Призрак

Мне хотелось найти Ангелину. Чтобы просто узнать, что у неё всё хорошо. Хотелось найти своих сестёр. Интересно, помнят ли они меня? Может, их удочерила семья, которая живёт здесь недалеко, на моей же станции метро? Вдруг я видел своих сестёр на улице и просто прошёл мимо… В детдоме я оглядывал толпу детей. Они выглядели довольно опрятными, здание было современным и свежеотремонтированным. Но у всех детей, даже самых шумных и бойких, был одинаковый тоскливый взгляд. Едва ли мои сёстры всё ещё здесь. Даже если они и были когда-то именно в этом детдоме, то уже давно выпустились. Интересно, могла ли моя судьба сложиться по-другому, будь мы все вместе, рядом? Втроём? Но моё незаконченное дело было связано именно с Дани. Поэтому я не мог надолго покинуть его. Пока Данияр спал, я решил вернуться в больницу. Там, к своему удивлению, встретил мать. Она молча смотрела на моё тело, по её щекам текли слёзы. Опираясь спиной о стену, она сползла вниз. Достала из кармана старую помятую фотографию, на которой запечатлели маленьких детей. Наверное, снимок сделали в детском доме, когда мы навещали сестёр. Четырёхлетний я стоял в центре, за руки меня держали мои сёстры — Таня и Наташа. У всех троих тёмно-рыжие волосы почти одного оттенка. Мы все улыбались — для меня это был короткий счастливый период, когда мать пыталась взяться за ум, а девочки верили, что их скоро заберут домой. Была ли моя мать плохим человеком? Скорее, слабым и отчаявшимся. Она не видела иной жизни и иного отношения, она транслировала на меня и моих сестёр тот уклад жизни, в котором она воспитывалась сама. Наверное, многие в этой стране живут так из поколения в поколение, передавая своим детям извращённое понятие нормы. Норма — это не стремиться улучшить своё существование, злоупотреблять алкоголем и бояться добиваться справедливости, чтобы защитить своего ребёнка. Сейчас я бы простил ей всё, но то, что она взяла деньги у людей, которые совершили насилие надо мной, и не заявила в полицию — никогда. Когда я вернулся в квартиру Рахмановых, Данияр ещё спал, прикрыв глаза левой рукой. Я потянулся к нему — хотелось дотронуться до его ладони, погладить каждую мозоль от гитарных струн. Его отец уже вернулся с дежурства в отделе, мама — из загородного дома. Я ездил туда с Данияром несколько раз. Он находился где-то в получасе езды от МКАДа, в посёлке среди леса, на который взглянешь и не поверишь, что совсем близко находится огромный мегаполис. Но там было красиво. Дом кирпичный, со вторым этажом-мансардой и большой баней из сруба. Мы ходили в эту баню с друзьями Дани, и я тайком пялился на него, прикрываясь полотенцем. Зачем давал надежду, сказала Алёна. Я горько усмехнулся. То, о чём она говорила, произошло больше трёх месяцев назад. Была зима, за окном разыгралась метель, а мы с Данияром и ещё человек двенадцать, среди которых были одноклассники, приятели по походам и баскетбольной команде, сидели в большом предбаннике, шумной компанией отмечая недавно наступивший Новый год. Все, конечно, были сильно подвыпившими и продолжали вливать в себя алкоголь и самодельные коктейли. Рассказывали забавные истории, а Алёна с возмущением припомнила недавний случай, когда в раздевалке у девчонок нашли скрытую камеру. Её спрятали в вентиляции, и в школе разразился нешуточный скандал, но виновника так и не нашли. — И какой придурок догадался её туда поставить? — она обвела смеющихся ребят грозным взглядом, но в её глазах были весёлые искорки. — Вам что, порнухи в интернете не хватает? Если бы я ещё тогда обратил внимание на её рассказ о камере, может, ничего бы и не случилось. Помню, как Данияр зачем-то ненадолго ушёл в дом, а баскетболист Пашка предложил поиграть в бутылочку. — Только если парень выпадет парню, крутим ещё раз, — сказал он. — А если девчонка с девчонкой? — лукаво спросил Саня. — Там уже пускай сами решают, но я не против на это посмотреть. Когда Дани вернулся, сам Пашка уже успел поцеловаться с Алёной, Алёна — с их одноклассницей Дашей. — Данька, садись играть, — позвал Пашка. — Пей давай штрафную, раз опоздал, и раскручивай. Так он и сделал. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, когда горлышко пустой бутылки «Вильяма Лоусонса» указало на меня. И я не пошевелился и не моргнул, я просто потерял способность двигаться и думать, когда Данияр с невозмутимым видом притянул меня к себе за шиворот и поцеловал под дружное «Ого!» нашей компании. В этот момент я растворился, меня больше не существовало. Был только он, его запах и жар его губ. Я до сих пор помню всё в мельчайших деталях, хоть продлилось это не больше десяти секунд. Он целовал без языка, лишь слегка нежно прикусывая мою нижнюю губу. Держал меня за воротник свитера. Я не отвечал на поцелуй, кажется, даже не дышал. Когда он отстранился, я молча смотрел на него широко открытыми глазами. Должно быть, ребята пялились на нас во все глаза и пребывали в абсолютном шоке, но я больше никого не видел. — Знатно ты его засосал. Но мы же договорились, если парень выпадает парню, крутим ещё раз, — первым пришёл в себя Пашка. — Когда вы договорились? Я ничего не слышал, — ровным голосом отозвался Данияр. — Хм, ну ладно. Давай, Ромка, раскручивай. Какое может быть раскручивание, когда я не мог отдышаться и успокоить своё глупое сердце. — Не хочу больше играть, извините, ребят, — пробормотал я, поднимаясь и осторожно пробираясь к выходу, уже не слыша насмешливые комментарии по поводу нашего поцелуя. Втайне надеялся, что Данияр пойдёт за мной. Он не пошёл. Я сжался в кресле на мансарде и думал, зачем он это сделал. Правило насчёт парней было стандартным, неужели Дани его не знал? Есть ли хоть маленький шанс на то, что мои чувства взаимны? Я раньше об этом не задумывался. То есть я, конечно, мечтал о нём, в моих мечтах он обнимал и целовал меня, не скрывал ни от кого, что мы вместе, мы занимались любовью медленно и нежно, засыпали в обнимку, переплетя ноги. Но я никогда ни секунды не верил в то, что это может произойти в реальности. Наверное, не стоит надеяться, не нужно даже думать об этом. Ты для него просто друг, младший товарищ, которого он вытащил из скорлупы и показал, что в жизни есть много ярких красок. И теперь не бросает, потому что живёт по принципу: «Мы в ответе за тех, кого приручили». В этом же кресле я и уснул. Сквозь сон почувствовал, как кто-то укрыл меня тёплым одеялом. Я не сомневался в том, кто это был. Глупо было надеяться на то, что он поговорит со мной утром. Сам я, конечно, не подошёл. Но Дани вёл себя как ни в чём не бывало. Общался, как будто ничего не произошло. Только мне показалось, что он старается не оставаться со мной наедине. А вскоре он начал встречаться с Алёной. Их история любви как для романа — друзья детства, которые вдруг понимают, что влюблены друг в друга. Мне было очень больно. Нет, я бы смирился, если бы не этот поцелуй, если бы я до сих пор не помнил, какими горячими и ласковыми были его губы. И он по-прежнему старался не оставаться наедине, хотя со стороны, должно быть, казалось, что наше общение не изменилось.

