Ради тебя / 15 years later

             Хосок пришел в больницу рано. Очень рано.       Солнце только начинало подниматься, заливая коридоры мягким утренним светом, и в отделении было тихо — только где-то вдалеке гудел лифт да слышались приглушенные голоса медсестер, сдающих ночную смену.       Он шел по знакомому маршруту, сжимая в руке пакет с нормальной едой. Хосок улыбнулся своим мыслям: папа скоро выпишется, и эти дурацкие передачки останутся в прошлом.       Дверь в палату была приоткрыта.       Хосок толкнул ее, уже открывая рот, чтобы сказать привычное «пап, привет», — и замер.       На узкой больничной койке, в обнимку, спали двое.       Чимин — уткнувшись носом в чужое плечо, расслабленный, умиротворенный, с разгладившимися морщинками у глаз. И Чонгук — с рукой, обнимающей его за талию, с лицом, на котором не было обычной собранности, только спокойствие и кажется... счастье.       Хосок застыл в дверях.       Пакет с булочками чуть не выпал из рук.       Он уже собирался тихо сбежать, сделать вид, что ничего не произошло, что он вообще не заходил, когда Чонгук вдруг открыл глаза.       Их взгляды встретились.       Чонгук смотрел на него спокойно, без паники, без попыток оправдаться или отдернуть руку. Просто смотрел и ждал реакции.       Хосок замер. На его лице медленно проступило то самое выражение — смесь легкого подросткового отвращения, неловкости и «Я. Этого. Не. Видел.». Точно такое же, как когда он был в гостях и случайно застал Джина и Намджуна целующимися на кухне.       — Фу, — одними губами прошептал он. — Я ничего не видел.       Чонгук чуть усмехнулся — уголками губ, беззвучно.       Хосок перевел взгляд на отца. Чимин спал, не подозревая, что его только что застали в очень неловком положении. Дышал ровно, глубоко, и выглядел таким... спокойным. Таким, каким Хосок не видел его почти никогда.       Он счастлив, — вдруг понял Хосок. — Папа счастлив. Это главное.       И от этой мысли все внутреннее «фу» куда-то ушло.       Хосок осторожно, на цыпочках, отступил назад. Прикрыл дверь так же тихо, как открыл.       В коридоре он выдохнул, прижав пакет с булочками к груди. Посмотрел на дверь, за которой остались двое.       — Ну и ладно, — пробормотал он себе под нос. — Лишь бы папе было хорошо.       И пошел прочь, оставляя их наедине.       Хосок вышел из отделения и сам не заметил, как ноги принесли его не к выходу, а к посту медсестер.       Он сам не знал, зачем сюда идет. Может, просто не хотел возвращаться домой, где сейчас было пусто. Может, нужно было с кем-то поговорить, чтобы переварить увиденное. А может, просто привык за эти недели, что именно здесь его почти всегда ждет теплая улыбка.       Юнджи сидела за стойкой, уткнувшись в какие-то бумаги. Белый халат был накинут поверх обычной одежды — снова помогала маме. Она подняла голову, услышав шаги, и лицо ее озарилось улыбкой.       — О, привет! — сказала она тихо, чтобы не разбудить пациентов, чьи палаты были рядом с постом. — Ты чего так рано? К папе?       — Привет, ага, — Хосок подошел ближе, прислонился к стойке. — Уже сходил.       — И как он?       — Нормально. — Хосок помялся. — Спит еще.       Юнджи внимательно посмотрела на него.       — А ты чего такой... странный?       — Какой?       — Не знаю. — она пожала плечами. — Как будто увидел что-то, чего не должен был.       Хосок поперхнулся воздухом.       — Как ты узнала?       — Ну, у тебя на лице написано. — Юнджи усмехнулась. — Колись давай.       — Не в чем колоться. — Хосок отвел взгляд, но щеки его предательски порозовели. — Все нормально.       — Ага, конечно.       Она не стала давить. Просто сидела и смотрела на него с легкой улыбкой, от которой внутри становилось тепло.       Хосок перевел разговор:       — А ты чего тут с утра пораньше? В воскресенье. У тебя вообще нет выходных дней от школы, когда ты не здесь?       — Мама попросила помочь, — Юнджи вздохнула. — У них вечно нехватка персонала. А я все равно рано встаю, так что...       — А Юнги? — вдруг спросил Хосок. — Почему он не помогает, как ты?       Юнджи замерла на секунду, а потом расхохоталась. Громко, заливисто, от души.       — Ты сейчас серьезно? — выдавила она сквозь смех. — Юнги? И работа?       — Ну да... — Хосок смутился. — Глупость сказал...       — Точно глупость! — Юнджи вытерла выступившие слезы. — Мой брат и работа — это две вещи, которые существуют в параллельных вселенных. Он из комнаты выходит только поесть и в туалет. Только и делает, что пытается музыку писать.       Хосок усмехнулся, но в голове тут же всплыло странное поведение друга. Он помялся, но все же решил задать вопрос.       — Слушай... а что с ним в последнее время? Вы с ним поссорились, что ли?       — С чего ты взял? — Юнджи удивленно подняла бровь.       — Ну... — Хосок замялся, подбирая слова. — Каждый раз, когда я о тебе говорю, он злиться начинает. Прям бесится. А недавно у него и секреты появились от меня, такого никогда...       Он не договорил, потому что Юнджи вдруг хитро прищурилась.       — Ты чего?       — А ты значит говоришь обо мне? — спросила она с притворной строгостью. — И что же ты там такого обо мне говоришь?       Хосок залился краской до корней волос.       — Я... ну... не то чтобы говорю... — залепетал он. — Точнее, говорю, но... хорошее... я...       Юнджи рассмеялась — легко, тепло, без издевки.       — Все-все, не паникуй. — она махнула рукой. — Не знаю я, что там с Юнги. Мы с ним почти не разговариваем. Я постоянно с друзьями, а он в своей комнате сидит. Ты не думай, что близнецы уж такие дружные всегда. У нас, знаешь ли, обоюдная ненависть друг к другу.       Хосок удивленно посмотрел на нее.       — Серьезно? Я думал он лишь наигранно на тебя залупается.       — Ага. — Юнджи пожала плечами. — Он меня бесит своим вечным нытьем, я его — своей активностью. Мы существуем параллельно и не пересекаемся. Так что извини, с братом я тебе не помощник.       — Понятно, — протянул Хосок.       Он задумался. Юнги странный, сестра с ним не общается, дома сидит один... Что-то тут было не так.       — Ладно, — Юнджи встала, поправляя халат. — Мне работать надо. А ты иди, проветрись. А то стоишь тут, хмуришься, как будто загадку всего мира пытаешься решить.       Хосок усмехнулся.       — Не пытаюсь. Пока.       — Вот и славно. Значит вечером созвонимся.       — Буду ждать.       Он вышел из больницы и остановился на крыльце, глядя на просыпающийся город. Солнце уже поднялось выше, золотя верхушки деревьев. Где-то вдалеке гудели машины, люди спешили по своим делам.       Хосок сунул руки в карманы и пошел домой.       Мысли его были где-то далеко — о папе, о Чонгуке, о странном Юнги, о том, что утро началось слишком странно для обычного воскресенья.       Но где-то глубоко внутри было тепло.       Потому что папа счастлив. А значит, все правильно.

