Цветок каштана

      Следующие две недели были самыми странными в жизни Славы. Но не самыми плохими.       Утром он ехал на занятия в институт, потом готовился к экзаменационной сессии. Потом — тоже готовился, и тоже к тому, чтобы воспринимал как своего рода экзамен. Экзамен на право называться хорошим сабмиссивом, на способность переступать через собственный дискомфорт, чтобы отвечать высоким стандартам своего Доминанта.       Три раза в неделю Слава ездил в фитнесс-центр и занимался с Денисом. Это по-прежнему было приятно, заряжало его энергией и дофамином. В те дни, когда занятий в зале не было, Слава разминался дома, а потом приходил с работы Роман и они вместе делали партнерскую растяжку — теперь уже не только для рук, но и для ног. Иногда в процессе тренировки Роман прижимался к Славе сзади — без намека, просто сам процесс упражнения требовал тесного физического контакта, — и Слава реагировал на это эрекцией. Роман тоже нередко возбуждался в процессе тренировки, и тогда они сразу шли в студию… где между ними происходило что-то странное.       Роман объяснил, что вечеринка, к которой они готовятся, будет посвящена ходзедзюцу — древнему японскому искусству боевого связывания, из которой впоследствии развилось искусство связывания эротического, то есть шибари. Роман задумал, как он это называл, «номер», состоящий из двух частей: в первом он собирался продемонстрировать это самое ходзедзюцу, во втором — плавно перейти с него на шибари и показать подвес. Вообще больше всего его интересовали именно подвесы, Слава давно это понял и уже, пожалуй, привык. Тем более что ему самому нравилось парить в невесомости, полностью расслабив тело и обмякнув в веревочном каркасе.       Он побаивался, что раз номер будет посвящен боевому связыванию, то Роман снова сделает ему больно. Но ошибся: «боевая» обвязка оказалась вполне стандартной, мышцы Славы уже были для нее готовы. Изюминка заключалась в том, как Роман подходил к обвязке: он играл роль воина, а Слава был его врагом, которого он хотел захватить в плен. В начале Роман делал несколько показательных движений, имитируя бой, потом резко захватывал Славу локтем за шею и опрокидывал спиной на мат. Потом переворачивал на живот, наступая коленом ему на поясницу, выкручивал руки за спину в позицию бокс-тай, связывал предплечья и плечи, обматывая веревку вокруг торса. Ноги сгибал в коленях и перекрещивал в щиколотках, связывал и притягивал к локтям. Это была первая часть; во второй Роман прикреплял к обвязке карабины, и в этой же позе поднимал Славу над полом.       В этом не было ничего сложного или неприятного. От Славы ничего не требовалось, кроме как позволить повалить себя на пол и связать. Сначала они репетировали как обычно, с джутовыми веревками на голое тело. Потом Роман приказал Славе надевать для репетиций кимоно, а джутовую веревку заменил шелковой. Она была гораздо тоньше и сильнее впивалась, но Славе нравилось, как она смотрится на фоне белоснежной ткани, свободно облегающей его тело. Он даже жалел, что не может видеть себя со стороны: наверное, это довольно красиво.       О том, что смотреть на него и оценивать его будет множество незнакомых людей, он старался не думать. Старался воспринимать все это как обычные сессии, которые уже стали ежедневными. Вот только их однообразие скоро начало его утомлять. Оно не давало забыть, что Роман делает все это со Славой каждый вечер не потому, что наслаждается процессом, а потому, что им нужно готовиться к выступлению.       Судя по тщательности подготовки, доходившей до педантизма, это было для Романа действительно важно.       — Не напрягайся, — приказывал он. — Это имитация боевого связывания, а не реальность. Я изображаю нападение, но ты не должен изображать сопротивление. Представь, что ты манекен. Будь расслабленным и податливым.       Но он требовал слишком много: представить себя манекеном было для Славы за гранью возможного. Он напрягался не от боли или дискомфорта, а от болезненно острых, ярких ощущений: от того, как впивается тонкая веревка в тело сквозь ткань, как застывают в идеально выверенной позиции руки и ноги, как обвязка стягивает грудь над сосками, как сильные руки требовательно касаются его тела. Все это было слишком упоительно, чтобы просто обмякнуть и лежать бревном. Но Роман как будто именно этого от него и хотел, и постоянно напоминал, чтобы он не напрягался, не дергался, не ерзал. Он натаскивал Славу на это, терпеливо, но настойчиво, и это оказалась самая сложная часть тренировки — куда сложнее, чем физическая часть.       