***

Сейчас я притих, глядя, как Ребекка и Ренат разговаривают на кухне за чашкой кофе. Они были красивой парой, оба черноволосые, как и их сын, он татарин и атеист, она с еврейскими корнями. Оба циники, экстремалы и любили друг друга, словно поженились не восемнадцать лет назад, а совсем недавно. Они рано приучили его к самостоятельности, но не так, как моя мать меня. Эти двое любили своего сына, и я до сих пор не мог понять, как они не заметили того, что происходило с ним? Видимо, зря понадеялись на его рассудительность. Оступиться может каждый. Никто от этого не застрахован. Главное — помочь человеку подняться. — Накрыли сегодня банду химиков. Мефедрон варили у себя прямо в гараже. Заказывали вещества из Китая, сами собрали лабораторию и толкали эту дрянь молодёжи, — рассказывал Ренат. — Как это заказывали? Никто не проверял, что им приходит? — Да там полулегальные схемы — компоненты вроде как не запрещены, а сварить из них что-то особого труда не составляет. Твари, одним словом. Правда, мы не всех поймали. Будем трясти их, чтобы выдали остальных. Я подумал о сомнительных приятелях Дани, которые толкали ему меф. Об этом он сам рассказал мне этой зимой — лаконично и неохотно. Сказал, что попробовал из простого любопытства, а потом ещё раз и ещё. Но уверял, что больше этим не занимается с того дня, как лежал в моей постели с передозом. Днём Дани снова отправился ко мне в больницу. Сегодня Василий Николаевич по знакомству ему разрешил ненадолго зайти в палату. Наверное, подумал, что всё равно Дани уже не увидит меня живым и здоровым. — Прости меня, Ром. Я знаю, ты слышишь. Пожалуйста, дай мне шанс. Я всё исправлю. Ты только очнись. Я внезапно и совершенно отчётливо понял, что совершил ужасную глупость. Он простил бы меня за запись, непременно простил бы и понял. Это определённо не стоило того, чтобы умирать. Но это и не было главной причиной, а всего лишь той последней соломинкой, которая переломила хребет верблюду.