Призрак

Когда после дня рождения мы оказались вдвоём в моей комнате, я моментально начал к нему ластиться. — Стоп, — Дани мягко отстранил меня, перехватил за руки. — Сначала расскажи, что у тебя стряслось. Отрицать и тянуть было бессмысленно. Я попросил его подождать меня и вышел из комнаты. Услышал, что он отзванивается Ребекке — да, трезвый, всё в порядке, переночую у Ромки. Остановился в нерешительности перед дверью комнаты матери. Она должна быть там одна — Эдик недавно нашёл себе новую пассию, такую же бесхребетную, как мать, но живущую в собственной квартире, а не в убогой коммуналке. Она навещала меня в больнице, и, удивительно, обычно её не сопровождал запах перегара. Даже устроилась уборщицей и посудомойкой в какое-то кафе, а дома в последнее время пыталась нормально готовить. Но я не мог себя заставить принять её, простить и поверить в то, что она исправится. Слишком поздно, мама. Наверное, нужно подумать о том, что без поддержки с моей стороны она точно долго не продержится и снова сорвётся в пропасть. Но пересилить себя не получалось. По отношению к ней не было ненависти, только старая обида, которая как шрам на моей щеке — зажила, уже не болит, но прочно засела в моей жизни, постоянно напоминает о себе, и избавиться от неё невозможно. Если родителям Данияра можно было простить их упущение, то моей матери определённо нет. Даже после своего странного путешествия между миром живых и миром мёртвых. Об этом путешествии я пока ни с кем не говорил. Ребекка пыталась расспросить меня, откуда знал про то, что Данияру дали по голове и засыпали в пещерах — я ответил, что увидел в коматозном сне. Не знаю, поверила ли она, но как ещё иначе это было объяснить. Время час ночи, но я слышал, что в комнате матери работает старенький телевизор. Осторожно постучал в дверь. — Рома? — она удивлённо посмотрела на меня своими поблёкшими глазами. — Привет. Можешь дать мне, пожалуйста, фотографию, где я с Наташей и Таней? — спросил я, не глядя ей в глаза. Лет с десяти не просил её ни о чём, потому что это было бесполезно. — Я верну, — добавил поспешно, видя, как она в нерешительности мнётся. — Конечно, сынок, конечно, — она отступила и открыла ящик тумбочки. Снимок лежал сверху. — Держи. Хотелось поскорее покинуть это затхлое пыльное помещение и оказаться рядом с Дани, и желательно вообще как можно дальше отсюда. Вернувшись в свою комнату и аккуратно прикрыв дверь, я молча протянул Данияру снимок. Он взял и внимательно его рассмотрел. — Да ладно! Это же Алёнка. Я её такой мелкой помню, — проговорил удивлённо. — Это моя сестра Таня, а рядом я и вторая сестра, Наташа. Он недоверчиво посмотрел на меня. — Офигеть. Прям индийский фильм хренов. Слушай, я знаю, что её удочерили, — быстро заговорил он. — Мы с Сашкой с ней познакомились, когда нам лет по пять-шесть было. В один детсад ходили, её перевели, когда мы в старшей группе были. Она там как дикий маленький волчонок ходила. Всех шугалась, то огрызалась, то плакала. Когда к ней кто-то полез, мы заступились, ну и после этого подружились, в один класс пошли, я их с Егором познакомил. Она говорила, что у неё умерла сестра, — он запнулся, ободряюще сжал мою руку. — Но про брата я от неё не слышал. — Их забрали у матери до того, как я родился. Мы их несколько раз навещали, когда мне было года четыре. Я это всё очень плохо помню — только что мать вроде как пыталась взяться за ум, начала нормально меня кормить, брала за руку. Как в этот детский центр ходили тоже немного помню — она рыдала, говорила, что заберёт сестёр. Ну, а потом перестали ходить — я уже когда старше стал, понял, что их, наверное, удочерили. Помнил, что Наташа болела, надеялся, что её вылечили, — я замолчал, опустил взгляд и закусил губу. Он притянул меня к себе, обнял, запустил пальцы левой руки в мои волосы. — Ромка… Последние свои дни она провела рядом с хорошими людьми — ты же видел, мать Алёны милейшая женщина. И сейчас Наташа наверняка в лучшем мире. А он есть, мне ли тебе об этом рассказывать, — последнюю фразу он добавил совсем тихо. Казалось, нужно было порадоваться, что я нашёл свою родную сестру. Но радости не было. Я чувствовал ком в горле и упорно сдерживал слёзы. Если бы Дани не было в моей жизни, я бы сейчас порезал себя или вытворил ещё какую-то подобную херню. Хотя нет, неправда. Если бы его не было в моей жизни, я бы погиб ещё два года назад. — Я не знаю ничего про другой мир, — мой голос был совсем тихим. — Я просто как будто был вне своего тела, но в этом же мире. Видел тебя, твою комнату, как ты приходил в больницу. Он осторожно уложил меня на кровать, укрыл, сам лёг рядом и прижал к себе. — Я не верил раньше, что такое вообще возможно. Религия придумана, чтобы управлять людьми и выкачивать из них ресурсы. Но, видишь, то, что существует за пределами этого мира, оно вне жадных до бабла земных религий. Это что-то, видимо, решило, что ты достаточно настрадался, и не позволило тебе умереть. А ты спас меня, и не один раз. Я как будто слышал твой голос — перед тем, как пришёл в пустырь к Дрону, и когда обдолбался у себя в комнате. И перед пещерами… Почему меня не раздавило нахрен камнями? Ты ведь был там, Ром? — Был, — я ещё теснее прижался к нему. — Меня как будто что-то держало здесь. И я видел других людей, ну, которые тоже, как я, либо только что умерли, либо в коме. И просто знал, что мне, чтобы успокоиться, нужно разобраться со своим неоконченным делом, помнишь, почти как в фильме про Каспера. Не знал, что именно надо сделать, только то, что оно связано с тобой, потому что ты самый близкий для меня человек за всю мою жизнь. — Значит, ты типа ангелом-хранителем был, — он поцеловал меня куда-то в висок. — Свою миссию выполнил, спас несколько раз мою непутёвую шкурку. Но умирать тебе было рано, твоё время не пришло ещё, поэтому ты вернулся, — он помолчал и вдруг добавил. — Ты ведь расскажешь Алёне? — Не знаю, помнит ли она меня вообще. Да и, если узнает, наверняка захочет посмотреть на свою настоящую мать. А то, как себя ведёт и кем является мать, думаю, Алёнку очень сильно расстроит. Будет жестоко так с ней поступать. — Ром, не говори глупостей. Я уверен, что она тебя вспомнит и примет. А скрывать это — ещё более жестоко. И по отношению к ней, и по отношению к тебе самому. — Хорошо. Расскажу, — решился я. — Ты ведь будешь со мной, да? — Конечно. Мы некоторое время лежали молча, думали каждый о своём. Я прокручивал в голове все моменты, когда пытался помочь ему, находясь вне своего тела — хотел как можно ярче вспомнить каждую деталь того, что при других обстоятельствах точно можно было бы списать на странный длинный сон. — Дрон знал про то, что ты употреблял, — вдруг вспомнил брошенные с ненавистью