Призрак

У Ромки не получается брать аккорды, а металлические струны моей гитары впиваются ему в пальцы. Он морщится, но пытается не подавать виду, что ему больно, и упорно продолжает зажимать несчастный Dm. Перебирает струны, но они не звучат. — Ничего страшного. Не торопись, — я сажусь на кровать позади Ромки, обнимаю его за талию и притягиваю ближе к себе. — Да не получится у меня, Дань, — говорит грустно, не выпуская гитару из рук. А я кладу голову ему на плечо и чувствую, что он улыбается. Прижимаю его к себе ещё сильнее, провожу пальцами по рёбрам через ткань футболки. Чёрт, какой же он худой. Моя мама периодически приглашает его к нам на ужин, всё время старается положить кусок побольше, но это не особо помогает. Радует, что она любит Ромку. Отец, правда, долго злился, но больше из-за моего баловства с наркотой. Мама сделала всё для того, чтобы он принял внезапную смену моей ориентации. Хотя принял — слишком громко сказано, скорее он просто смирился, надеясь, что это пройдёт само собой. Не пройдёт. Я чувствую к Ромке почти болезненную нежность. Хочется оградить его колючей проволокой, поставить сигнализацию и лично проверять каждого, кто захочет к нему приблизиться. Не подпускать никаких мудаков на сотню метров. Но нет, Ромка гордый, он не любит просить о помощи. А я, конечно, не собираюсь становиться чокнутым тираном, который будет жёстко контролировать каждый шаг своего возлюбленного. Но всё же ребята из баскетбольной команды присматривают за ним в школе по моей просьбе. Просто мне, пока я в универе, так спокойнее. Алёнке, его сестре и моей лучшей подруге, тоже. Он до сих пор иногда вздрагивает, когда я неожиданно касаюсь его. Наверное, даже сам этого не замечает. Чёрт, и как только на одного парня могло вылиться столько дерьма. Ему просто катастрофически не везло по жизни, и мне очень хочется хоть немного это исправить, сделать так, чтобы многочисленные и глубокие раны на его душе затянулись. Желательно, чтобы Рома вообще о них забыл, да только шрамы на предплечье и щеке не дадут этого сделать. Он с отчаянием в глазах просил: «Не будь со мной из жалости». Но жалеют жалких. А Ромка не жалкий, он сильный, храбрый и стойкий. И три его попытки суицида никак не отменяют этого факта. — Люблю тебя, — шепчу ему на ухо и улыбаюсь. Мои слова искренние. Знаю, что он очень радуется, когда говорю ему это. Вот и сейчас чувствую, что у него сердце забилось быстрее. Прямо под моей ладонью. — Я тоже люблю тебя. И ещё я, кажется, расстроил твою гитару, — последнюю фразу он говорит виноватым голосом. Боже, Ром, да можешь хоть в окно её выбросить. Усмехаюсь, забираю у него гитару, ставлю её к стенке у кровати. — Иди сюда, — тяну к нему руки, он тут же пододвигается, но низко опускает голову, явно пытаясь скрыть счастливую улыбку. Обнимает меня, а я усаживаю его к себе на бёдра. Мы уже полгода вместе, а Ромка до сих пор смущается, хотя я часто лезу к нему в трусы от переизбытка чувств. Вот и сейчас ёрзает, не знает, как сесть так, чтобы я не увидел, что он уже возбудился. Глупый, я ведь тоже. — Ну чего ты дёргаешься? Расслабься, всё нормально, — беру его за левую руку, целую пальцы со следами от гитарных струн. Затем глажу его спину, залезаю под футболку. Ромка смеётся и пытается вырваться, когда я щекочу его, нащупав выпирающие рёбра. Утыкается мне в шею и тихо стонет, когда моя ладонь накрывает его ширинку. — Хочешь? — я каждый раз это уточняю. Не могу по-другому. Потому что вспоминаю, какими стеклянными были его глаза, когда он рассказывал мне об изнасиловании. И как уёбки из школы говорили, будто бы он сам хотел. Рома ведь не проронил ни слезинки, пока говорил об этом, а его взгляд был пустым и жутким. И мне показалось, что это страшнее, чем если