Пламя

      Кёсем не знает, почему приходит сюда снова и снова. Словно… что-то тянет ее за собой. Что-то темное, густое, надрывистое. Оно отдается звоном в голове, заставляет исступленно кричать на неуклюжих одалисок, а после — запираться в покоях и рьяно вдыхать холодный ночной воздух. Оно зовет во двор, где растут самшитовые деревья.       И Кёсем раз за разом сдается. Несмотря пробирающий до костей холод, выходит из гарема и спешит в Шимширлык. Что-то горит и обугливается, обжигая нутро, пока перед ней одна за другой отворяются двери. Аги почтенно кланяются и расступаются, но нерешимость сковывает Кёсем с каждым шагом, словно она ступает в логово зверя.       Отныне приказ Кёсем никто не сможет оспорить. На троне самый послушный из ее сыновей, в Диване — самые послушные из пашей. Но здесь… Здесь она словно ни над чем не властна. И ей кажется, что все это послушание аг — лишь игра, лабиринт, ведущий ее в капкан.       Кёсем останавливается перед последней дверью.       Султан Мурад.       Свергнутый тиран. Деспот, мучивший свой народ, желавший казнить родных братьев. Он заперт в покоях, где годами ранее сам запер Касыма. Почему же Кёсем сюда приходит? Почему на угли сыплются хлопья снега?       «Не сгорев в огне, не замерзнув в снегах…»       Она сгорала. Она замерзала. Но не поддавалась буре. Бури не было — неспокойный ветер лишь предзнаменовал ее, вспенивая водную гладь.       Кёсем не знает, когда начнется шторм. Но вместо того, чтобы спасаться, бежать из Шимширлыка, она приказывает отворить тяжелые двери.       Султан Мурад стоит лицом к окну, заложив руки за спину. На улице — все так же заснежено и дует холодный ветер. Кёсем вздрагивает. Вспоминать, как она сюда добиралась, не хочется. В камине потрескивают дрова, и Кёсем подходит ближе.       Раздается насмешливое:       — Ты совсем не боишься?       Султан Мурад разворачивается и наклоняет голову. Под глазами его засели круги, волосы спутаны, а одет он в черные спальные штаны и рубаху. И так каждый раз. Словно он не видит смысла в парадных одеяниях.       — Чего же? — вздергивает голову Кёсем, обманчиво равнодушно его оглядывая.       Мурад пожимает плечами.       Когда он двигается вперед, Кёсем даже не дергается. Она знает: что бы ни случилось, он не причинит ей физическую боль. Кёсем принимает это как должное, не задумываясь о причинах. Как и о том, что он предпочел казнить ее сыновей, нежели ее саму.       — Меня, — говорит Мурад, подходя ближе.       Кёсем слышит его тяжелое дыхание, и ей кажется, что он действительно может обезуметь. Когда-то давно… он отрицал свой страх, но Кёсем не поверила. Он боялся закончить так, как закончил султан Мустафа.       — Того, что я сделаю, — продолжает Мурад, не сводя с Кёсем глаз, — когда выберусь.       Она непроизвольно сглатывает.       «Не «если», — думается ей. — А «когда».       Кёсем отводит взгляд, не в силах взирать на беснующийся в зеленых глазах огонь. Такой же зеленый перстень на ее руке поблескивает, пока она проводит по нему пальцами. Символ всевластия, сейчас он выглядит обычной безделушкой, которую впору бросить в камин. Кёсем почти бросает. Поднимает руку, чтобы получше разглядеть бесполезный узор из камней, как вдруг теплые сильные пальцы сжимают ладонь.       Кёсем вынужденно смотрит. Взгляд Мурада не меняется, правда, танец огня в них становится мерным. А следом… тенью проносится отблеск давней печали.       — Мурад?       Он целует руку Кёсем, и она крепко смыкает веки. Так кажется, будто сейчас — один из давно минувших дней, когда они оба еще не зашли слишком далеко в своей войне.       Кёсем молчит, когда рука Мурада перемещается на ее скулу. Молчит, когда он почти ласково проводит по ней ладонью. Раньше Мурад язвил и плевался ядом, и то было куда менее мучительно. Но теперь Кёсем впервые слышит свист морского ветра. И видит: волны отчаянно бьются о решетчатые окна.       