Whatever It Takes

      Первым, что услышал Питер, когда его вытолкнули наружу, был оглушительный шум бури. После нескольких дней, проведённых в заброшенном подвале, в котором единственным звуком было тихое журчание протекающих труб, завывания ветра снаружи были почти невыносимы. От этого звука у Питера по спине побежали мурашки.       Когда Дэйв сказал, что Питер ни за что не переживёт снежную бурю, тот просто отмахнулся от него. Он был крепким парнем — крепче, чем думали его похитители, — и не боялся дурацкой метели. Однако, стоя здесь, на пронизывающем ветру, пока мимо него проносились хлопья тяжёлого снега, Питер начал сомневаться, не переоценил ли он свои силы.       За все годы, прожитые на восточном побережье, Питер ни разу не видел такой метели. Снежные сугробы, местами доходившие ему до пояса, покрывали землю коварным белым одеялом. Это было похоже на фотографии тундры из тех документальных фильмов о природе, которые он смотрел вместе с Мэй. Тысячи снежинок неистово кружились перед глазами Питера, и, к его ужасу, он понял, что не видит ничего, кроме фермы, всего в нескольких футах позади, сквозь густой снежный вихрь.       Резкий порыв ветра ударил в лицо, и Питер натянул шарф повыше, пытаясь защитить свои ободранные, ноющие щёки, покрытые синяками. Он знал, что должен идти, если хочет найти помощь до того, как больше не сможет сопротивляться снегу.       Ребёнок с трудом начал пробираться по снегу в направлении поля, которое он видел, когда они приехали на ферму. Питер застонал и двинулся вперёд, морщась от боли в левой ноге, сопровождавшей каждый требовавший неимоверных усилий шаг. Он даже не видел своих ног, утопающих в высоких сугробах. Питер вдруг почувствовал благодарность за зимние штаны и ботинки, которые так неохотно выдали ему похитители. Если бы не тёплая одежда, Питер, скорее всего, уже рухнул бы в обморок — он знал, что его старая поношенная толстовка не защитит его от ледяного ветра.       Когда-то он любил снег. Всякий раз, когда Питер видел до боли знакомые хлопья снега, падающие на город, на него накатывало лёгкое волнение, и он проводил каждую зиму, катаясь на санках, коньках и строя снежные крепости вместе с Недом. Теперь, когда ветер завывал вокруг него, Питер чувствовал только страх, бурлящий где-то глубоко в его животе. Это был не тот снег, который знал Питер. Этот снег был тёмным и угрожающим, хаотичное белое пятно, которое угрожало проникнуть внутрь него, до самых костей. Этот снег его убьёт.       Мягкая пороша скрипела под его заснеженными сапогами, пока Питер медленно, но верно брёл вперёд. Его мысли блуждали, он с большим трудом продолжал идти сквозь метель. Ребёнок чувствовал себя астронавтом, изучающим незнакомую планету, на которой воздух был холодным, а сильная гравитация делала каждый шаг всё более и более трудным. Вот только он не был астронавтом, а просто очень решительным шестнадцатилетним подростком, сражающимся с чудовищной метелью.       Питер оглянулся назад, на ферму. Хотя он прошёл всего несколько сотен футов, из-за сильного снегопада, висевшего в воздухе, дом был скрыт из виду. Питер с трудом различал неясные очертания — мягкий серый силуэт на фоне ослепительно белого неба. Ему вдруг захотелось вновь оказаться в тепле и безопасности этого дома, несмотря на ад, который он там пережил. Ад, в котором сейчас находится Тони. Эта мысль подтолкнула Питера вперед, придав ему сил.       Джимми велел ему идти вдоль железнодорожных путей, и какая-то странная часть Питера доверяла ему. Хотя ребёнок и понимал, что тот мог намеренно направить его не в ту сторону, он не мог забыть печальные, но добрые глаза мужчины, когда тот отпустил Питера в снежную бурю, и то, как руки Джимми аккуратно забинтовали рану Питера. Мальчику отчаянно хотелось верить, что кто-то переживает за него, и идти вдоль железнодорожных путей было единственным шансом на спасение Тони. Это звучало достаточно убедительно. Если бы только он мог найти железную дорогу.       Первыми начали неметь пальцы рук, затем пальцы ног, тупо болевшие в изношенных ботинках. Холод обжигал ничем не прикрытую кожу вокруг глаз Питера. Временами ребёнок ловил себя на том, что спотыкается, не в состоянии ничего увидеть, — он беспомощно закрыл глаза от холодного ветра. Сломанное запястье Питера болезненно хрустнуло, когда он попытался поправить шарф на лице, и ребёнок внезапно вскрикнул, прижав пульсирующую руку к груди. Он знал, что должен продолжать идти, несмотря на непреодолимое желание лечь в сугроб и отдохнуть. Питер знал, что если он позволит себе остановиться, то больше никогда не сможет подняться.

