you need me

      Прежде чем слоняться по улицам своего района, Чонгуку стоило бы подумать о том, что отец уже ищет его и наверняка переполненный такой яростью, которая Гуку еще не знакома. Парень проводит весь день в парке у реки Хан, где безразличным прохожим наплевать на одинокую, закутанную в теплые вещи и ссутулившуюся фигуру, почти неподвижно сидящую на скамейке. Он зевает, тут же чертыхаясь охрипшим голосом, ведь ранки на губах снова трескаются и начинают кровоточить. Под рукой и в сумке нет ничего, чем можно было бы подсушить их, потому приходится пачкать рукав черной кофты, прислоняя его к губам. Он чувствует усталость и хочет прилечь, но остатки здравого смысла напоминают, что и без этого выглядит достаточно подозрительно для людей, которым ничего не стоит позвонить в полицию.       Чонгук понятия не имеет, сколько времени, где он будет ночевать и что есть. И больше беспокойств доставляет именно голод, из-за которого желудок продолжает распеваться, как перед важным концертом. Парень, опираясь ладонями о колени, поднимается с места, не без жалоб самому себе забрасывает за плечо сумку и осматривается в свете ночных фонарей, чтобы решить, в каком направлении двигаться. Спустя полчаса скитаний замечает через дорогу неоновый указатель круглосуточного магазина и почти радуется, если за проявление подобной эмоции можно считать дернувшуюся бровь. Продолжая игнорировать головокружение и мутные пятна в глазах, он останавливается у пешеходного перехода и внимательно рассматривает светофор, зачем-то отсчитывая секунды до того, как загорится зеленый. И он не придает значения тому, что машина у стоп-линии тоже его ждет, и что кто-то из них не прав.       Школьник хватается за грудину из-за болей от внезапно слишком глубокого вдоха и делает шаг вперед, не догадавшись о своей ошибке, так что не проходит и секунды, как иномарка толкает его в бедро и сбивает с ног, тут же с противным скрипом резины тормозя. Даже не пытаясь открыть глаза, Чонгук со стоном катится с бока на спину, на самом деле не считая этот удар сильнее тех, что обрушил на него отец прошлым вечером. Но бедро и локоть, на которые он неудачно приземлился, ноют от неприятной встречи с асфальтом. Слыша, как кто-то громко хлопает дверью и сдержанно матерится, он прикрывает глаза и улыбается, потому что снова становится чьей-то проблемой.       «Я просто хотел съесть рамен», — смеется про себя Чонгук, понимая, что отключается и что побег этот, в итоге, и правда неудачный.       Открыв глаза, насколько это вообще возможно, Чонгук сразу догадывается, что находится в больничной палате. Мозг неожиданно быстро начинает работать, что означает лишь то, что удалось немного отдохнуть. Кожу на лице стягивают наклеенные пластыри, а нос щекочет отчетливый запах стерильности с тонкой струйкой неизвестного парфюма. Боль в теле совсем какая-то глухая, и Гук подсчитывает, сколько придется заплатить хотя бы за обезболивающие, которые ему вкололи, но печальнее осознавать, что раскошелиться вынудят родителей, которых если не нашли, то обязательно потребуют вызвать. За тонкой шторой, что отделяет постель Чонгука от соседней, раздается чей-то тихий голос. Что-то на английском и очень быстро, поэтому трудно так сразу уловить суть, и Чонгук пытается приподняться, но это тоже выходит сравнительно плохо. Как бы хорошо он себя ни чувствовал, тело отказывается слушаться и роняет школьника обратно под своим весом. А еще грудь сдавливает тугая повязка, которую Гук с любопытством ощупывает перебинтованной рукой.       Посторонний резко замолкает и, видимо, несколько секунд прислушивается, прежде чем показаться, а когда все же одергивает штору, Гук с облегчением выдыхает, не узнавая в нем отца.       — Тебе пока нельзя вставать, — пробасил он и сел на стул возле постели, с противным скрипом пододвинув его ближе. В глазах Гука читалась масса вопросов, параллельно с не очень явным любопытством. — Чонгук, верно?       Парень заторможено кивает, сухо сглатывая. До покалываний в горле хочется пить, и он ищет глазами хоть какую-то жидкость, не додумавшись попросить об этом и заодно спросить, откуда вдруг известно его имя.       — Ты самоубийца? — в лоб интересуется незнакомец, запахивая полы длинного пальто у себя на коленях и складывая поверх отчего-то покрасневшие руки. — Зачем пошел на красный?       Чонгук, ненароком разглядывая мягкие черты чужого привлекательного лица, пухлые алые губы, собравшиеся в комок, придавая выражению больше серьезности вместе со сдвинутыми густыми бровями, медленно собирает свои воспоминания и слабо улыбается, чем удивляет молодого человека.       — Просто подумал, что загорелся зеленый. Я не планировал умирать, — хрипло, глотая окончания, признается Гук и пытается глубже вдохнуть. Он все еще исследует руками свою перемотанную грудь, пытаясь найти хоть какой-то зажим, но чужая рука оказывается проворнее, и после щелчка Чонгук глубоко и через кашель глотает воздух, даже сквозь боль чувствуя себя гораздо лучше.       — Треснутое ребро, вывих запястья, сотрясение мозга и куча ушибов, — перечисляет мужчина, перебирая свои необычно изогнутые и длинные пальцы, и Гук совершенно уверен, что у того сделан маникюр, — было бы логично, если бы я летел на полной скорости, но…       — Это не из-за вас, — перебивает Чонгук, отводя взгляд к окну, не имея другой возможности спрятать разочарование на своем лице. — Я… Все совсем плохо выглядит?       — Определенно.       Чонгук робко улыбается, прикрывая глаза. Несмотря на небольшой отдых, ему кажется, что он снова вот-вот потеряет сознание, если разговор не продолжится. И незнакомец как будто тоже об этом думает, потому что следующий вопрос вынуждает повернуть обратно голову.       — Прежде чем ты продолжишь отдыхать, скажи, как связаться с твоими родителями?       — Нет, не нужно… — школьник резко подскакивает, игнорируя дикую боль. Он понимает прекрасно, что за больницу нужно заплатить, и что в сумке была некоторая сумма, предназначенная для оплаты нескольких занятий в танцевальном клубе, которую он прихватил из своей копилки для того, чтобы выжить в бегах пару дней. — Я могу оплатить лечение. Думаю, там должно хватить.       Чонгук пытается спрятать разочарование от того, что придется вот так просто расстаться со своей последней надеждой. Честно, не очень-то верится, что взрослые пойдут у него на поводу, и чужое продолжительное молчание, которое сопровождается лишь просьбой успокоиться и лечь обратно, не вселяет особых надежд.       — Так это дома тебя так? — неожиданно интересуется старший, подпирая щеку ладонью и неприлично пристально наблюдая за реакцией, побуждая Гука снова отвести взгляд. — Что-то натворил?       — Ничего такого, за что…       Гук едва не сказал то, что посторонним вряд ли стоит знать. Парень поджимает губы и снова жалеет, что не может избежать этого разговора. Он знает, что может не отвечать, и ни за что бы не открыл рот, если бы не понял, что в его сумке прямо сейчас роются.       — Что вы-       — Будет не так сложно найти семью по твоим документам, — пожимая плечами, старший вертит в руке бумажник, на глаз определяя его немалую стоимость. Он пытается выглядеть надменно, уже зная, что обязательно добьется своего, пока школьник ерзает в постели, не зная, как из всего этого выпутаться малой кровью, если в этой ситуации еще можно так выразиться. — Слушай, если ты продолжишь молчать, то я не смогу тебе помочь.       — А зачем вам помогать мне? Просто оставьте меня в покое, я не имею к вам никаких претензий и сам виноват, что попал под колеса. У меня хватит денег!       — Согласен, тут у тебя еще на закуску в столовой хватит, — кивает тот, на глаз пересчитывая аккуратно сложенные в бумажнике купюры. — А вот на покраску бампера ничего не останется.       — Какого… бампера?       — Машины, которую я поцарапал о твою тушку.       Чонгук прикусывает язык и снова берется рассматривать человека перед собой. Дорогой дизайнерский костюм, маникюр, манеры и подходящий образу тон наводят на единственно правильные мысли — Чонгуку с ним не потягаться. Ни в текущем положении, ни в любом другом. Парень прикрывает глаза больной ладонью, пытаясь почесать переносицу, и делает тяжелый вздох, успешно подавив прорывающийся наружу всхлип, параллельно прикидывая, как много издевательств еще будет способен вынести, когда вернется домой.       — Завтра, — начинает Гук, прокашлявшись и сглотнув громадный воздушный ком, едва не поперхнувшись, — вы можете позвонить им завтра?       — Кажется, мы не с того начали, — и не успевает школьник повторить свою просьбу, старший продолжает, попутно ерзая на стуле и снимая пальто, в котором, должно быть, очень жарко. — Меня зовут Сокджин. Вчера вечером я возвращался домой и планировал хорошенько выспаться, чтобы сегодня утром улететь в Пусан и выполнить свою работу. Когда увидел темную фигуру на светофоре, по собственной ошибке не придал значения тому, что она не движется на зеленый свет, и отвлекся на телефонный разговор, который закончился моим опозданием на рейс и пребыванием здесь. И царапина, которой, возможно, на бампере и нет, меня не волнует. Просто прошу убедить меня в том, что я не просто так соврал своему знакомому доктору о том, что при тебе нет документов, и прямо сейчас не звоню ему, чтобы сказать, что ты пришел в себя. Как думаешь, я заслуживаю того, чтобы ты сказал мне правду? Не упрямься, Чонгук. Не хочу думать, что буду причастен к тому, что с тобой снова обойдутся, как… с отбивной.       Чонгук слушает это, по своим возможностям выпучив на Сокджина глаза, пока тот будто на одном дыхании складывает предложение за предложением, местами усмехаясь собственным словам и, возможно, понимая глупость некоторых своих действий. Это все равно кажется действительно справедливым, и когда тот тоже смотрит, ожидая ответа на все это, Гук на мгновение забывается.       — Так вот на что я похож. Комплимент, который я правда заслуживаю, — бормочет он, на что старший снова кивает. — Я немного… Я поругался с отцом и вот, что из этого вышло. Это нормально для моей семьи.       Сокджин, даже не пытаясь рассуждать о том, как это может быть чем-то нормальным, опять кивает, при том молчанием обозначая, что этого мало.       — Он не любит, когда что-то идет не по его плану. Вчера был как раз такой день. И мне… — Гук как-то умоляюще смотрит на старшего, протирая глаза на случай, если те блестят от медленно подступающей обиды, — мне обязательно рассказывать все?       — Давай так, — Джин прокручивает запонку на манжете рубашки, неаккуратно закрутив рукав тонкого свитера и поразмыслив попутно о том, что история действительно может быть для школьника чересчур личной. — В этот раз я уступлю, если ты обещаешь, что действительно не виноват в том, что с тобой случилось.       — И как вы это проверите?       — Обещания нужны не для того, чтобы их проверять. Обычно не для этого, — с ухмылкой оправдывается Сокджин, поднимаясь с места и пряча чужой бумажник в карман своего пальто. — На всякий случай придержу это у себя, и постарайся уснуть до того, как тебя придут проверить. Посмотрим, что можно со всем этим придумать.       Сказать, что Чонгук удивлен таким исходом, это как сказать, будто он едва чувствует боль по всему своему телу. Он наблюдает за движениями старшего и будто ждет, что тот объявит все это шуткой, и что Гук не может закрыть глаза, чтобы проспать хотя бы несколько следующих часов. А зудящим в голове вопросом, почему незнакомец, чьи планы были нагло разрушены, так поступает, он боится спугнуть свою удачу.       — Это так-       — Мудро, — перебивает его Сокджин, потряхивая плечами, чтобы усадить на них накинутое пальто. — Мудрость заключается в том, чтобы распознать необходимое, когда прочие способы уже отпали.       Чонгук морщится, все еще разбираясь, насколько все эта ситуация реальна, и когда не видит на чужом лице ни капли того, что могло бы выдать обратное, несдержанно хихикает, хватаясь за ноющую грудь и на секунду отворачиваясь, пряча широкую улыбку и разбитые десны.       — А насколько мудро цитировать Властелина колец в такой ситуации?       — Достаточно, чтобы тебя убедить, — Джин быстро переключает зазвонивший в руке мобильный на беззвучный режим и машет той же рукой, прощаясь и вроде все еще пытаясь выглядеть серьезным взрослым, — и ты не должен был знать, откуда это. Только все испортил.       — Простите, — все с той же ноткой веселья извиняется Чонгук, провожая старшего взглядом и совсем не волнуясь о том, что сквозь сладкие речи и почти дружескую беседу, его только что оставили без денег и документов, буквально взяв в заложники. И добавляет, когда остается совсем один: — Спасибо.       Тут же обещая, что повторит это в следующую их встречу.