Когда разгоряченные губы касаются лица Кёсем, она еле успевает вобрать воздух. Краска подступает к щекам, грудь остервенело вздымается, и Кёсем чувствует, как сильные руки блуждают по ее телу, обхватывают, жадно сжимают. Что-то темное, густое, надрывистое обнимает ребра изнутри. Кёсем не знает наверняка, безумен Мурад или нет, но давнее желание в его глазах подсказывает, что он в полном здравии.       На троне самый послушный из ее сыновей, в Диване — самые послушные из пашей. Ей подчинены все, но не султан Мурад. Ни перед кем не склоняющийся, никем не побежденный — он властен над нею, как не был властен никто.       И Кёсем поддается буре. Позволяет Мураду снять тяжелую корону, расстегнуть платье, корсет, отбросить в сторону платок… Безумная сила нежно очерчивает ее позвонки. Мурад подхватывает Кёсем, страстно прижимаясь. И она растворяется в томном дыхании, в неистовых поцелуях, в сладком нетерпении. Она откидывает голову назад и позволяет Мураду творить все, что ему вздумается.       В конце концов, он никогда не причинит ей физическую боль.       <…>       Кёсем наблюдает за догорающим пламенем, пока Мурад задумчиво поглаживает ее предплечье. Перстень всевластия раздражающе сверкает на ее правой руке, и Кёсем снимает его, кладет на столик. Мурад целует ее в обнаженное плечо.       Когда она просит помочь с платьем, он хмыкает и подходит ближе. Его пальцы нарочито медленно застегивают пуговицы, то и дело отвлекаясь и зарываясь в темные локоны. Кёсем не показывает, что ей нравится.       Буря давно успокоилась, небо прояснилось. Все, что сгорело, покоится под толщей снега. И на душе у Кёсем наконец спокойно.       Она подходит ближе к зеркалу и поправляет прическу. Мурад показывается сзади, водружает корону и, закончив, проводит тыльной стороной ладони по шее. Кёсем льнет к нему, невольно заглядываясь на их отражение. Теперь растрепан не только Мурад, но и она сама.       Насмешливая улыбка — такая же, как у Мурада, — показывается на ее лице. Кёсем не уверена, кто из них ее друг у друга перенял.       — Стража, — говорит Мурад, и двери с готовностью отворяются. В покоях показывается щуплый ага. — Подайте нам ужин.       — Слушаюсь, мой повелитель.       Кёсем сглатывает.       Конечно, Мурад был султаном, и титул его, как повелось много веков назад, неотчуждаем. Но то, с каким повиновением стражник ответил… Кёсем опасливо смотрит на Мурада, однако тот не обращает внимания. Страшная догадка вертится в голове.       Мурад берет руку Кёсем в свою и вновь целует. Он смотрит в окно, на кружащие в воздухе хлопья.       — Думаю, в подобную погоду мы не сможем прогуляться. Однако дворцовый сад так прекрасен. Ты ведь помнишь, как брала меня с собой в детстве?       Кёсем вся сжимается. Мурад не может выйти в сад, но сдается ей, что если он захочет — то покинет и дворец. Она не знает, как ему удалось. Он собрал сторонников? Или же во дворце остались верные ему люди?       Что-то сжимается в груди, когда она вспоминает:       — Того, что я сделаю, когда выберусь.       — Мурад, — шепчет Кёсем, и ее рука тянется к его лицу. Но Мурад не дает себя коснуться. Его жаркий взгляд опаляет Кёсем, и та ненавидит себя за то, как отзывается.       — Я не наврежу, — отвечает он и добавляет: — Тебе.       Капкан захлопывается.       Когда Кёсем уходит, одна ее сторона все же порывается остаться.       «Не сгорев в огне, не замерзнув в снегах…»       Но сторона эта не может подавить вторую — ту, что заставляет бежать не оглядываясь. Зря Кёсем не сделала этого раньше.       Она кричит на аг, недостаточно быстро открывающих двери. Она бежит, невзирая не снег. Она хочет успеть.       И, когда она почти скрывается за поворотом, до нее долетает насмешливое:       — Передай привет шехзаде Касыму.