you need me

      Последнюю ночь в палате Чонгук практически не смыкает глаз. Единственный раз он умудряется задремать, засмотревшись на геометрический узор на потолке от света уличного фонаря, но, когда открывает глаза и смотрит на часы, понимает, что не поспал и полчаса. В его голове так много всего, и почему-то именно в эту ночь в его мысли забирается Намджун, как к себе домой. Это странно, ведь всю неделю Гук практически не вспоминал о нем, старался не думать наравне с отцом и токсичными одноклассниками, а сейчас он просто везде. Его взгляд, тот самый взгляд, который все еще невозможно объяснить. Тот, что не отражал абсолютно ничего, и это даже хуже, как если бы в нем было ясное отвращение.       Гук вздыхает, на секунду отвлекаясь на то, что грудь уже не так ноет, и тянется за мобильным, чтобы дочитать последние пару страниц экзаменационных вопросов по истории, которые нашел в сети. Он не понимает, зачем вообще это делает, потому что ему вряд ли подвернется возможность вернуться обратно в школу. И насчет этого испытывает такие же двоякие чувства. Теперь у него так практически со всем.       Парень в уме отвечает на пару вопросов в задачнике, тут же видя перед собой улыбку Намджуна, догнавшего его возле школы до начала уроков. Ямочки на его щеках такие мило симметричные, а от его голоса в груди приятно теплеет, несмотря на мороз в то утро. Еще один вопрос по истории, и вот тот уже обнимает Гука за плечи с просьбой одолжить английский словарь, но он едва слышит, потому что не может ни о чем думать, кроме теплой ладони на своем плече.       И это так выматывает.       Пытаясь внушить себе, что все кончено и ничего из этого уже не вернуть, Чонгук зажмуривается так сильно, что в темноте под веками начинает искрить, а на виски неприятно давит. Он обещает себе, что это последний раз, когда он ударяется в эти трепетные воспоминания, ведь они больше совершенно ничего не стоят.       На часах почти пять утра, и это напоминает Чонгуку о том, что через несколько часов у него будут куда более серьезные поводы для волнений. Ему нужно что-то выбрать и он не знает, почему должен отказаться от помощи Сокджина. Как не знает и того, почему придумывает какие-то причины, чтобы сделать это. Он оправдывался тем, что будет сложно все начинать сначала самостоятельно, когда старший поймет, что игра в благодетеля ему наскучила, однако сейчас, если Гук сразу уйдет, проще от этого не станет. А времени — его у парня предостаточно, чтобы попытать удачу и подыграть Джину.       Это необычно. Это просто чертовски необычно, потому что Чонгук не привык к доброте, и перспектива ей воспользоваться пугала лишь неизвестностью. По сути, он всю свою жизнь прожил со всем, при этом не имея абсолютно ничего, и это слегка дезориентирует, потому что кажется, что ничего не поменяется, но ощущения от этого уже совершенно другие.       Лишь к моменту, когда за окном уже светает, а в палату заходит медсестра, чтобы спросить о самочувствии парня и поделиться тем, какая сегодня чудная погода, Гук решает согласиться на то, что ему предложат, при этом любезно улыбаясь женщине. В любом случае, он только сейчас вспоминает, что бумажник с деньгами старший ему так и не вернул.

