Пламя

      Он видит ее.       Видит, как она, еще не до конца проснувшаяся, испуганная, застигнутая врасплох, отчаянно цепляется за предплечье своей убийцы, как из последних сил удерживает занесенную над грудью руку с кинжалом… В кои-то веки она не выглядит надменно. Не смотрит свысока, будучи при этом ниже противника на голову, не выдавливает кислую ухмылку; в ее глазах плещется животный страх, страх расстаться с жизнью так глупо — от рук лазутчиц, которых она лично сослала в Дворец слез.       И он не может на это смотреть. Ни мгновения не раздумывая, врывается в незнакомые покои и сворачивает шею наблюдавшей за схваткой девице. Та не успевает даже ахнуть — раздается тихий мерзкий хруст. Затем приходит черед той, что держит кинжал. Он особо не церемонится: одной рукой оттаскивает ее за волосы и разворачивает к себе, другой — с легкостью выхватывает оружие, мысленно усмехаясь тому, как быстро меняются эмоции на лице наложницы. Непонимание, боязнь и вместе с тем — пугающая решимость черными тенями-всадниками проносятся на ее лице перед тем, как она издает свой предсмертный вопль. Он перерезает ей горло ее же кинжалом.       Все закончилось. Он успел.       Облегченно вздохнув, словно с его сердца сняли огромный булыжник, он на ватных ногах подходит к валиде и садится на край поскрипывающего ложа. Она на него не смотрит. По правде говоря, она не смотрит никуда: округлившиеся глаза взирают на дощатый пол, но почему-то кажется, что этот взгляд ни к чему не привязан.       — Валиде, — сокрушенно выдает он и тянет к ней руки. Это желание настолько естественное, что он ни секунды не раздумывает.       Обхватив узкие плечи, он притягивает Кёсем-султан к себе и выдыхает.       Его веки тяжелеют.       Сосредоточившись на затихающем гуле в ушах, он все же чувствует, как его неуверенно обнимают в ответ.