слова недруга. — Да потому что он сам нюхает. Как говорится, рыбак рыбака… — Дани ответил рассеянно — явно в мыслях был где-то далеко. — Слушай, меня чувство вины гложет из-за того, как вёл себя с тобой. Я знал о твоих чувствах, и хотелось ответить, но думал — вдруг подкачу к тебе, но в итоге всё-таки окажется, что я не по парням. Боялся даже представить твою реакцию, если так получится, и не хотел ставить на тебе эксперименты, — он замолчал, вспомнив, наверное, мои попытки свести счёты с жизнью. — Ну, а сам тем временем продолжал творить лютую дичь, всё равно причиняя тебе боль. Да и ещё всё-таки, как последний мудак, поставил эксперимент на Алёнке — подумал, что она же как никто понимает меня, знает с детства, прямо родственная душа практически. Решил, что если рядом с ней не начну думать о тебе только как о друге, то всё бесполезно. Хорошо, что она не… — он помолчал. — Не особо переживала. Я, конечно, понял, что он имел в виду: «Хорошо, что она не имеет привычку пытаться покончить с собой». — Ты не виноват. Не обязан был отвечать взаимностью. Дань, только не оставайся со мной из жалости, ладно? Я обещаю, что не буду пытаться выпилиться больше — точно не после того, что пережил. — Глупости. Я с тобой не из жалости, я правда этого очень хочу. И чувствую, что это правильно. Он поцеловал меня, скользнул языком в мой приоткрытый рот. Хотелось раствориться и стать одним целым, постоянно чувствовать, как его ладони скользят по моей спине — чёрт, как же мне нравится, когда он гладит меня по спине! — Хочу тебя, — прошептал я. Он поднял мои руки, быстро сдёрнул футболку, расстегнул и спустил джинсы и трусы. Я вспомнил, как сам в смущении раздевал его на этом же самом месте год назад. Он пришёл именно ко мне, а не к кому-то другому из своих друзей, и я точно таким же образом стягивал его футболку. Дани целовал мою шею и плечи, я пытался отвечать. Насколько мог и куда мог попасть — в лоб, макушку, висок. Выгнулся, закусил ладонь, чтобы сдержать стон, когда он начал надрачивать мне. Здесь уж точно нужно вести себя потише, но сдерживаться получается с трудом. Данияр торопливо разделся сам, притянул меня к себе. Я сел, а он поставил сзади меня мою подушку, чтобы было удобнее откинуться в таком положении назад. Оседлал мои бёдра и прижал наши члены друг к другу, принялся водить вверх и вниз. И смотрел на меня, прикусив губу, а я тоже не мог отвести взгляд от его чёрных, как две бездны, глаз. А потом он прижался ко мне, грудь к груди, и поцеловал, продолжая водить руками и тереться внизу, а у меня перед глазами всё словно расфокусировалось. Моя кровать тихо и монотонно поскрипывала. На этот раз мы кончили почти одновременно. Он улыбнулся, коснувшись лбом моего лба. Затем слез с меня, а я потянулся к тумбочке с раздолбанной дверцей и достал пачку влажных салфеток. Мы лежали рядом, лицом к лицу. Через некоторое время он закрыл глаза и задышал тихо и спокойно. А по моей щеке, наконец, скользнула одна единственная слеза. — Я люблю тебя. Очень сильно люблю. Ты, наверное, знаешь это, — сказал совсем тихо, чтобы его не разбудить. Просто разорвался бы на части, если бы не сказал, но не хотелось вынуждать его отвечать что-то. А сейчас, даже если Дани не спит, то от необходимости отвечать он избавлен. Данияр улыбнулся и приоткрыл глаза. — Знаю, Ром. Я тоже тебя люблю, родной.

