Пламя

      

«Годами ранее, когда мой покойный отец заболел оспой, все потеряли надежду и начали борьбу за власть. Только ты никого не послушала. Пожертвовала своей жизнью и жизнью всех своих любимых, лишь бы спасти его. А теперь? Ты отвернулась от собственного ребенка».

      — Неужели я настолько ничего для тебя не значу? <2.53>       Я давлюсь горечью. Легкие сжимаются, щемящее покалывание расползается по груди: расходятся швы. Старая рана снова обнажена, а то, что находится на месте души, протяжно стонет.       Я тону в собственной крови. Она добирается до горла, ее багровой густотой наливаются даже мои глаза. Болезнь терзает нутро, но терзания сердца, что барахтается в покинувшей сосуды крови, словно в болоте, сильнее.       Ты молчишь. В твоих глазах — стена из пустот.       Как ты не видишь? Я умираю. Из последних сил держу лицо, рукой закрываю расщелину в груди, но кровь просачивается, заливает расписной кафтан и персидские ковры. Ею окроплены все покои.       В этой крови — и часть твоей. Я твое творение.       Ты меня породила. Я рос среди твоих бурь. Став чинаром, пустил корни в землю, но те завяли, не прижились в холодной почве, овеваемой лодосом.       Ты меня породила. Породила мой гнев, мои сокрушенные мольбы, мою агонию. Ты сделала меня тем, кто я есть. Ты никогда не позволяла мне полюбить кого-то больше, чем тебя, а я — посмел наивно поддаться и привязать себя. Я желал твоего естества, словно спасительной влаги в пустыне. Ждал твоей нежности, твоей страсти.       Не получил ничего.       Как ты не видишь? Я бьюсь о твои стены, и кости мои трескаются. Тебя не трогают ни мои яростные метания, ни мой отчаянный вой. Неужели ты меня никогда не любила? Неужели моя смерть тебя не заденет? Я уже набрел на солончак.       Говоришь неуклюжее:       — Я могу все объяснить.       Я прикован к тебе цепями. Как ты не видишь? Я задыхаюсь. Крови внутри так много, что она вот-вот просочится меж губ. Если ты меня коснешься — все пройдет. Только проведи ладонью по щеке, как делала когда-то давно, только возьми за руку. Рана затянется, перестанет меня мучить, а болезнь… Что ж, умереть от нее, чувствуя твое тепло, — лучшая награда. Но ты не касаешься: стены стойки и высятся до небес.       Я ведь знаю, что моя смерть для тебя — облегчение. Ты уже выбрала нового падишаха, объявила его янычарам и обещала стоять во главе государства. Но мое сердце, что утопает в крови, отчаянно противится, ищет в твоих глазах сожаление. Моя болезнь — не болезнь тела, а болезнь души.       Отчаяние скребет ребра. Горечь перетекает в гнев, стенания — в крик, и я срываюсь. Отвергаю тебя, стараясь разорвать цепи и сбежать от тебя, от твоей безучастной красоты. Но цепи не из железа и даже не из бронзы — они из опустошенных сосудов, по которым раньше текла моя — и твоя — кровь. Сосуды натягиваются, но не рвутся. И я морщусь от боли, когда ты покидаешь меня, не сказав ни слова.       Боль в теле — лишь преходящая, ничтожно малая крупица, чтобы обращать на нее внимание, когда сердце мое в последний раз дергается, взывая к тебе.       И, кажется, я вижу сон.       В нем ты рассеиваешь боль, прижимая меня к себе, и шепчешь что-то важное. В нем ты улыбаешься, как улыбалась слишком давно — кажется, в детстве. В нем ты смотришь на меня, как на равного, и терпеливо ждешь, пока я вплетаю тебе в волосы багровую розу.       Агония отступает. Горечь больше не стягивает горло, а то, что находится на месте души, — не заходится в стенаниях. По сосудам, связывающим нас, бежит одна кровь, но сосуды эти больше не цепи — они лишь нити, что оплетают наши судьбы. Вокруг гуляют ветры, и корни наших чинаров сплетены.       Желая постигнуть тебя, я оглаживаю большим пальцем острые скулы и заглядываю в глаза. Там — и нежность, и страсть. Обломки стен погребены под нашими корнями. Я примыкаю к тебе, как к живительному источнику. Мой грех и моя любовь сливаются подобно нашим сосудам, подобно корням чинаров — и губы мои сливаются с твоими. Звериное и человеческое сходятся на чаше весов.       — Мурад, я всегда тебя любила. <2.56>