***

      Джин приезжает в больницу сразу после утреннего совещания, имея в запасе приличное количество свободного времени. В его руке мобильный с целыми тремя непрочитанными сообщениями. Одно от отца, предлагающего поиграть на выходных в гольф, на что Джин периодически соглашается из вежливости. Другое от Соен, напоминающей, что Юми в предвкушении предстоящих каникул с папой; это заставляет Джина улыбнуться, встретившись взглядом с случайно проходящей мимо медсестрой, которая принимает этот жест на свой счет. А последнее смс от Кан У, который снова для чего-то сообщает, что отчаливает из страны, и хвалится новым партнером, до чего директору, как оказывается, уже нет совершенно никакого дела.       — Вот и ты, — Юнги отвлекает Джина от телефона, встречая его прямо возле палаты Чонгука. — Ты выглядишь уж слишком довольно, и меня это бесит.       — Неужели тебе не грустно от того, что теперь мы будем реже видеться?       Юнги смеряет друга недоверчивым взглядом и ничего не отвечает, вместо этого кивая на дверь.       — Так что ты задумал? Чонгук весь на иголках.       — Он говорил что-то?       — Кажется, он понял, что я вам не очень-то рад, — мотает головой док, складывая руки под грудью, — но у меня есть глаза. А еще у него пропал аппетит. Я бы на его месте бежал от тебя куда подальше.       — Думаю, он бы так и сделал, если бы я не забрал его деньги.       — Манипулировать школьником… — Юнги громко вздыхает, отворачиваясь, чтобы уйти. — Ты все еще меня удивляешь. Напиши, как соберетесь валить, и я тут же открою виски, чтобы отметить этот момент.       — Пф, слышали бы это твои пациенты, — с ухмылкой бормочет Джин, замечая, как доктор любезно машет ему средним пальцем, спрятав руку за спиной.       Чонгук моментально садится на уже прибранной постели, когда Джин заходит в палату и молча машет ему рукой. Никто не начинает разговор первым, что выглядит довольно забавно, но в этом ни тот, ни другой не чувствуют неловкости. Оба начинают привыкать к странности сложившейся ситуации.       — Это твое, — Джин разворачивает стул и садится лицом к спинке, сначала подтянув брючины на коленях, а после протягивая бумажник наблюдающему за ним парню. И не успевает тот что-то на это сказать, старший продолжает, так не вовремя решив утолить свое любопытство. — Было интересно узнать, чью фотографию ты носишь с собой. Твой брат? Или друг?       Этот вопрос явно застает Чонгука врасплох. Его глаза похожи на две сверкающие монеты, а челюсть падает вниз, когда он понимает, что совсем забыл об этом. О фото Намджуна из их школьного альбома, которое он имел слабость вырезать и оставить при себе.       — Это- это друг, — Гук отводит взгляд, прекрасно понимая, что краснота щек и ушей выдает его попытку правдоподобно выкрутиться, — эм, да.       — Лучше бы ты сказал, что брат, — с усмешкой подлавливает его старший, с любопытством наблюдая за все новыми сторонами своего знакомого. За секунду он становится еще более очаровательным, хотя Джин не придает этому какого-то особого значения. — Он тебе нравится?       Это самый очевидный вопрос в такой ситуации, и реакция на него все окончательно проясняет. Немного неожиданно и почти удивительно, ведь каковы шансы, что школьника, засматривающегося на парней, встретит именно Джин, который точно не станет за подобное осуждать.       — Здесь пусто, — пытается сменить тему Гук, пока окончательно не сгорел от стыда. Из колеи выводит и то, как спокойно старший говорит об этом.       — Что?       — Денег нет, — повторяет уже громче Гук.       — Я закрасил царапину на бампере, — врет с улыбкой Джин, хотя наличные он действительно прибрал себе.       Чонгук не может на это ничего возразить, хотя в голове все равно путаются мысли, на что он будет жить и есть, а пока кивает на очередные вопросы старшего о том, хорошо ли он себя чувствует.       — Тогда собирайся.       — Мм?       — Давай перекусим где-нибудь.       Оказавшись на улице и получив условную свободу, Чонгук чувствует, словно у него день рождения, один из тех, которые очень давно не отмечали, но даже с отсутствием поздравлений и подарков пробуждали крохотное чувство превосходства. Гук находит минуту на то, чтобы поглубже вдохнуть и опрокинуть голову, цепляя прищуренным из-за солнца взглядом облако неопределенной формы, и если бы у него было больше времени, он бы подумал о том, на что именно оно может быть похоже.       