Пламя

      1624       — Валиде…       — Мурад? — Кёсем оглядывается и тут же откладывает бумаги, сдавленно ахнув. Мурад стоит перед ней, виновато склонив голову. Весь потрепанный, в пыли, одетый в обноски… — Сынок, что случилось, что с тобой?       Кёсем подбегает к нему и осторожно кладет руки на плечи.       — Что это за вид такой?       Мурад шмыгает носом и поднимает загнанный взгляд. Кёсем порывается зажать рот рукой, но одумывается и с надрывом кричит:       — О Аллах! Хаджи!       Бровь Мурада рассечена прямо у виска, засохшая кровь спутала русые волосы, образовала багряную дорожку у левого глаза. В покои заходит Хаджи. Кёсем обнимает Мурада и кричит:       — Зови лекарей, немедленно! Чего стоишь?!       Хаджи слушается. Выбегает из покоев, что-то причитая себе под нос, и следом по гарему проносится трубное: «Лекарей в покои валиде-султан!»       — Валиде, — всхлипывает и сипло говорит Мурад, обнимая Кёсем за шею. — Простите, я не хотел… Я не думал…       — Сынок, — Кёсем гладит его по голове, утирает слезы. — Что случилось, о Аллах? Ты в порядке, ничего не болит?       Мурад качает головой. Кёсем давится облегченным вздохом и снова прижимает Мурада к себе. Вдыхает запах его волос, гладит по спине, успокаивая. Берет за руку и сажает на тахту, а сама садится на шелковую подушку, лежащую на полу. Смотрит снизу вверх и нежно проводит рукой по щеке.       — Сынок, где ты был, почему ты так одет?       Мурад смотрит пристыженно.       — Сынок?       — Я подумал, что ничего не случится, валиде. Тогда я ведь тоже ушел… Но сразу же вернулся!       — Неужели ты не спросил у меня дозволения и покинул дворец? — негодует Кёсем. — Разве твой покойный отец не проучил тебя?!       Мурад молчит. Кёсем собирается продолжить, но в покои заходят лекари. Она сердито на них поглядывает, пока они недостаточно быстро достают пузырьки с маслами и белоснежные ткани.       — Быстрее, хатун, быстрее, — шипит Кёсем. Сжимает пальцами виски и поглаживает, стараясь успокоиться. Не выходит.       Тут двери снова отворяются, и залетает Хаджи. Как всегда вовремя, он бежит с любимым отваром Кёсем в руках. Тот успокаивает ее, когда она, взбудораженная делами государства, ворочается в постели и не может уснуть.       — Госпожа, — кланяется Хаджи и протягивает стакан. — Выпейте, вам полегчает.       Кёсем делает глоток и со слабым стоном откидывает голову. На всякий случай Хаджи придерживает Кёсем за руку. Шепчет:       — Что случилось? Почему повелитель в таком виде?       Кёсем мгновенно вспыхивает.       — Это у тебя надо спросить! Мой сын-повелитель должен был упражняться в саду со своими бостанджи, так почему он оказался за пределами дворца?!       — Госпожа, если бы я знал…       — Ты будешь знать, Хаджи-ага. — Разгневанная, она поднимает указательный палец. — Если хоть один его волосок пострадает, я никого не пощажу!

      ***

      Вечером она стоит в султанских покоях, заложив руки за спину, и угрожающе поглядывает то на Хаджи, то на Мелеки.       — Госпожа, мы оповестили всех бостанджи. Отныне они ни за что не позволят повелителю покинуть дворец, если вы на то не согласитесь.       — Прекрасно, — злобно бросает Кёсем. — Вы лучше скажите, как так вышло, что кто-то посмел напасть на падишаха мира в самой столице!       — Госпожа, — шепчет Хаджи. Оглядывается: Мурад сидит на своем ложе, а лекари обрабатывают его ранку. — Повелитель говорит, что переоделся в лохмотья и приказал бостанджи сделать то же самое. Они прошлись по торговой площади и завернули за угол, но там на них напали неизвестные. Перерезали горло бостанджи и, выхватив шнурок, погнались за повелителем.       — Шнурок? — переспрашивает Кёсем.       — Именно, госпожа, — кивает Хаджи. — Но наш повелитель успел спрятаться в лавке со специями какого-то Махмуда-аги. По словам повелителя, тот укрыл его, а когда неизвестные ушли, то наш повелитель вернулся во дворец.       Кёсем задумчиво смотрит на Мурада.       — Выходит, они знали, что это — их падишах. Хотели убить его.       Хаджи одаряет Кёсем печальным взглядом.       — Госпожа, не волнуйтесь, мы примем все меры. Отныне повелителю никто не посмеет навредить.       — Меня вот что волнует, Хаджи, — вдруг щурится Кёсем. — Все больше я слышу от Халиля-паши, что в Диване возникают своего рода… волнения. Некоторые паши, видите ли, сомневаются, смогу ли я удержать власть в качестве регента султаната. Не может ли покушение быть связано с подобными разговорами?       — Ей-богу, госпожа, все может быть, — пожимает плечами Хаджи-ага. — Но стали бы паши покушаться на жизнь нашего повелителя?       Мелеки вдруг пораженно вздыхает.       — Госпожа, повелитель же сказал…       — Что? — спрашивает Кёсем. — Говори!       — Язык не поворачивается, госпожа. — Мелеки вся сжимается и смотрит боязливо. — Повелитель… сказал, что поделился своим планом сбежать с шехзаде Баязидом. Вчера, когда они ужинали вместе.       Кёсем наклоняет голову. Услышенное не укладывается в голове... Кёсем сжимает руки в кулаки. Неужели Гюльбахар? В последнее время она сама не своя: молчаливая, отстраненная. Обычно Кёсем до нее нет дела, но такое поведение не может не наводить на странные мысли.       И все же Гюльбахар была тихой мышкой. Не то что падишаха — даже одалиску обидеть не смела.       Кёсем снова прикладывает руки к виску. Лекари заканчивают обрабатывать рану Мурада и, поклонившись, уходят. Мурад смотрит на Кёсем по-прежнему виновато. Она несмело улыбается в ответ и подходит к ложу.       — Все позади, сынок. Отныне тебе никто не сможет навредить.       — Кто это был, валиде? — хмурится Мурад, сдвигаясь вправо и давая Кёсем присесть рядом. — Они достали веревку…       — Не бери в голову, — Кёсем приобнимает его за плечи и невесомо целует в левый висок, недалеко от ранки. — Впредь не покидай дворец без моего ведома. Мы не знаем, с чем можем столкнуться.       Мурад нехотя кивает и закусывает губу. Его голова соприкасается с головой Кёсем, и они сидят так, пока аги не приносят вечернюю трапезу.

      ***

      На следующий день Кёсем высылает Гюльбахар, несмотря на ее возмущения и кажущиеся искренними мольбы.       — Госпожа, я невиновна, у меня и в мыслях не было…       Кёсем поднимает правую руку и лениво взирает на раскинувшуюся за Босфором Порту. Встает с изысканного кресла и уходит с балкона, метнув на Гюльбахар холодный взгляд:       — Ты не вернешься сюда, что бы ни случилось. Я ссылаю тебя в Амасью. Благодари Аллаха, что у тебя есть сын, иначе казнила бы тебя немедля.       Гюльбахар стискивает зубы, но Кёсем этого не замечает: направляется к тахте в центре покоев и принимает из рук Мелеки книгу доходов.       — Можешь идти.       Гюльбахар кланяется. Кёсем смотрит ей в спину, награждая испепеляющим взглядом.