бы он забился в истерике. — Хочу… — шепчет мне на ухо. Я не вижу его лица, но уверен, что у него покраснели щёки. Расстёгиваю его джинсы, и он судорожно выдыхает, когда я лезу ему в трусы и дотрагиваюсь до твёрдого члена. Обхватываю ладонью и вожу вниз и вверх. Хочется, конечно, заняться сексом по-настоящему, но это подождёт. Мои родители уехали на все выходные. Расстёгиваю и свои джинсы, он, конечно, понимает, чего мне хочется, касается моего паха, как обычно медленно и нерешительно приспускает трусы, трогает мой член. Мы надрачиваем друг другу, смотрим в глаза. Рваные вдохи и выдохи, горячие волны по всему телу, Ромка льнёт ко мне, тянется за поцелуем. Я знаю, что он обычно долго сдерживаться не может, поэтому касаюсь его неспешно, глажу головку большим пальцем. Надеюсь растянуть удовольствие, хотя вижу, что ему бы хотелось быстрее. Но он водит ладонью, пытаясь подстроиться под мой темп. Рука у него влажная и горячая, я накрываю её своей, прося сжать немного сильнее. Сдержать стон не пытаюсь — знаю, что ему это нравится. А затем обнимаю его, опускаю на кровать и нависаю сверху. Стягиваю его футболку и джинсы вместе с трусами, бросаю на пол. Мои вещи отправляются следом, он помогает мне раздеться, водит пальцами по татуировке. Ложусь сверху, целую его грудь, рёбра, впалый живот. Он понимает, что я задумал, поэтому стыдливо прикрывает глаза ладонью. Лучше бы дотронулся до моих волос, конечно. Направил бы меня в том темпе, который ему нравится. Но нет, его ещё раскрепощать и раскрепощать для этого. И я никуда не тороплюсь. Мне хорошо с ним. Ни с кем ещё так не было. Он вздрагивает и стонет, когда я беру в рот, на меня по-прежнему не смотрит. Делаю всё нарочито неторопливо, едва касаюсь языком, ладонью не вожу, а скорее осторожно глажу. Иногда останавливаюсь и целую его живот, затем внутреннюю сторону бедра, снова беру в рот. Дико хочется подрочить и себе, глядя вот так на него и слушая стоны, но сдерживаюсь, сначала доведу до разрядки его. Понимаю, что Ромка уже на пределе, когда он, наконец, начинает двигать бёдрами, выгибает спину. Тянется ко мне, чувствуя, что скоро кончит. Сказать что-то он в такие моменты обычно не может. Но оттолкнуть себя я, конечно, не позволяю, ускоряю темп, как ему и хочется, даю кончить мне в рот. Ромка подаётся со стоном, выгибается сильнее, затем без сил откидывается на подушку. Знаю, что он опять смущён, хотя я уже не раз ему отсасывал. Глотаю и вытираю губы. А он приподнимается, тянется ко мне и целует. — Давай я теперь? — шепчет, утыкаясь носом мне в висок. Затем всё же решается проявить инициативу, упирается руками мне в грудь. Мы меняемся местами, и вот уже он сверху. Так же, как и я, целует низ моего живота, проводит языком по члену, помогает рукой. Пытается брать глубже, мне приятно, по телу расползается жар, дыхание сбивается. У него мягкие волосы, я глажу их, но, конечно, не дёргаю и не давлю, пусть делает так, как комфортно ему. Он встречается со мной взглядом, но тут же смущается и опускает глаза. Делает всё старательно и нежно, неторопливо. Гладит мои бёдра, выпускает член изо рта, водит языком снизу вверх и обратно. Затем снова обнимает губами, берёт глубже, чуть ускоряет темп. Чувствую, что уже скоро, говорю ему это, даю возможность отстраниться, зная, что он этого не сделает. Кончаю с тихим рваным стоном, непроизвольно выгибаю спину, как и Ромка некоторое время назад. Чувствую, как сокращаются мышцы. Он глотает, хотя сперма наверняка горькая, надо бы поменьше курить. — Иди сюда, — тяну его к себе, целую в губы, в скулу и в висок. — Дань… Тебе ведь нравится со мной? — Чёрт, Ром, а разве не видно? — смеюсь, прижимаю его к себе и глажу по спине. — Нравится, даже не сомневайся. Надеюсь, тебе тоже.