Сокджин не торопит его, пытаясь представить, что тот чувствует в этот момент, и стоит у машины, молча наблюдая за тем, как Гук подставляет бледные щеки приветливому солнцу. Джин задается вопросом, спровоцирован ли болезненный внешний вид парня неделей, проведенной в больнице, или так на нем отразились все неприятности его жизни, и в голове оседает идея, что хочется приложить руку к тому, чтобы помочь все исправить.       — Что бы ты хотел съесть? — прерывает молчание старший, вытягивая парня из сладкой задумчивости сигналом разблокированных дверей автомобиля.       — Я не хочу есть, поэтому не знаю, — ежится Гук от ветра, пробирающего сквозь кофту, рукав которой все так же испачкан засохшей кровью.       — Ну же, тебе стоит быть более откровенным, — отвечает на это Джин, ловя на себе слегка удивленный взгляд, — какой в этом смысл? Я здесь не для того, чтобы осуждать или смущать тебя, и надеюсь, когда-нибудь ты смиришься с тем, что можешь попросить помощи.       — Но я правда-       — Всему виной стресс, и ничем хорошим это не кончится, — упорствует Джин. — Я в курсе, что ты почти не ел последние дни. Так уж и быть, еду я выберу сам, а ты должен будешь съесть все, что окажется на столе, потому что иначе я не знаю, где ты возьмешь силы на то, чтобы быть свободным. Садись.       Быть свободным.       Джин не вкладывает в эти два слова ничего особенного поначалу, но почему-то уже за рулем, когда Чонгук сидит на соседнем сидении и молча обнимает спортивную сумку, без особого интереса наблюдая за мчащейся за окном жизнью города, старший понимает, что сморозил глупость, и улыбается. О какой такой свободе идет речь, если его ловушка для Чонгука лишь снаружи отличается от той, из которой тот так отчаянно бежит.       Джин лишь оправдывается, что у парня все еще остается право выбора.       — Приехали, — говорит старший, отстегивая ремень и глуша мотор. — Оставь сумку здесь, она тебе не пригодится. И нет, — его ни о чем не спрашивают, но он просто хочет разрядить обстановку, — я не брошу тебя и не уеду, похитив еще и твои вещи.       — Я бы не удивился, — тихо отвечает Чонгук, сначала слабо улыбаясь и тут же морщась оттого, как неудачно для все еще ноющих ребер он разворачивается на месте, отправляя сумку на заднее сидение. — Там нет ничего ценного, вы сами знаете.       — Ох, а как же бумажник с фотографией твоего брата? — специально в насмешке растягивает последнее Джин, выходя из машины. — Идем уже. Твой живот сейчас наговорил больше тебя за все дни, что мы знакомы.       Чонгук ошеломленно заикается, стараясь что-то возмущенно вякнуть в свое оправдание, ерзает на месте и пытается подцепить ручку двери, дергая головой в сторону старшего, который продолжает посмеиваться себе под нос, пока не дожидаясь идет к автоматическим дверям закусочной. Гук догоняет его уже внутри возле небольшого деревянного прилавка.       — Это не-       — Мясо или морепродукты? — перебивает Чонгука Джин, водя пальцем по ламинированным листам меню.       — М-мясо, — на автомате отвечает Гук и умеряет свой пыл, расслабляя плечи, но все еще недоверчиво посматривая.       Он надеется, что следующие минуты молчания, которые заполнены лишь возней за занятым ими столиком, и шумом, доносящимся с кухни, как-то спасут от смущающих тем и обсуждения неудачной нетрадиционной влюбленности, но это чересчур наивно в случае с Сокджином и его явной потребности лезть не в свое дело. Но так же было бы нечестно игнорировать то, что что-то внутри Чонгука жаждало высказаться, особенно когда есть крохотный шанс на понимание со стороны. Он смотрит на мужчину перед собой, наблюдает нечто банальное в виде простых человеческих движений, слышит такие же ровные вдохи и выдохи, но что-то заставляет думать, что все это так отличается от того, как Чонгук представляет себя. Неужели даже снаружи так отчетливо видна разница между тем, кто знает свое место в этом мире, и тем, кто даже полноценной частью этого мира себя не может назвать.       — Знаешь, — начинает неожиданно Джин, заставив младшего вздрогнуть и прекратить так пристально смотреть, — хочу признать, что мне очень любопытно узнать о твоих приключениях побольше. И не буду скрывать то, что это чистый интерес, без вот этих «ему нужно выговориться и снять груз» штук, хотя и будет неплохо, если тебе станет от этого легче.       — Приключение… — с грустной ухмылкой повторяет Чонгук.       — Можешь представить, что это наша последняя встреча, после чего я бесследно исчезну со всеми твоими секретами, — предлагает Джин, точно не имея это в виду.       — А это не так?       — Это только тебе решать, Чонгук.       Им приносят их ттоккук и желают приятного аппетита, сразу же предупреждая, что стейки будут готовы через десять минут. Чонгук игнорирует это потому, что впивается взглядом в чашку с супом, делает незаметный, но глубокий вдох, и мгновенно вспоминает, как вкусно его готовила мама. Он не знает, что делало ее ттоккук особенным, отличающимся от того, что пару раз давали в столовой школы, и ему интересно, будет ли заметна разница сейчас. И это немного удивительно, ведь Гук уже и не помнит, когда действительно получал удовольствие от еды в стенах своего дома, при этом не испытывая дискомфорта в присутствии отца. Гук пробует, тут же застывая с ложкой возле губ, а после поспешно повторяет пару раз.       — Вкусно? — не спеша приступать к обеду, спрашивает Сокджин, с интересом наблюдая за парнем.       — Д-да, — Гук улыбается и поддевает еще супа. Он даже сам не догадывался, насколько был голоден, но осознание медленно накрывает его вместе с теплом от только приготовленной еды, заполняющей его изнывающий желудок.       — Больница есть больница. Сомневаюсь, что тебя баловали там чем-то подобным, — говорит Джин и присоединяется к трапезе, думая о том, что сделает последнюю попытку разговорить Гука после того, как они закончат, а сейчас наблюдает осторожно, как постепенно алеют его щеки.       За время, пока принесенные тарелки с обедом и закусками пустели, Чонгук умудряется несильно обжечь язык, а Джин ответить на пару рабочих звонков, обещая, что проверит там что-то в офисе вечером. Они вдвоем перебрасываются короткими фразами, создавая более комфортную обстановку между собой, и старший старается быть инициатором этого, а Гук, кажется, совсем перестает сопротивляться, поэтому момент кажется вполне подходящим, чтобы вернуться к его воспоминаниям. Но стоит Джину отложить вилку, оставив недоеденный стейк, как его неожиданно опережают.       Чонгук доедает все и, сделав пару глотков воды, чтобы прочистить горло, убирает с немного вспотевшего лба пряди темных волос и прячет руки между коленями, делая громкий вдох.       — У отца какой-то пунктик на контроле, — тихо начинает он, — и его сильно беспокоит репутация на работе. С тех пор, как он получил хорошую должность и мы переехали, он совершенно изменился, пусть я почти и не помню его другого. Раньше казалось, что я сделал что-то не так, раз он так меня невзлюбил, но его характер просто окончательно испортился в какой-то момент, и я думаю, это потому, что его перестало устраивать абсолютно все.       — А что с твоей мамой? — осторожно поддерживает разговор Джин, покручивая часы на своем запястье, стараясь выглядеть не удивленным таким резким стартом.       Чонгук улыбается, выглядя при этом еще несчастней.       — Делает вид, что все в порядке, или еще надеется на то, что все как-то придет в норму, — он вспоминает то, как женщина с воплем отвернулась, когда отец пытался выместить на нем всю свою злость в тот последний вечер. — Она не стала останавливать, когда я уходил, и, наверное, должен быть за это благодарен. И я стараюсь не винить себя за то, что оставил ее там одну, хотя вряд ли это проходит мимо нее, ведь отцу наверняка нужно выместить на ком-то свой гнев.       Может показаться, что парень спокойно бередит свои раны и старается подавить жалость, раскрывая перед кем-то эти тайны, но Джину трудно не заметить, как подрагивает его нижняя губа, как он морщит нос и першит, сдерживая рвущиеся наружу эмоции, а с щек сходят сытые пятна, которые так ему шли, возвращая былую бледность.       — Почему ты не просил помощи? — интересуется Джин, отгоняя мысли о собственных родителях, которые, хоть и в разводе, но в довольно неплохих отношениях.       — Родственников у нас не так много-       — Я о полиции.       Гук выпускает смешок, начиная нервно мять в руках салфетку.       — После попытки рассказать что-то классному руководителю, я бросил эту затею, потому что сделал все только хуже. Да и в школе у меня… — он снова першит горлом и на секунду поднимает взгляд, чтобы проверить, все так же настойчиво ли Джин смотрит в ответ, — не все было гладко.       — И ты говоришь не об успеваемости, да?       