***

Он настоял, чтобы мы поехали к Алёне с утра — «Не хочу, чтобы ты ходил и мучился». Алёнка встретила нас заспанной и растрёпанной, в смешном халате с жирафами. — Привет, ребята. Что такое случилось? Кто-то из вас забеременел? — она попыталась разрядить обстановку, увидев наши серьёзные напряжённые лица. Мы зашли, уселись на диван в гостиной, и Дани легонько пихнул меня в бок. Но я не мог заставить себя что-то сказать. Он тяжело вздохнул, поняв, что снова придётся отдуваться за меня. — Алёнка, помнишь, ты вчера нам фотографию с сестрой показывала? А покажи-ка ещё раз. Она нахмурилась при этих словах, но молча сходила за альбомом и раскрыла на первой странице. Сомнений у меня уже точно не было — девочки с этого снимка и с моего одни и те же. Данияр взглянул на меня, наверное, подумал о том же. — Давай, Ром, покажи ей. Я молча достал из своего рюкзака книжку, которая первой попалась мне под руку в моей комнате, вытащил вложенный в неё снимок. — Это мои сёстры Таня и Наташа, а это я, — сказал монотонно, не глядя на Алёну. Она забрала у меня снимок и принялась рассматривать. Подхватила альбом, раскрыла шторы на окне, посмотрела снова при свете дня. По её щекам покатились слёзы. — Ром… — она всхлипнула. — Иди сюда. Я встал и обнял её, а она уткнулась мне в плечо. — Чаю принесу, — тихо сказал Данияр и тактично ретировался из комнаты. А я всё гладил её по подрагивающей спине. — Я и не надеялась, что найду тебя. Даже имени твоего не помнила, хотя пыталась вспомнить. Наверное, тебя даже по имени при мне не называли ни разу. Запомнила только, как вы приходили несколько раз с… матерью, — последнее слово она сказала после паузы, проглотив ком в горле. — Потом нас удочерили, мне другое имя дали. А Наташка… Ей очень плохо было, её почти сразу в клинику положили на дорогую операцию — родители оплатили. Но не помогло, — она снова всхлипнула. — Наташа умерла вскоре после того, как было сделано фото из альбома, а перед этим у неё все волосы выпали, она такая худая была, — она замолчала, посмотрела на меня и вдруг добавила. — Надо же, Ромка, у нас с тобой даже волосы одного цвета, веснушки у обоих на носу и возле глаз. Причём круглый год, да? Она слабо улыбнулась. — Ром, я на день рождения загадала найти тебя… Ну или хотя бы чтоб у тебя всё было хорошо. Ужас, сколько ты всего пережил, — её глаза снова наполнились слезами. — Всё хорошо теперь, Алён. Теперь всё хорошо, — проговорил я, глядя, как Дани заходит в гостиную, заботливо прижимая к себе поднос с тремя кружками. — Да, всё хорошо. А ты, Рахманов, — она внезапно отстранилась, повернулась к застывшему Данияру и указала на него длинным тонким пальцем. — Если обидишь моего младшего брата, я тебе яйца отрежу. — Я тогда себе сам всё отрежу, — пообещал он серьёзным голосом. Нам в чай Дани явно успел накапать оставшегося после вчерашнего праздника коньяка. Но было вкусно. И немного горько. — Алён, а где Наташа похоронена? — вполголоса спросил я. — Недалеко отсюда. Знаешь, я как раз собиралась сегодня к ней сходить. Каждый год хожу в день своего рождения, либо немного позже. А ещё на Пасху и на её годовщину… В машине по прохладной утренней Москве мы ехали молча. Алёна немного отошла и поинтересовалась у Данияра, был ли коньяк в его чае — он заверил, что нет. А я попросил его тормознуть у цветочного магазина. Каждый из нас взял по четыре белые розы. Кладбище было довольно большим, и мы долго шли между надгробий. Я думал о том, что тоже мог бы сейчас лежать в гробу под толстым слоем земли, погибнув от отравления таблетками, или же после того, как мои кишки соскребли бы с платформы метро. А может, полоснув по венам, истёк бы кровью четыре года назад и тогда лежал бы в могиле где-то в Подмосковье, никогда не увидев Данияра и свою сестру. Но я встретил их, когда, казалось, тёмная полоса в моей жизни уже никогда не закончится. Просто не верил, что что-то светлое придёт в мою жизнь, но оно пришло. Он сжал мою ладонь, погладил по тыльной стороне. Жёсткая огрубевшая кожа на кончиках его пальцев слегка царапнула мою кожу. С надгробия смотрела девятилетняя девочка — наверное, её фото на граните было то же самое, что и в альбоме, только, конечно же, без сестры.  — Привет, Наташа, родная моя. Смотри, кого я привела. Это Ромка, наш брат. Я обещала, что найду его. Но он сам меня нашёл.