***

      Чимин проснулся оттого, что было тепло.       Не просто не холодно, а именно тепло — глубокое, обволакивающее, от которого не хочется открывать глаза. Он пошевелился, пытаясь понять, что это, и только через секунду осознал: рука на его талии. Тяжелая, теплая, чуть сжимающая во сне.

Чонгук.

      Чимин замер. А потом вспомнил все — вчерашнюю ночь, свои слова, узкую койку, на которой они чудом поместились. Как он сам сказал: «Ляжешь рядом». Как Чонгук и вправду лег. Как они говорили шепотом в темноте. Как он уснул, уткнувшись носом в его плечо.       И Чонгук остался. На всю ночь.       Чимин открыл глаза.       Солнце уже поднялось — неяркое, утреннее, пробивалось сквозь больничные жалюзи тонкими полосками света. В палате было тихо, только тикали где-то часы да слышалось ровное дыхание Чонгука.       Чимин осторожно поднял голову в верх.       Чонгук спал. Лицо его было расслабленным, без обычной собранности и напряжения. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы. Он выглядел... моложе, что ли. Таким, каким Чимин помнил его пятнадцать лет назад.       Никак не изменился, — подумал Чимин. — Все такой же.       Он лежал и смотрел на него, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел на линию челюсти, на родинку под глазом, на то, как падает свет на его волосы. Пятнадцать лет он запрещал себе даже думать об этом. Пятнадцать лет выкидывал из головы каждое воспоминание. А сейчас Чонгук был здесь. Рядом. Настолько близко, что можно коснуться.       Чимин поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, провел по его скуле.       Чонгук вздохнул во сне, чуть нахмурился — и вдруг улыбнулся, не открывая глаз. Рука на талии Чимина сжалась крепче, притягивая его ближе.       — Не спишь? — шепотом спросил Чимин.       — Уже нет, — так же шепотом ответил Чонгук. Голос его был хриплым со сна, но таким родным, что у Чимина внутри все перевернулось.       — Давно проснулся?       — Может около двух часов назад. Лежал, слушал, как ты дышишь.       Чимин фыркнул.       — Два часа? Извращенец.       — Ага, — согласно кивнул Чонгук, наконец открывая глаза. — Только мои твой извращенец.       Чимин закатил глаза, но улыбку спрятать не смог.       Они лежали так, глядя друг на друга. Узкая койка не позволяла отодвинуться, да и не хотелось. В палате было тихо, только где-то в коридоре гудел лифт да слышались приглушенные голоса.       — Тебя завтра выписывают, — сказал Чонгук.       — Ага.       — Вещи собирать надо.       Чимин усмехнулся.       — У меня здесь из вещей — только телефон и трусы. Что там собирать-то?       Чонгук рассмеялся — коротко, тепло, уткнувшись носом ему в макушку. Чимин почувствовал, как вибрация смеха отдается в его собственном теле, и улыбнулся шире.       Они помолчали. Лежали в тишине, наслаждаясь тем, что можно просто быть рядом. Что никуда не надо спешить, ничего не надо решать, ничего не бояться.       — Хосок заходил, — вдруг сказал Чонгук.       Чимин замер. Резко поднял голову, чуть не стукнувшись лбом о подбородок Чонгука.       — Что?! — выдохнул он. — Ты почему меня не разбудил?!       — Ты так сладко спал, — Чонгук улыбнулся. — В моих руках... Я не хотел нарушать это.       — Черт... — Чимин закрыл лицо ладонью. — Точно... он же нас видел вот так...       — Ну и что? — Чонгук пожал плечами. — Скорчил рожицу, сказал «фу, я ничего не видел» и ушел. Все нормально.       — Ты не понимаешь... — Чимин убрал руку от лица. В глазах его была тревога. — Он самое дорогое, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ему было некомфортно из-за этого.       