Наконец пришел назначенный день. Слава ужасно волновался, как молодой артист перед своим первым выходом на сцену. Даже не пошел в институт — просто не смог утром подняться с кровати, у него крутило живот и тошнило. В конце концов он бросился в ванную и согнулся над унитазом, но из него ничего не вышло. Это были просто нервы.       Было воскресенье, и на работу Роман не поехал. Но все равно в течение дня они практически не общались: Роман сидел у себя в кабинете или разговаривал с кем-то по телефону, а Слава слонялся по дому, без конца поглядывая на часы, разглаживал кимоно на кровати, прокручивал в голове репетиции и сходил с ума от беспокойства. Причем даже не мог сказать, чего именно так боится: что на него будут смотреть чужие люди, или что он что-то сделает не так и Роман останется им недоволен.       В восемь наконец стали собираться. Оделись буднично, в почти одинаковые серые костюмы, без галстуков. Роман даже разрешил Славе не надевать пиджак.       — Все равно на месте сразу переоденешься, — пояснил он, пока Гриша аккуратно сворачивал и паковал Славин «сценический костюм» и «реквизит» Романа.       Они поехали на белом «кадиллаке», Роман был за рулем. Слава сидел с ним рядом и всю дорогу пытался прочистить горло и что-нибудь сказать, но так и не набрался на это сил. Когда они затормозили у большого частного дома, Роман наконец повернул голову и окинул Славу оценивающим взглядом.       — Помнишь, что надо делать? — осведомился он.       Слава усиленно закивал. Ну правда, они столько раз повторяли номер, что Слава смог бы выполнить его с завязанными глазами. Тем более что от него и правда практически ничего не требовалось, кроме как просто находиться там и позволять Роману делать свое дело.       Им открыл швейцар, поклонился обоим, не поднимая глаз. Затем они проследовали в гостиную, откуда доносился приглушенный гул голосов. Ею оказалась большая комната, ярко освещенная, с опущенными шторами. Людей было не очень много, человек двадцать, но Слава чуть не покачнулся, когда ему в лицо ударила волна доминантных феромонов. Нечто подобное он почувствовал в свой первый и последний поход в клуб, там, где встретил Романа. Но все-же в клубе феромоны ощущались слабее: большинство посетителей пришли туда с сабами, так что толпа делилась примерно поровну.       А тут, в этой просторной, залитом светом гостиной, находились исключительно одни Доминанты. В основном средних лет, все одеты в костюмы, но не слишком формальные: многие валялись на диванах и креслах, ослабив галстуки и расстегнув воротники, курили, выпивали, лениво болтали и негромко посмеивались. В них не ощущалось напора или агрессии, но их оказалось слишком много, и слишком ясно было, кто они такие и зачем сюда пришли.       Слава застыл на пороге, оглушенный всем этим, хотя со стороны никто бы не понял, что именно его так поразило. Ладонь Романа легла ему на спину между лопаток.       — Иди в гримерку, — процедил он. — Лакей тебя проводит.       Слава почему-то думал, что это произойдет иначе. Что Роман поздоровается с хозяином дома, который устраивает вечеринку, представит ему Славу как своего саба. Разве не в этом смысл официальных отношений? С тем же успехом Роман мог нанять профессиональную модель или вообще эскорт… Хотя нет, он же говорил, что ему требуются репетиции, а с эскортом так не выйдет.       — Следуй за мной, пожалуйста, — вежливо обратился к Славе лакей.       Очень вежливо, но Славу неприятно поразило обращение на «ты». Он уже привык, что слуги в доме Романа говорят ему «вы». Но там он был партнером хозяина, а тут — всего лишь чей-то саб. Лакей, который повел его из гостиной, тоже чей-то саб, и почему он должен оказывать Славе какое-то особое уважение?       «Ладно, херня это все», — подумал Слава, решив, что не позволит глупым мелочам испортить ему настроение. А оно было на удивление неплохим, хотя он все еще нервничал, но уже поменьше, и даже как будто предвкушал выступление. Гостей на вечеринке оказалось не так много, как он боялся — не сотня все-таки, они выглядели расслабленными и благожелательно настроенными. Может быть, и правда он зря так нервничает, и все пройдет хорошо.       «Гримеркой» оказалась комната на втором этаже дома, уставленная трюмо и вешалками для одежды. Она была не пустой: на стульях у зеркал вертелись двое сабов, один из которых был одет в бледно-розовое кимоно, второй еще не переодевался, только снял рубашку, обнажив довольно тощий торс. Пока Слава с удивлением и смущением разглядывал их, к нему шагнул какой-то женоподобный саб.       — Ты кто? — спросил он высоким манерным голосом.       — А? Я Слава, — заморгал тот. — Слава Карелин.       — Карелин? Не помню такого Доминанта в списке мастеров.       — Мой Дом — Роман Худяков. Мы должны выступать…       — А, Роман Вениаминович! Что же ты сразу не сказал. Иди сюда, приведем тебя в порядок. Вовка, кыш отсюда!       