.       — Думаешь, ты бы сейчас тут сидел, если нет? — сказал он тихо. Голос его дрогнул, но он не стал это скрывать.       Чонгук выдохнул. Коротко, будто все это время не дышал. В глазах его что-то зажглось — то самое, от чего у Чимина внутри все переворачивалось.       — Тогда, думаешь, я бы здесь сидел, если нет? — в той же манере ответил Чонгук.       Они сидели и смотрели друг на друга. Розы на тумбочке пахли сладко, почти приторно, но этот запах почему-то не раздражал. За окном гудел город. В коридоре кто-то прошел, зашумел, затих.       — Значит, подумал? — спросил Чонгук.       Чимин посмотрел на розы. Потом на него. Потом снова на розы. Провел пальцем по лепестку — мягкому, прохладному.       — Подумал, — сказал он.       И улыбнулся. Чуть заметно, только уголками губ, но Чонгук это увидел.       Чонгук кивнул. Медленно, будто соглашаясь с чем-то важным.       За окном догорал вечер. В палате пахло розами. И все было правильно.       Разговор, который завязался после своеобразного признания, тянулся долго. Очень долго.       Они говорили обо всем и ни о чем — слова текли сами собой, заполняя тишину, которая раньше казалась врагом, а теперь стала чем-то теплым и почти родным. Чимин рассказывал про то, как чуть не убился, когда впервые попробовал готовить для Хосока, не еду для младенцев, и порезал палец так, что пришлось быстро перевязывать, чтобы успокоить ребенка, который в первые видел столько крови. Чонгук вспоминал, как в каком-то заштатном городке, на мелком турнире, нашел кафе, где подавали точно такой же рамен, как и тогда, за одним столом, будучи подростками, они пытались сготовить что-то быстрое, но вкусное. И просидел там три часа, глядя в одну точку и вспоминая.       — Ты серьезно? — Чимин приподнял бровь. — Три часа?       — Ага. — Чонгук усмехнулся, но как-то смущенно. — Я вообще не знаю, что я там делал. Просто сидел. Рамен остыл, а я все сидел.       Чимин покачал головой, но в глазах его плясали смешинки.       — Дурак.       — Знаю.       Потом Чимин рассказывал про Хосока. Про то, как тот в детстве боялся темноты, и приходилось спать с включенным ночником почти до десяти лет. Про то, как он в три года умудрился разрисовать стены в коридоре, пока Чимин отвлекся на телефон, и потом они вдвоем полдня оттирали эти художества. Про то, как Хосок первый раз пошел в школу и разревелся прямо на линейке, потому что думал, что папа его не заберет.       — А сейчас? — спросил Чонгук.       — Что сейчас?       — Боится темноты?       — Не знаю, — Чимин пожал плечами. — Не признается. Но свет в коридоре до сих пор оставляет.       Чонгук хмыкнул.       — В меня, наверное.       — Ага. — Чимин покосился на него с легкой усмешкой. — Ты тоже боялся.       — Я не боялся. — Чонгук даже приподнялся на стуле от возмущения. — Я просто любил, чтобы было светло.       — Ага, конечно. — Чимин закатил глаза. — Ты, когда мы первый раз вместе остались ночевать, врубил свет во всех комнатах и еще торшер в придачу.       — Это был... стратегический маневр. Чтобы ты не соблазнил меня, пока я сплю.       — Соблазнил? Да, верю, — Чимин не выдержал и рассмеялся. — Ты просто боялся, что я увижу, как ты спишь с открытым ртом.       Чонгук открыл рот, чтобы возмутиться, и закрыл. Потому что это была чистая правда.       — Я так не сплю, — буркнул он.       — Врешь. — Чимин улыбнулся. — И всегда врал.       Чонгук посмотрел на него. Долго. Тепло.       — Вру, — согласился он тихо.       Чимин улыбнулся и отвернулся к окну. За стеклом было темно, только фонари горели где-то вдалеке да редкие машины проезжали по пустым улицам.       — Который час? — спросил он.       Чонгук глянул на телефон.       — Третий час ночи.       — Ого. — Чимин удивился. — А я думал, еще одиннадцать.       — Заболтались.       — Ага.       Тишина. Уютная, теплая, своя.       Чонгук посмотрел на часы еще раз. Потом на Чимина. Тот сидел на кровати, поджав под себя ноги, и выглядел таким уставшим, что сердце сжималось. Глаза его слипались, он то и дело тер их ладонью, пытаясь не заснуть прямо во время разговора.       — Я пойду, — сказал Чонгук, нехотя поднимаясь со стула. — Поздно уже. Тебе спать надо.       — Останься.       Слово вылетело раньше, чем Чимин успел его остановить. Оно повисло в воздухе между ними, теплое и неожиданное.       