Чонгук мотает головой. Хорошие отметки были одним и, может, единственным способом облегчить его жизнь.       У Сокджина остался один вопрос, который он и собирался задать с самого начала, но младший умудряется и здесь его опередить, медленно подводя к тому, что именно стало последней каплей и почти вынудило его уйти из дома.       Гук говорит о Намджуне.       Его щеки вновь краснеют, но уже от неловкости, и голос становится совершенно тихим, что старшему приходится наклониться вперед, складывая руки на столе и старательно прислушиваясь. Гук уже не убирает с лица свисающие прядки волос, которые едва выглядят чистыми, хоть он и догадался разок помыть те в раковине в больнице, и не пытается поднять взгляд, чтобы убедиться, что его все еще внимательно слушают.       — И ты даже носишь его фото с собой, — довольный чужой откровенностью, охает Джин, откинувшись на спинку стула и по доброму улыбаясь.       — Ну хватит, — мычит Чонгук, тихо ударяясь лбом о стол, совсем скукожившись от смущения, — я знаю, это странно.       — Ничего подобного, — отрицает уверенно старший, вставая с места и вынудив этим Гука поднять голову.       Джин хлопает его по плечу и отходит к прилавку, где просит упаковать ему разных закусок и несколько боксов с едой с собой, тут же расплачиваясь за обед. Он больше чем уверен, что забота о себе и своем голоде не будут у парня на первом месте, так что решает позаботиться об этом сам хотя бы в небольшой перспективе. Чонгуку понадобится время, чтобы со всем свыкнуться, освоиться и принять то, что все может быть по другому.       — Ну что, пора двигаться дальше? — словно отчертив их предыдущий разговор громким вздохом и интригующим тоном, спрашивает с улыбкой Джин, вернувшись к столику с пакетами упакованной еды в руках.       — Дальше — это куда? — интересуется Гук, неуверенно поднимаясь с места.       — Надеюсь, тебе понравится.       Этим старший не отвечает на вопрос, но Гук и не против. Они размеренно собираются, решив дать друг другу очередную передышку от разговоров, и даже в машине не пытаются ее прервать. Однако желание младшего побыть в тишине постепенно превращается в терпение, когда спустя несколько минут, уже покинув авто и поделив пакеты между собой, они поднимаются на второй этаж какого-то многоквартирного здания, снаружи напоминающего серый металлический короб, который практически никак не выигрывает в номинации «самый привлекательный» даже с ухоженным садом по периметру вокруг.       — Пятая, пя-та-я… — бормочет Джин, шагая по коридору и крутя головой. — Вот!       Он останавливается у той самой и, быстро достав брелок с ключами из кармана брюк, в которые обычно старается не бросать все подряд, протягивает его Чонгуку.       — Не потеряй, иначе хозяйка проест плешь моему секретарю.       Парень все еще безмолвно таращится в ответ, понимая, к чему все это, но до конца не осознавая, что это действительно происходит.       — Ну же, давай посмотрим, что секретарь Но нам для тебя нашла. Возьмешь на себя роль кота, которого на удачу первого пускают в новый дом.       Чонгук даже не хочет интересоваться тем, знает ли какая-то там Но, что вообще происходит и во что ее начальник ввязывается, потому что все еще смотрит на чужую ладонь и пару ключей, которые якобы теперь его, что кажется какой-то бессмыслицей. Он делает пометку в своей голове, что обязательно нужно будет спросить, каким образом за это рассчитается в будущем, и открывает дверь, тут же делая несколько несмелых шагов внутрь.       Их встречает довольно вместительная, полностью готовая к проживанию студия с кухней, кроватью и дверью, которая ведет в ванную. Сокджин удовлетворенно хмыкает, а вот Гук тормозит сразу же, как мысли догоняют глаза.       — Это бред, хен, — вспоминает он позволенное обращение совершенно неожиданно, заставляя Джина рассмеяться, — и не смешно. Я не могу здесь остаться.       — А ты думал, что у меня рука поднимется предложить тебе кошивон*? — старший оставляет пакеты на столешнице и проходит дальше к окну, чтобы оценить вид из него. Не заметив ничего удивительного, но и не разочаровавшись, он оборачивается, вертит головой снова, ровняя габариты помещения только с одной своей спальней, и останавливается взглядом на Гуке, все так же вытягивая губы в улыбке. — Что конкретно тебя смущает? Это чересчур для тебя? Думаешь, кровать будет слишком мягкой, а возможность спокойно принять душ покажется роскошью? Чонгук, у меня нет для тебя других вариантов, а у секретаря Но нет времени на их поиски. Она уже написала заявление на увольнение и держит его в верхнем ящике своего стола, чтобы в следующий раз не успеть передумать.       — Я… Так говорите, будто это моя вина, — дуется Гук, опуская свою половину пакетов прямо на пол.       — Отчасти так и произошло, и ты уже согласился, когда все же решил уехать со мной из больницы.       — Я не знаю, — парень расчесывает шею, совсем дезориентируясь в пространстве, и все еще не может сдвинуться с места. — И сколько?       — Сколько?       — Сколько это стоит? — повторяет Гук, на самом деле боясь услышать сумму, которой у него нет и не будет. Сам этот вопрос смущает не меньше остального, потому что похоже, будто в нем просыпается гордость.       — Ты не хочешь услышать ответ, — догадывается старший и все же меняет улыбку на сочувствующую гримасу. — Давай остановимся на том, что ты будешь возвращать мне столько, сколько сможешь. Наша удача, что со мной ты можешь себе это позволить.       Чонгук молчит, но его осторожные шаги по комнате можно считать за какой-никакой ответ. Он тоже подходит к окну, интересуясь, правда ли вызвана та улыбка Джина видом из него, но не замечает ничего примечательного.       — Давай смотреть на вещи трезво, — вновь заводит разговор Джин, подходя к небольшому комоду рядом с постелью и проводя по тому пальцем, собирая им тонкий слой пыли. — В твоем возрасте и с больными ребрами тебе будет сложно найти работу. При этом тебе нужно умудриться скрыть то, что ты сбежал из дома и не ходишь в школу, и пусть некоторых это не будет особо волновать, они все равно зададут эти вопросы.       Чонгук и без этих напоминаний прекрасно знает о своей беспомощности, но гордость и какая-то целеустремленность — не те качества, которые прививали ему с детства, поэтому даже отголоски чего-то подобного внутри не толкают его к тому, чтобы поругаться со старшим. И он молчит, зная, что тот еще не все сказал.       — Я просто хочу прояснить, что я не покупаю тебя, — Джин вертит в руке новую кредитку на свое имя, оставляет ее на комоде и делает рваный вдох, замечая по часам, что пора возвращаться в офис. — Ты можешь делать то, что считаешь нужным. Напомню, что я просто компенсирую ущерб сбитому мной школьнику и не хочу быть ответственным за то, что будет с ним, если я упрямо отправлю его домой.       Когда они встречаются взглядами, Гук снисходительно улыбается, как бы говоря, что одну шутку не стоит шутить дважды. В его глазах заметно облегчение и какое-то смирение, и Джин рад, что это не выглядит так, будто его все еще к чему-то принуждают. Он не собирается нагнетать только смягчившуюся обстановку желанием помочь парню с поиском подработки, поэтому поправляет рубашку за поясом, которая и без того идеально сидит, и идет к выходу, слыша позади шаги.       — А пока приберись здесь, отдохни немного и подумай о своих планах, — предлагает старший и резко разворачивается, заставив Гука, преследующего его, со скрипом подошвы остановиться тоже. — Зубрила вроде тебя просто сойдет с ума без дела.       По-хорошему, Джину бы стоило остаться здесь еще немного, может снова перекусить с ним или помочь расставить вещи так, как парню было бы удобно, даже посмотреть телевизор или просто поболтать о чем-то, чтобы Чонгук легче привык к новой обстановке, но не делает этого. И работа не главная тому причина. Джин не психолог и не личный специалист, но почему-то уверен, что Гуку снова нужно побыть одному, да и так он может быть более раскрепощенным, чем в присутствии того, кому только начинает доверять.       — Ты все еще можешь звонить мне в любое время, — напоминает напоследок он, опуская ладонь ему на плечо, в этот раз без всяких похлопываний.       Джину нравится то, что он видит перед собой, и что это разительно отличается от того, что было еще неделю назад. Чонгук смущен и скован, все еще помят и с не очень здоровым цветом очаровательного лица, но совершенно точно не напуган.       — Увидимся, — в этот раз Джин решает первым попрощаться, отметив, что это совершенно точно не конец их дружбе.       Чонгук кивает, естественно не забывая поблагодарить старшего за очередную помощь, и провожает дальше лишь взглядом, пока Джин не скрывается за дверью, а комната, которую полноценно можно назвать квартирой, не погружается в эхо редких вздохов одинокого школьника.