Чонгук сел, опираясь спиной о стену, и потянул поднявшегося в ответ Чимина за собой, усаживая рядом.       — У него было такое выражение лица, — сказал он спокойно, — Не злость, не обида. Просто такое... подростковое «фу, противно». Представь, как если бы родители поцеловались.       — Не буду я этого представлять, — буркнул он.       Чонгук на секунду замер. А потом до него дошло.       — Черт... — он виновато посмотрел на Чимина. — Прости, забыл...       Чимин пожал плечом. Слишком спокойно. Слишком ровно.       — Ничего.       — Ты с ними... — Чонгук осторожно подбирал слова. — До сих пор общаешься?       Чимин покачал головой. Смотрел куда-то в стену, на солнечные полосы от жалюзи.       — Нет. Я же говорил — разорвал все связи тогда. Просто сбежал от всех. А они... — он усмехнулся, невесело. — Они и не искали. Так что... все нормально.       Чонгук молчал. Сжимал его руку в своей, давая понять, что он здесь.       — Я рад, — тихо сказал он. — Не тому, что они не искали. А тому, что ты справился. Один. Ты молодец.       Чимин посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — удивление?       — Спасибо, — сказал он просто.       Они снова замолчали. Чимин положил голову ему на плечо, а Чонгук гладил большим пальцем его руку.       — Не переживай по поводу Хосока, — сказал Чонгук. — Знаешь... для тебя он самое дорогое, что есть в жизни. Я понимаю.       — А для тебя? — осторожно спросил Чимин.       Чонгук помолчал. Потом ответил — ровно, но в голосе его была такая глубина, что у Чимина перехватило дыхание.       — Для меня вы оба являетесь самыми дорогими людьми.       Чимин замер.       — Ты для меня был таким еще тогда, до расставания, — продолжил Чонгук. — Все эти годы... я ненавидел тебя, но ты все равно оставался там. Внутри.       Он перевел дыхание.       — А Хосок... за то время, что я с ним живу... я правда... — Чонгук запнулся, подбирая слова. — Я правда считаю его своим сыном. Даже если он никогда не сможет увидеть во мне отца, это не важно. Я все равно сделаю все, чтобы вы жили комфортно и счастливо. Даю тебе слово.       Чимин смотрел на Чонгука и его собственные глаза блестели.       — Прости... — выдохнул он. — Это из-за меня он, возможно, никогда не назовет тебя отцом... Прости меня, пожалуйста...       — Нет, — Чонгук перебил его мягко, но твердо. — Не извиняйся.       — Но...       — Не извиняйся, — он повторил. — Потому что... знаешь что было недавно? Не так давно, — Чонгук улыбнулся — тепло, почти счастливо, — Он назвал меня отцом. Случайно. Вырвалось.       Чимин замер.       — Что?       — Да. — Чонгук кивнул. — Мы тогда утром разговаривали, и он сказал... «отец». Он сам не понял. А потом замер, покраснел и убежал. — он улыбнулся воспоминанию. — Я был так счастлив в тот момент, ты не представляешь.       Чимин смотрел на него. В глазах его стояли слезы — не грустные, нет. Счастливые.       — Правда? — прошептал он.       — Правда.       Чимин выдохнул и уткнулся лицом в его плечо.       — Спасибо, — прошептал он куда-то в ткань футболки. — За то, что ты есть.       Чонгук обнял его крепче, поцеловал в макушку.       — Это тебе спасибо. За то, что спустя столько времени, ты меня не отталкиваешь.       Они сидели так, обнявшись, на узкой больничной койке. Солнце поднималось все выше, заливая палату светом. Где-то в коридоре гудел лифт, слышались голоса медсестер, начинался новый день.       День, когда все изменилось.       К лучшему.

