Пламя

      — Повелитель, вы уверены?       — Повелитель, простите мне мою дерзость, но почему вы принимаете такое решение?       — Повелитель, ваш приказ выполнен.       Мурад сдержанно кивает, держа окаймленный мелкими камнями стакан. Надо же — даже стакан в его руке искусный. Расписной, позолоченный, из цветного стекла. А толку? Разве стоят старания мастеров того, чтобы стакан держал ненавистный, проклятый всеми тиран? Мурад расплывается в полубезумной улыбке.       — Хорошо, Юсуф. — Говорит не оглядываясь. Доверяет.       Наверное, кроме Юсуфа в этом дворце не осталось никого, кто не хотел бы ударить Мурада в спину. Стоит ему хоть раз не оглянуться, поступить беспечно — и своды содрогнутся от его предсмертного вопля. Но никто не поможет. Все обитатели этого пропитанного запахами разложения места лишь с облегчением вздохнут. Уйдет их деспот.       Глаза Мурада вдруг загораются, он словно вспоминает о чем-то важном. Разворачивается, смотрит куда-то вниз и шепчет:       — Я хочу посмотреть.       Брови Юсуфа напряжены, но он послушно кивает и ведет Мурада по бесконечным, давно блеклым коридорам. У входа в зал аудиенций, впрочем, все еще светло. Безмолвные аги склоняют головы, пока Мурад идет дальше, к расписным стенам и лоснящемуся мрамору. Смотрит на Ворота Счастья. Их название должно говорить само за себя: здесь падишахи предстают перед подданными на церемонии джулюса, здесь торжественная процессия провожает их в поход, сюда же они возвращаются с победой. Но Мурада это название лишь забавит.       Есть, правда, перед воротами кое-что поважнее.       Деревянная плаха, залитая кровью, и палач с опущенной саблей. Мурад смотрит под ноги — и видит откатившуюся к ним голову. Темное, приятное душе чувство будоражит, высвобождает нечеловеческий оскал. Мурад почти смеется.       Как же… хорошо.       Прощай, Абаза Мехмед-паша.       

***

      Мурад рассматривает все тот же стакан, пока огонь свечей мерно колышется. Ветер несильный, приятный, но Мурад не ощущает умиротворения. Обычно он любит сидеть на балконе, прислушиваясь к вечернему шепоту деревьев в саду. Что же случилось теперь?       «Вино, — думает Мурад. — Это все вино. Нужно долить».       Он тянется к такому же расписному, как стакан, кувшину, но вздрагивает и замирает: слышит чужие шаги.       — Зачем ты это сделал? — Кёсем-султан останавливается позади, не ступая на балкон.       Мурад опускает веки, позволяя ее голосу просочиться в глубины разума. Когда этот голос стал таким холодным? Быть может, когда Мурад запер Касыма и Ибрагима в шимширлыке? Когда они кричали так истошно, что Мурад все отчетливо слышал, стоя у себя в покоях и взирая на отражающуюся в Босфоре луну?       И все же… Мурад по-прежнему отчаянно вслушивается. Эта жадность порой пугает его самого. Она словно болезнь. Но не та, что опутывает тело и иссушает жизненную силу, а та, что ядом просачивается в сознание и испивает его до дна.       Мурад уже на пути к безумию.       — Ты меня слышишь?       Он поднимается и закладывает руки за спину. Ладони сами сжимаются в кулаки.       Он оглядывает Кёсем-султан с головы до ног. Шелковистые волосы собраны и увенчаны высокой рубиновой короной, бардовое платье, отороченное мехом, подчеркивает не потерявший женской плавности и грации стан. Все одно: что вино, что Кёсем-султан с годами только приумножают свою притягательность. Мурад хмыкает. Но зачем? Зачем обреченной на вечное одиночество женщине так за собой следить? Разве что…       Безумие скребется, стучит по стенкам черепа. Мурад вдыхает горячий воздух. Это слизкое, зябкое, тяжелое чувство. Из-за него Мурад и казнил Мехмеда-пашу.       — Что сегодня делала Кёсем-султан, Юсуф? — Мурад произносит имя ненавистной матери, стиснув зубы. И все же странное, извращенное любопытство не позволяет отменить слежку.       — Повелитель, мне доложили, что днем к ней пожаловал Абаза Мехмед-паша. Они говорили в павильоне Софы.       — Абаза Мехмед-паша? Что он там делал? — Мурад щурится и подходит к Юсуфу.       — Я не знаю, повелитель. Но он пришел не один, а с агой. Он нес какую-то шкатулку.       Шкатулка, значит. Мурад неопределенно пожимает плечами. Было ли это очередное подношение в вакф? Теперь не важно, ведь Мехмед-паша уже остался без головы.       Вдруг внимание Мурада привлекает колье Кёсем-султан. Ловящее отблески свечей, роскошное колье с крупными рубинами. Мурад видит его в первый раз. Подходит к застывшей у входа на балкон Кёсем-султан и хищно всматривается.       — И тебе добрый вечер, валиде, — говорит Мурад, наклоняя голову. Кулаки начинают ныть от того, как сильно он их сжимает. — И зачем пожаловала?       — Как это «зачем»? — кривится Кёсем-султан. — Ты казнил великого визиря и не отдал печать новому. Паши не знают, что предпринять, они растеряны и напуганы!       Мурад закатывает глаза и посмеивается. Голод. Его пронизывает непонятный голод.       — Верно. Я казнил его. — Мурад скалится и подходит еще ближе. Кёсем-султан опасливо на него поглядывает, но не хочет показать слабость и не двигается назад. — Ты была удивлена, наверное. Еще днем твой горячо любимый паша говорил с тобой в павильоне. О чем?       — Ты приказал за мной следить? — холодно замечает она, но на вопрос не отвечает.       Мурад молчит и даже не кивает. Испытывает ее взглядом, блуждающим то по лицу, то по колье. Голод усиливается, вместе с тем диким, тяжелым чувством.       — Мурад, — говорит Кёсем-султан.       — Что принес тебе Абаза Мехмед-паша?       Она молчит, напряженно вглядываясь в потемневший взгляд напротив. Мурад говорит заискивающе и, словно зверь, подкрадывается ближе. Она сглатывает и качает головой:       — О чем ты?       Мурад хрипло смеется, запрокинув голову. Опускает ее и почти рычит в лицо Кёсем-султан:       — Сегодня, когда вы встречались в павильоне Софы. Что он тебе принес?!       Кёсем-султан еле заметно вздрагивает. Она всегда вздрагивает, когда он кричит. Какое-то смутно различимое чувство, похожее на удовлетворение, расползается по телу. Мурад растягивает губы в улыбке. Он знает, что сейчас скажет Кёсем-султан. Что Мехмед-паша всего лишь хотел пожертвовать деньги в вакф, что это абсолютно естественно — прятаться в павильоне, вместо того, чтобы встретиться в дворцовом саду.       Мурад знает: от него смердит опасностью. Видит это по нахмурившейся Кёсем-султан. Видит по тому, как она все же отступает на пару шагов, заходя обратно в покои. Но Мурад не дает ей двинуться дальше. Обходит ее и становится с другой стороны, почти впечатывая в стену. Вдыхает раскаленный воздух…       — Мурад, что ты творишь? — шепчет Кёсем-султан, невольно зажмурившись.       Мурад наслаждается этим шепотом. Тот почти умоляющий. В кои-то веки не холодный.       Она ведь боится. Боится, потому что не знает, что Мурад предпримет. На что он способен.       — Ах, валиде, — вторит ее шепоту Мурад. — Будет так жаль.       