Пламя

      Кёсем на негнущихся ногах добирается до кареты. Хаджи идет рядом, точно безмолвная тень, и не отстает ни на шаг. Подает руку, смотрит с сожалением, когда Кёсем не подает свою, подрагивающую, в ответ и молча поднимается по ступеням.       Они едут уже час, Кёсем сидит, приложившись лбом к завешенному окну. Взгляд ее пуст, слезы давно высохли.       — Прикажи забрать тело Османа, — хрипло говорит она, не глядя на Хаджи. Тот ничего не отвечает — лишь покорно склоняет голову.       Они прибывают к Старому дворцу. Запряженная лошадь останавливается слишком резко, и карету потряхивает. Кёсем отодвигает полупрозрачную ткань и взирает через узорчатое окно на широкие двери во внутренний двор. Ступает на землю, тоскливо оглядывает украшенные росписью дворцовые стены. Все тело словно содрогается, в голове — бесцветная пустошь. Краски мира не исчезли, и в то же время будто отдалились.       Кёсем бодрится, но уже знает: время не затянет этот шрам. Душа будет сжиматься всю жизнь, и буря не утихнет. Каждый раз, когда Кёсем будет надеяться, что горечь прошла, та будет возвращаться. Ибо Всевышний сказал: «Кого бы ты ни полюбил сильнее Меня, того Я заберу у тебя».       Взять себя в руки заставляют только дети. Они бросаются к Кёсем, как только стражники отворяют ворота, и одновременно обнимают. Кёсем поочередно целует их в макушку, однако остекленевший взгляд никуда не спрятать, как бы ни хотелось. Последним Кёсем тянется к Мураду, но тот не спешит прильнуть к прикосновению — глядит так вдумчиво, словно уже знает.       Ей сложно смотреть в ответ.       Изувеченное тело Османа все еще перед глазами. Окровавленная веревка… Кёсем забыла ее в карете. Хочется развернуться, схватить эту веревку и долго-долго прижимать к себе. Взращивать огонь мести в груди. Но дети совсем рядом, и Кёсем решает найти в них долгожданное утешение. Хотя бы на время.       — Валиде, — со слезами на глазах произносит Мурад.       Все шехзаде и маленькие госпожи уже спят — лишь Кёсем и Мурад слушают несмелое потрескивание в камине и сидят плечо к плечу.       — Я ведь видел, как они его тащили…       Голос Мурада дрожит, и Кёсем кладет свою руку на его, с трудом сдерживая слезы.       — Бесчестные, как они могли?!       — Т-ш-ш, мой Мурад… — шепчет Кёсем, запрокидывая голову и смотря куда-то в потолок. — Забудь об этом. Твой брат уже испил воды реки Кавсар. Его ждет вечное блаженство в раю Всевышнего, все муки позади.       Мурад вытирает слезы кулаком.       — А я, — добавляет Кёсем уже тише, — не оставлю его кровь неотмщенной.       Мурад внимательно вглядывается в ее глаза. Слез там больше нет — лишь решимость. Темная, заполоняющая зрачки и радужку. И Мурад не может эту решимость не разделить.       Кёсем приобнимает его и взирает на уснувших на одной кровати шехзаде. Представляет, как в соседней комнате спят ее госпожи…       Сегодня она чуть было не потеряла всех своих сыновей. Когда она голыми руками разгребала золу и отбрасывала обуглившиеся балки сгоревшего сарая, то все еще не верила, что они там были. Но противиться правде ведь бессмысленно.       Детские крики, тела, мечущиеся в агонии, едкий дым, отравляющий легкие… Кёсем, помнится, укусила себя за ладонь, чтобы заглушить нечеловеческий рев. Проклятая ведьма Дильруба, как она посмела?! Как посмела отнять жизни у четверых ангелов?!       Кёсем вытирала грязными руками слезы, но те все лились, и память безжалостно перемещала ее на долгие годы назад. Когда она укачивала своих малюток, пела им свою любимую колыбельную… Агония от смерти Мехмеда не успела пройти — и еще четыре родных Кёсем души ушли вслед за Азраилом. Так она думала.       — Валиде? — прерывает мучительные воспоминания Мурад. — Что случилось?       Кёсем вздрагивает.       — Ничего, сынок.       Она прижимает его к себе. И добавляет:       — Больше с вами ничего не случится. Я обещаю.       Мурад закрывает глаза и выдыхает. Кёсем вслушивается в биение его сердца, но ее сердце все равно невыносимо сжимается. Нет, эта боль никогда не пройдет. Просто Кёсем слишком стойкая, чтобы ей поддаться.       Она словно вне этого мира — быть может, поэтому его краски кажутся настолько отдаленными? Даже танец огня в камине поблекший, тень самого себя. Кёсем знает: отныне на груди ее — щит из боли. Смерть Мехмеда закалила ее, укрыла от последующих ударов. Скорбь умещается в сердце, так зачем ее обнажать? Теперь Кёсем не будет показывать свою боль, не будет кричать — а встанет, как встала сегодня ради Османа, и продолжит жить назло врагам. Продолжит свой газават.       — Валиде, вы не подумайте, — говорит вдруг Мурад. — Мы не боялись.       Кёсем горько усмехается. Он всегда был таким: не мог признать собственную слабость. Однако в слабостях нет ничего постыдного. Ведь боль — тоже слабость, но боль Кёсем раз за разом наслаивается одна на другую и образует покров. Прочный, как сталь.       Однако Кёсем не спешит озвучивать эту мысль. Гладит Мурада по щеке и улыбается.       — Я накажу всех, кто хотел навредить вам.       Решимость вновь наполняет ее. На этот раз — вспыхивает пламенем, тем, в котором хотели сжечь заживо ее сыновей. Кёсем знает: пламя это не потухнет до свершения мести.