***

      Тони знал, что легче не сопротивляться. Каждый удар по лицу и груди вновь открывал раны, появившиеся несколько дней назад, и его зрение затуманилось, боль каждую секунду пронизывала его тело. В этот момент он больше не чувствовал отдельных ран: каждый порез и синяк сливались в одну гармоничную пульсацию. Миллиардер даже не вздрагивал, пока похититель снова и снова бил его, и все сдерживаемые эмоции, накопленные в кулаках Дэйва, обрушивались на Тони, который просто не мог защитить себя.       Возможно, он заслужил это. В конце концов, он убил их отца. Бесчисленных отцов. Бесчисленные жизни, отнятые им и теми, кто связан с ним. Его компанией. Его оружием. Его собственная жизнь не была достаточным наказанием за те ужасы, которые он устроил. Жизнь, которую он посвятил спасению людей, не компенсировала тех жизней, которые были отняты по его вине.       Он услышал, как его нос болезненно хрустнул, когда ещё один удар обрушился на лицо. Тони просто пытался расслабиться, повиснув на верёвках, которые крепко держали его на стуле — неподвижная мишень, на которой Дэйв вымещал свой гнев. Тони почувствовал вкус крови, тёкшей по его языку и лениво капавшей из уголка рта.       Когда Дэйв вытащил нож, который зловеще блеснул в свете голой лампочки, висевшей над ними, Тони принял свою судьбу без возражений. Он знал, что умрет; он просто хотел, чтобы это произошло как можно быстрее, не желая больше терпеть эту боль.       Дэйв усмехнулся, когда Тони наконец-то вяло посмотрел на оружие. Избитый миллиардер не двигался с места, голова была вяло опущена на окровавленное плечо.       — Сд’лай это, — голос миллиардера был слаб, и он больше не мог пошевелиться от усталости. И всё же он по-прежнему грубо разговаривал со своим похитителем.       — Вот это сила духа, Старк. — Дэйв грубо схватил его за волосы и приставил острие ножа к покрытой синяками шее. Тони только хмыкнул и закрыл глаза, слишком опустошенный, чтобы даже напрячься от неприятного давления ножа на его горло.       — Просто уб’й меня.       От смеха, вырвавшегося изо рта Дэйва, у Тони по коже побежали мурашки.       — О, я так и сделаю, в конце концов. Но я пока не собираюсь спускать тебя с крючка. Ты должен заплатить за то, что сделал.       Нож насмешливо скользнул по шее Тони, прочертив сырую поверхность плоти — не настолько сильно, чтобы перерезать ему горло, но достаточно, чтобы заставить миллиардера съёжиться. Гортанный звук боли вырвался из глубины груди Тони, когда нож чуть-чуть проткнул его кожу. Дэйв удовлетворенно ухмыльнулся и продолжил дразнить миллиардера оружием.       В своём затуманенном сознании Тони позволил мыслям переместиться к Питеру, одинокому бредущему в снежной буре. Он знал, что ребёнок был сильным — возможно, самым сильным из всех Мстителей, несмотря на возраст. Но он также знал, что Питер плохо переносит холод. Как бы малыш ни любил снег, укус паука серьёзно нарушил его терморегуляцию, и Тони мог думать только о том, как бледнеет на морозе кожа Питера. Он представил себе ребёнка, решительно пробивающегося сквозь метель и отчаянно ищущего помощи. Но были и более тёмные, пугающие мысли — Питер падал в обморок, потому что больше не мог пошевелить раненой ногой на сильном морозе. Ребёнок потерял сознание в снегу, слишком измученный, даже чтобы закричать. Тони поморщился. Дэйв сказал, что Питер ни за что не выживет — только поэтому он отпустил его, но Тони знал ребёнка. Он знал своего ребенка. Если кто-то и мог проявить волю, чтобы пережить такую метель, так это Питер. Ребёнок был таким самоотверженным, и миллиардер знал: Питер, буквально, отдал бы руку и ногу, чтобы спасти Тони, как бы мало он этого ни заслуживал.       Чувство вины скрутило его внутренности, когда он представил себе, через какую боль и страх проходит сейчас Питер, чтобы спасти его, а Тони даже не собирался пережить эту ночь. Эти люди послали его ребёнка в снежную бурю, прекрасно зная, что ни Питер, ни Тони не выберутся живыми.       Миллиардер внезапно вскрикнул, выйдя из полузабытья, когда Дэйв вонзил нож в его грудь, на этот раз потянув вниз, чтобы оставить длинные, неглубокие порезы поперёк торса через футболку Тони. Он ничего не мог сделать, не мог дать отпор, поэтому просто кричал от боли, пока его похититель разрезал его грудь, будто тыкву.       В последнем порыве сопротивления, отчаянно пытаясь избавиться от психопата, Тони собрал всю свою энергию и яростно рванулся вперед. Оттолкнувшись, он внезапно опрокинул свой стул. Дэйв отскочил назад, чтобы избежать удара ножками стула, когда Тони упал. Голова миллиардера со стуком ударилась о бетонный пол, и он мгновенно потерял сознание, безвольно развалившись на полу.