***

      Хосок шел от больницы не спеша.       Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы стало тепло, и город просыпался — открывались кафе, по улицам бежали первые собачники, где-то вдалеке гудели машины. Обычное воскресное утро.       Он дошел до дома, открыл дверь своим ключом. В прихожей было тихо, пахло чем-то съестным — вчерашним ужином, кажется. Хосок скинул кроссовки, бросил рюкзак у входа и побрел на кухню.       На плите стояла кастрюля, в холодильнике нашлась кола, в хлебнице — тот самый багет. Хосок соорудил себе бутерброд, налил колу и пошел в гостиную.       Он плюхнулся на диван, включил телик и уставился в экран, лениво переключая каналы. Шоу, фильм, новости, снова шоу. Он жевал бутерброд и смотрел в одну точку, не особо вникая в происходящее.       Телефон завибрировал.       Хосок глянул на экран — Юнги. Удивился даже — обычно друг сам не звонил, только отвечал на сообщения.       — Алло? — принял вызов, жуя.       — Ты че там делаешь? — голос Юнги звучал обычно, без той странной напряженности, что была недавно.       — Дома туплю. А ты?       — Тоже туплю. Скучно.       — Бывает.       Пауза. Хосок переключил канал, наткнулся на какой-то мультик.       — Слушай, — вдруг сказал Юнги, — А ты видел, что этот Ынхо вчера выложил?       — Не, а че там?       — Фото своего нового телефона. И подпись: «Круто, когда родители ценят твои успехи в учебе».       Хосок поперхнулся колой.       — Чего?! Какие успехи? У него же по математике семь баллов?       — Да! — Юнги заржал. — Я в комменты глянул, там ему уже написали: «За какие такие успехи? За то, что на физру не опоздал?»       — Нет, ты представляешь? — Хосок тоже засмеялся. — Он реально думает, что все поверят? У него ж оценок нормальных никогда не было!       — Может, он за поведение получает? — ехидно предположил Юнги. — За то, что учителей не бьет. Пока.       Хосок заржал в голос.       — Скинь ссылку, хочу глянуть на этот цирк.       — Ща.       В трубке завибрировало, через секунду пришло уведомление. Хосок открыл, глянул на фото — Ынхо с новым айфоном, довольная рожа, а на заднем плане разбросаны вещи и явно неубранная комната.       — Ого, — выдавил он сквозь смех. — Он еще и не убрался перед фотосессией. Там же сзади срач!       — Я видел! — Юнги аж захлебывался смехом. — Типа «я такой крутой, что мне убираться не надо».       — Идиот.       — Абсолютный.       Они поржали еще немного, обсуждая Ынхо и его вечные попытки казаться круче, чем есть. Хосок даже забыл на пару минут про все — про утро, про папу, про Чонгука. Просто ржал с другом над этим придурком, как всегда.       — Ладно, — сказал Юнги, отсмеявшись. — Я пойду, мать зовет.       — Давай.       — Пока.       Хосок отключился и отложил телефон. На душе стало легче. Ну его, этого Юнги со странностями — недавно был сам не свой, а сегодня нормальный. Значит, показалось.       Он снова уставился в телик, дожевывая бутерброд. Время тянулось медленно, но теперь хотя бы не так тоскливо.       Звонок в дверь вырвал его из полусна.       Хосок лениво поднялся, потянулся и поплелся открывать. Наверное, курьер с едой. Или сосед.       Он открыл дверь, жуя последний кусок бутерброда.       На пороге стояла женщина.       Дорогое пальто, идеальная укладка, холодный взгляд. Альфа. И лицо... лицо, которое Хосок видел на старых фотографиях в комнате Чонгука. Те же глаза. Та же линия челюсти.       — Здравствуйте? Вы кто? — спросил Хосок с набитым ртом.       Женщина посмотрела на него. Медленно перевела взгляд с его лица на бутерброд, на домашние штаны, на весь его расслабленный вид.       — Я мать Чонгука, — сказала она. — А ты кто?       Хосок замер.       Такой ситуации уж он точно не ожидал в ближайшее время.

***