Кёсем-султан вопросительно ведет головой и в следующий миг ахает: Мурад хватает колье и срывает. Увесистые рубины рассыпаются по полу. Пальцы Мурада проходятся по горячей коже меж грудей. Этот страх, это полубезумие… Мурад ими упивается. Неправильное, но сводящее с ума возбуждение заставляет его припасть к шее Кёсем-султан. Как же хорошо.       — Мурад!..       — Если ты хочешь — нас услышат, — нашептывает он, забираясь пальцами ниже. Другая его рука очерчивает сокрытые под платьем округлые бедра, неспешно поглаживает.       Этот голод сводит с ума. Мурад жадно целует шею Кёсем-султан, чувствует быструю пульсацию.       Он жаждет взять ее здесь. Сделать своей. Наконец-то…       — Ты ведь тоже хочешь? — выдыхает он в губы Кёсем-султан. — Давно хочешь…       Он ведет ее к тахте и опускает. Заползает руками под платье, жадно оглаживает. Ловит чужой тихий, вопреки волe вырвавшийся вздох и пылко целует. Точно вино. Нет, намного лучше вина. Такой женщины у Мурада никогда не было. Он расстегивает платье, корсет и стягивает их. Снимает корону. Засматривается на спелую, быстро вздымающуюся грудь. Кёсем-султан вся красная, отводит взгляд, но Мурад не позволяет: хватает за подбородок и заставляет посмотреть в свои глаза. Он знает: те полны грешного желания.       — Мурад, что же ты… — повторяет Кёсем-султан, но не заканчивает. Мурад видит: она тоже давно им больна.       Он проводит рукой по ее розе и вторгается двумя пальцами. Прижимается к Кёсем-султан всем телом, терзает пухлые губы своими. Глаза не закрывает: хочет видеть.       Как же давно он этого хотел… Почему не понял раньше? Почему до него не дошло? Отрубленная голова Мехмеда-паши всплывает в памяти и смотрит обиженно, и Мурад почти смеется. Кёсем-султан под ним еле слышно вздыхает. Теперь они оба обнажены, и Мурад потирается своим началом о ее. Грязные мысли о том, что он оттуда вышел, не отталкивают, а возбуждают. Так мерзко и неправильно, что хочется рычать от удовольствия.       Мурад входит, прислушиваясь к распаленному дыханию Кёсем-султан, припадает к грудям и сжимает их. Руки Кёсем-султан блуждают по его спине, шее. Клеймят. Мурад вбивается рвано, остервенело. Он весь истосковался по ласке Кёсем-султан. Влага и жар ее лона не оставляют выбора, вынуждают вколачиваться снова и снова. Рот Кёсем-султан приоткрыт, и Мурад вновь ее целует, на этот раз влажно и вязко.       Он тонет в грехе, что они оба совершают.       Наконец-то Кёсем-султан — его. Она проводит рукой по его торсу, дышит рвано, а на глазах ее видны бусинки слез. Ее темные локоны растрепались, и Мурад вдыхает их аромат.       Больше всего на свете ему хочется в нее излиться — но он вовремя останавливается. Выходит и доводит себя до предела рукой. Оставляет последний жаркий поцелуй на устах Кёсем-султан и притягивает ее за талию, касаясь влажными пальцами.       Растерзанное колье поблескивает, лежа на полу. Мурад косится на него и молчит.       Кажется, Абаза Мехмед-паша умер не зря. Так Мурад думает, натягивая штаны и выходя на балкон. Хватает расписной стакан, подливает себе вина и делает глоток. Разочарованно покачивает головой.       «Нет, — усмехается Мурад. — С Кёсем-султан не сравнится».       Он возвращается в покои и помогает ей одеться, не упуская возможности лишний раз коснуться. Она все еще раскрасневшаяся, и он почти целомудренно целует ее в шею, нависая змеем-искусителем.       — Мурад, как мы смоем этот грех?       Мурад не отвечает. Лишь чувствует: голод на время уходит.