***

      Питера трясло, но было ли это от холода или от напряжения, — он не знал. Он понятия не имел, как долго пробыл в шторме — в этот момент он потерял всякое представление о времени, — но начинал терять надежду. Пальцы на руках и ногах совершенно онемели и безжалостно горели, если он пытался ими пошевелить. Холодный ветер впивался в лицо, и его губы стали такими тяжёлыми и онемевшими. Но хуже всего было с ногой: жгучий жар шёл от пулевого ранения — определённо, заражённого. Каждые несколько шагов Питеру приходилось останавливаться и отдыхать, пока холодный воздух обжигал лёгкие, чтобы не упасть в обморок.       Он так и не нашел железнодорожных путей, поэтому решил просто идти вперёд по прямой, хотя и не был уверен, что она прямая. Всё вокруг было серым, и мальчик едва мог разглядеть собственную руку перед лицом, так как резкий ветер засыпал его снегом. Насколько Питер знал, он мог ходить кругами. Но он должен был продолжать идти. Если не для себя, то для мистера Старка.       Последние несколько часов (минут? дней?) были как в тумане для Питера. Пока он шёл, сугробы вокруг становились всё выше и выше, иногда даже доходили до пояса. Небо тоже начинало темнеть, мир казался уныло-серым. Мальчик продолжал брести дальше, думая о тёплых вещах, чтобы попытаться согреться и забыть про холод, просачивающийся в его кости. Его любимая мидтаунская толстовка. Камин в башне. Рамен — желудок Питера яростно заурчал при мысли о еде. Объятия Тони.       Чёрт, он был холодным. Питер слышал о «парадоксальном раздевании» — когда переохлажденные люди внезапно чувствуют необъяснимый жар и начинают сбрасывать одежду. Он почти хотел, чтобы это случилось, чтобы хоть что-то согрело его ноющее холодное тело, даже если бы всё тепло было в его голове.       Внезапная боль пронзила левую ногу Питера, и он упал на землю, застонав, когда его лицо оказалось в снегу. Бормоча что-то, Питер перевернулся на спину и попытался приподняться на локтях, но тут же упал, когда жгучая боль пронзила его сломанное запястье.       — М-м-мгх, — стон, который издал Питер, был жалким. Он закрыл глаза, защищаясь от тяжёлых хлопьев, которые продолжали падать на его лицо и прилипать к ресницам и маленьким прядям волос, которые выглядывали из-под шляпы, насмехаясь над ним. Холодные снежные горы вздымались по обе стороны от ребёнка, лежавшего, наполовину зарывшись в сугробы, и размышлявшего о своей судьбе. Он снова попытался подняться, но понял, что слишком слаб, чтобы сделать что-то ещё, кроме как поднять голову с замёрзшей земли. Его зубы яростно стучали, затуманивая и без того неясное зрение Питера. Вот и всё. Питер должен был умереть.       Его разум с трудом поспевал за его мыслями, каждая идея превращалась в желе прежде, чем Питер мог её обдумать.       Он замёрз. И устал. Да, устал. Ему хотелось вздремнуть. Ему так хотелось спать.       Когда глаза Питера закрылись, он резко вышел из забытья. Нет! Он не мог перестать бороться. Не сейчас. Не тогда, когда Тони нуждался в его помощи.       Питер попытался пошевелиться, но захлебнулся рыданиями и оцепенело повалился на землю. Он умирал. Он умирал и подводил Мистера Старка. Его послали за помощью, и он потерпел неудачу, как и обещал Дейв. Тони должен был умереть, и всё из-за него. Питер пожалел, что не вернулся на ферму, где его избивали и пытали. Мальчик принял бы миллион ударов от своих похитителей, если бы это означало, что Тони будет в безопасности. Он был неудачником. Питер был неудачником.       — Помогите… — голос Питера был хриплым, и слова царапали его пересохшее горло. Он попробовал снова, на этот раз громче.       — Помогите!       Питер отчаянно дёрнулся на толстом слое снега. Холодная снежная постель обожгла его кожу, и он попытался подняться с того места, на котором лежал в своей ледяной могиле. Питер начал паниковать, когда его попытки подняться с земли оказались безуспешными. Ребёнок был слишком слабым, чтобы подняться со снега, — мышцы дрожали от напряжения, когда он просто пытался двигаться. Слишком холодным.       — Мэй?       Питер даже не узнал свой собственный испуганный голос, пронзивший снежный воздух. Он начал всхлипывать, жалобное рыдание вырвалось из его распухших, онемевших губ.       — Мэй! Ты нужна мне! Пожалуйста… пожалуйста, Мэй. Мн' страшно.       Слёзы, хлынувшие из его глаз, застывали на щеках почти мгновенно, и ребёнок отчаянно пытался оставаться в сознании на пронизывающем холоде.       — Я здесь, детка. Я здесь.       Питер вдруг ахнул, увидев тёплую руку, которая прикоснулась к его щеке, а другая успокаивающе гладила по волосам.       — Мэй…       — Я здесь, Питер. Всё будет хорошо.       Он заплакал при звуке голоса своей тети, такого тёплого и мягкого, в суровую снежную бурю. Мэй была здесь. Теперь он в порядке.       Он почувствовал, как его поднимают на колени к тёте, и её тёплые руки крепко обхватили его дрожащее тело. Он почувствовал себя в безопасности и обмяк в объятиях, закрыл глаза.       — …устал, Мэй. Хочу спать.       Питер почувствовал, как Мэй рисует маленькие круги у него на спине, успокаивая своего ребёнка.       — Тс-с. Иди спать, детка. Всё в порядке. Теперь ты можешь отдохнуть.       Теперь он мог отдохнуть. Он был в безопасности. Он мог отдохнуть.       — Больно. — Питер тихо заскулил, прижимаясь лицом к мягкой куртке Мэй, когда тупая боль появилась в его лодыжке. Что-то твёрдое прижалось к ноге, так не похожее на мягкий снег, который окутывал его.       Мэй не ответила, и Питер медленно открыл глаза, его дыхание участилось, когда он понял, что всё ещё лежит в сугробе, а тётушки нигде нет.       Он был один. Он умирал в одиночестве, и только мягкие хлопья снега парили над ним в темнеющем небе, составляя ему компанию, пока он засыпал.       Его лодыжка снова болела, что-то твёрдое давило на ногу. Питер поднял голову так высоко, как только мог, и посмотрел вперёд, его глаза вяло остановились на чёрном силуэте в снегу у его ног. Может быть, кусок металла?       Питер лениво пнул ногой белый снег, покрывавший предмет, и обнаружил длинный металлический рельс, глубоко зарытый в сугроб. Рельс. Он лежал на рельсах. Железнодорожные пути… Ребёнок напряг свой усталый мозг, пытаясь вспомнить, почему железнодорожные пути звучат так знакомо, как вдруг его осенило.       Иди вдоль железнодорожных путей.       — Ид’ вд’ль ж’лезн’д’рожн’х пут’й, — его губы горели, пока он произносил эти слова, медленно понимая их смысл.       Рельсы ведут в город. Город со зданиями и людьми. И помощью. Помощью мистеру Старку.       Питер хмыкнул, новая волна решимости пробежала по его венам. Ему потребовалось несколько попыток, но в конце концов он перекатился на живот с помощью рук, чтобы проползти немного вперёд по снегу.       Он должен быть недалеко от города — ему казалось, что он шёл целую вечность. Ему просто нужно было идти вдоль путей.       Ребёнок продолжал ползти вперед, крича от боли и усталости при каждом движении, требующем неимоверных усилий.       Питер не был уверен, что заставило его посмотреть вверх на летящий снег, но когда он это сделал, то внезапно задохнулся.       Перед мальчиком, не далее чем в сотне футов от того места, где он лежал в снегу, отчаянно цепляясь за жизнь, тяжёлый свет освещал тусклое небо. Флагшток. Тот самый флагшток, который Питер видел, когда похитители везли его на ферму. Флагшток на пожарной станции.       Решимость захлестнула Питера, и он бросился вперед, с каждым мучительным ползком приближаясь к маячащему впереди зданию.       Питер подполз чуть ближе и увидел освещённые окна станции. Тепло и свет окутали здание мягким сиянием, и Питер отчаянно продолжил ползти к безопасности, которая ждала его на пожарной станции. Он был почти на месте. Он должен был найти помощь для Тони.       Добравшись до входа в пожарную часть, Питер несколько раз ударил по двери рукой, ослабевшей от долгого волочения по снегу. Хотя он и попытался что-то закричать, слова, вырвавшиеся из его горла, были едва слышны, поскольку он практически терял сознание от усталости.       — Помогите мне…       Последнее, что запомнилось мальчику, — это то, как он в изнеможении рухнул на ступеньку станции, когда дверь открылась и его обдало тёплым светом. Питер застонал. Сильные руки подхватили его обмякшее тело под мышки, а в голове эхом отдавались голоса и крики. Когда его вынесли из снежной бури в безопасное место на пожарной станции, Питер успел только выдохнуть имя Тони, прежде чем потерял сознание, его голова безжизненно опустилась на грудь.