Пламя

      Кто эта женщина, что скрывается за ликом твоей матери, Мурад? Дьявол, в погоне за властью способный переступить через собственного ребенка? Или же ангел, благоухающий весной, стоит тебе вдохнуть ее запах? Ангел, что вызывает на твоем лице улыбку, ангел, что вытирает слезы на твоих глазах и изгоняет из души тоску? © 53 серия.

      Все не то.       Сколько бы Мурад ни пытался понять — напрасно. Кёсем-султан невозможно постичь до конца.       Она лежит на измятых простынях, богиня-гречанка, и вдыхает прохладу бойких ветров. Прозрачные занавески ложа мерно покачиваются, игриво прикрывая ее обнаженное белокожее тело, лунный свет обеляет его еще сильнее, так, что можно ослепнуть от томящейся красоты. Но Мурад не смеет отвести взгляд: смотрит, пока осушает стакан вина, пока небрежно ставит его на стол — прямо на карту Багдада, цели всей жизни. Стакан покачивается, но Мурад не видит ни этого, ни того, как он падает и катится до самого края стола, ударяясь в пузырек с чернилами. Оставшиеся было на дне капли выплескиваются прямо на карту, оскверняя.       Мурад видит лишь то, как вздымаются белые груди, как изящная нога сгибается в колене, как манят бедра. Он обнажен сам, и замечает, что его начало снова наливается кровью, и чувствует, как тягучее желание расползается по нутру. Его спина все еще покрыта испариной и помнит быстрые, рваные движения; то, как переплелись два тела, превращая ненависть в страсть.       То звериное, что глубоко засело в Мураде — то, что взрастила Кёсем-султан, — заставляет почти крадучись подобраться к ложу и склониться над ней, упереть руки по обе стороны ее узких плеч.       Разметавшиеся по простыням волосы и затуманенный взор зеленых глаз — кто же эта женщина?       Мурад хочет познать ее.       Но сколько бы ни пытался — напрасно.       Когда-то давно, глупец, он пытался познать, лишь заглянув в эти глаза, лишь прикоснувшись к этим волосам. Спрашивал: «Помнишь, в детстве мы с тобой ходили в сад роз?»       Этой ночью, глупец, он попытался познать, отпуская ненависть и приоткрывая пасть звериного. Стремился стать одним целым, отдавался страсти и вбивался в жаркое лоно. И ничего не спрашивал.       Но сейчас он впервые целует Кёсем-султан в губы — и, кажется, этот путь единственный правильный.       Желание не пропадает, но больше оно не звериное. Оно соединяется с чем-то более сильным, более хватким, чем все, что Мурад ощущал до этого. Оно — странная, доселе неведомая нега, разливающаяся по спине, когда Кёсем-султан проводит по ней рукой.       Оно настоящее.       На одной чаше весов — дьявол, на другой — ангел.       На одной — ненависть, на другой — страсть.       Третью чашу, того самого, сильного и хваткого, Мурад испивает до дна. И, наконец, познает.       Дьявол и ангел лишены изъяна, а на белокожем теле Кёсем-султан расползаются старые шрамы. Один, прямо меж грудей, зияет опасной дырой. Мурад проводит по нему кончиками пальцев, ощупывая неровность кожи, и спрашивает.       Кёсем-султан долго молчит, но все же отвечает.       Говорит о давних временах, о рассвете правления Ахмед-хана. Говорит о бунтах и восстаниях, о предательстве и чести, о ярости горящих факелов и дулах пушек. Говорит о пуле, выпущенной из ружья. Говорит, и Мурад заглядывает в ее зеленые глаза. Там отражается гнев бездумной толпы и холод амулета на коже.       Второй шрам Мурад находит немногим позже. Уже вбиваясь в тело Кёсем-султан и переплетая свои пальцы с ее, второй рукой он заползает под ее спину. И чувствует, как немеет собственное сердце. Наощупь этот шрам — длинный, давний… Словно спина была рассечена надвое.       Уже когда страсть отступает, а ненависть иссякает подобно вину, Кёсем-султан говорит о несвободе, о свисте кнута и о людской насмешке. Она лежит на измятых простынях, девушка-гречанка, и вдыхает прохладу бойких ветров. Навстречу таким же ветрам она выбиралась верхом на коне, не догадываясь, что скоро будет заперта в золотой клетке.       Сколько бы Мурад ни пытался понять — напрасно. Кёсем-султан невозможно постичь до конца. Но он чувствует, что может подобраться к истине настолько, насколько это возможно. И ловит себя на странном желании: утром, как только солнце покажется, отодвигая края пролива, он отведет Кёсем-султан к султанским конюшням, откуда они вместе отправятся на прогулку верхом.       И понесутся стремглав, навстречу тем самым ветрам.