Чонгук замер. Медленно повернулся к нему.       — Что?       Чимин смотрел куда-то в сторону, на тумбочку, где стояли розы.       — Останься, — повторил он тише. — Не уходи.       Чонгук молчал. Смотрел на него.       — Чимин...       — Я знаю, что это глупо, — перебил Чимин. В голосе его появилась та самая нотка, с которой он всегда защищался, когда ему было страшно. — Знаю... но я не хочу, чтобы ты уходил. Просто... не хочу.       Он поднял наконец глаза. В них было столько всего, что Чонгуку стало трудно дышать.       Чонгук сделал шаг к кровати. Потом еще один. Остановился в полуметре.       — Куда я лягу? — спросил он тихо, кивая на узкую больничную койку. — Тут одно место, чтобы спать. Или предлагаешь всю ночь разговаривать, пока ты клюешь носом?       Чимин чуть отодвинулся к стене, освобождая место. Совсем немного, буквально несколько сантиметров. Но жест был понятен без слов.       — Ляжешь рядом, — сказал он.       Тишина.       Чонгук смотрел на него. На это место, которое Чимин освободил для него. На его глаза, в которых уже не было защиты. На руки, которые чуть дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.       — Ты серьезно? — спросил он шепотом.       Чимин кивнул. Один раз. Коротко.       Чонгук медленно, очень медленно, сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Чимин чуть качнулся в его сторону.       — Обувь только сними, — буркнул Чимин, отворачиваясь. — Не в ботинках же ложиться.       Чонгук усмехнулся — нервно, облегченно — и стянул кроссовки. Поставил их рядом с кроватью. Замер на секунду.       — Я тяжелый, — сказал он. — Раздавлю еще.       — Не раздавишь. Ложись уже.       Чонгук лег.       Койка была узкая — катастрофически узкая. Пришлось прижаться друг к другу вплотную, чтобы не свалиться на пол. Чимин напрягся всем телом, когда Чонгук коснулся его — плечом, боком, бедром. Слишком много касаний сразу. Слишком много после пятнадцати лет пустоты.       Чонгук замер, чувствуя это напряжение. Хотел отодвинуться — но некуда.       — Все нормально, — прошептал Чимин в темноту. — Просто... привыкнуть надо.       — К чему?       — К тому, что ты рядом.       Чонгук выдохнул. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, поднял руку и положил ему на талию. Просто так. Чтобы чувствовать.       Чимин вздрогнул — и через секунду расслабился. Прикрыл глаза.       — Так удобно? — шепотом спросил Чонгук.       — Нет, — так же шепотом ответил Чимин. — Но мне нравится.       Чонгук улыбнулся в темноте. Придвинулся чуть ближе — насколько это было вообще возможно.       Они лежали молча. Чонгук смотрел в потолок, считая трещины. Чимин уткнулся носом в его плечо и дышал — ровно, глубоко, успокаиваясь с каждым вздохом.       — Расскажи еще, — попросил Чонгук тихо.       — О чем?       — О нем. О вас. Я хочу знать все.       Чимин помолчал. Потом начал рассказывать — шепотом, почти в темноту.       Добавил про то, как когда Хосок в пять лет спросил, почему у него нет папы, и Чимин соврал, что папа далеко и очень занят — он потом полночи не спал, смотрел в потолок и думал, правильно ли сделал. Про то, как Хосок в восемь лет притащил домой котенка, и Чимин полгода делал вид, что злится, хотя сам тискал этого котенка, когда никто не видел.       Чонгук слушал. Не перебивал. Только иногда усмехался в темноте или перебирал его волосы свободной рукой       — А потом... — начал Чимин очень тихо и замолчал.       Чонгук повернул голову. Чимин дышал ровно, глубоко. Глаза его были закрыты, ресницы чуть подрагивали.       — Чимин? — шепотом позвал Чонгук.       Ответа не было.       Чонгук улыбнулся. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, укрывая его плечо. Чимин во сне придвинулся ближе, уткнулся лбом в его ключицу и затих.       Сам Чонгук не спал. Лежал и слушал, как Чимин дышит. Как редко и глубоко. Как иногда всхлипывает носом во сне. Как пахнет его кожа — больницей, розами и чем-то еще, родным, что нельзя объяснить словами.       Он смотрел на его лицо в полумраке палаты. На то, как разгладились морщинки у глаз. На то, как расслабленно лежат губы. На то, как доверчиво он прижимается во сне.       За окном занимался рассвет. Серый, осенний, холодный. Но здесь, на узкой больничной койке, было тепло.       Чонгук прикрыл глаза.       И впервые за пятнадцать лет — почувствовал, что дома.

***