Он бесцеремонно спихнул с табурета саба в розовом кимоно и усадил на его место Славу. А потом так же бесцеремонно взъерошил ему волосы пятерней, липкой от какого-то геля.       — Ты голову когда мыл?       — Вчера…       — Вчера! Ну ладно, сойдет. Где твой костюм?       — Вон там… наверное…       — Сейчас причешем тебя и загримируем, потом переоденешься. Сиди тихо!       Загримируем? Про такое Роман вообще не упоминал. Слава опять разнервничался. К счастью, он явно попал в ловкие и опытные руки. В считанные минуты его переодели, причесали и слегка припудрили лицо.       — Зачем это? — не удержался Слава, и гример пояснил:       — Чтобы не бликовало от софитов.       Слава не заметил в гостиной никаких софитов, но про это расспросить уже не успел. Вошел еще один саб, и гример кинулся к нему. Саб в розовом кимоно тем временем вышел, и откуда-то из соседних помещений послышалась тягучая монотонная музыка с густыми медленными басами.       — Началось? — невольно спросил Слава саба, который сидел за соседним трюмо возле него.       Тот небрежно кивнул, не глядя на Славу и подводя перед зеркалом губы коричневой помадой. Слава пялился на его неестественно темные губы с минуту, а потом выдавил:       — Ты тут явно не в первый раз, да?       — Конечно. А ты в первый, что ли? — саб стрельнул на него любопытным взглядом, но от макияжа не оторвался.       Слава не успел ответить: к его собеседнику подскочил гример, наклонился и что-то жарко зашептал на ухо. Тот тут же бросил помаду, вскочил и выбежал.       «Какой-то ебаный дурдом», — подумал Слава, провожая его взглядом.       Его столкнули с табурета, чтобы он уступил место кому-то еще. Слава отступил в угол гримерки, решив помалкивать и просто дождаться своей очереди. Плохо, что он не знал, когда именно они выступают и сколько еще ему мучиться неизвестностью.       Но прождать пришлось недолго, всего минут двадцать. Гример вышел, потом вернулся и рявкнул:       — Худяков! На выход!       Худяков? На выход? Что тут вообще, нахрен, происходит? Слава сердито тряхнул головой, решив по возвращении домой серьезно поговорить с Романом. Он скрепя сердце согласился на публичное выступление, но это все уже просто какой-то долбанный цирк.       Тем не менее он вышел в коридор, где его встретил уже знакомый лакей, который повел Славу в другую сторону — не к гостиной, а в глубь дома. Они остановились у двери, из-за которой лился приглушенный свет и гудела музыка.       — Ты новичок, да? Первый раз? — спросил лакей. Славе пришлось кивнуть, и он добавил: — Как войдешь, увидишь сцену, вокруг которой полукругом стоят стулья. Поднимешься и встанешь там, где на полу нарисован красный крестик. Поклонишься в зал, встанешь на колени и опустишь голову. Так будешь стоять, пока на сцену не выйдет твой Доминант. Дальше сам знаешь, что делать.       Слава не успел ничего сказать — дверь перед ним распахнулась.       Ничего не оставалось, как ступить вперед.       Комната оказалась совсем не такой, как гостиная. Хотя шторы в ней тоже были опущены, а освещалась только та часть комнаты — меньше половины — где установили сцену. Теперь Слава понял, почему гример упомянул про софиты: два больших прожектора, белый и красный, были направлены прямо на сцену, перекрещивая широкие яркие лучи точно по центру. Сверху над сценой была установлена конструкция, с которой свисали веревки — некоторые из них касались пола, другие терялись вверху в темноте. Это все, что Слава успел рассмотреть. Он шагнул вперед, к перекрещенным лучам света, чувствуя слева от себя присутствие множества людей — множества Доминантов. Все они ждали. Ждали его.       Двигаясь медленно, как во сне, Слава поднялся по двум ступенькам на сцену и развернулся в зал. Он видел силуэты сидящих в молчании людей, но не их лица. Кажется, нужно что-то сделать? Он не мог вспомнить, что именно. А, да, встать на колени. Или еще что-то?       Он с ужасом понял, что слишком медлит, и торопливо опустился на колени, неловко уперев ладони в пол. Потом выпрямился, сложил поверх кимоно подрагивающие руки и уставился на свои пальцы. Роман, где же ты, черт бы тебя побрал? Ты мне нужен.       Тягучая музыка — кажется, что-то в древнем азиатском стиле, у Славы слишком гудело в голове, чтобы сказать точно, — сменилась бойким переливающимся ритмом. Слава услышал позади себя на сцене гулкие шаги, инстинктивно обернулся. И увидел Романа — в черном кимоно, босиком. Почему-то Славу это поразило. Хотя логично, что костюм на сцене понадобится не только Славе, но Роман ни словом не упоминал, что тоже будет в кимоно, и ни разу не надел его на репетициях.       Роман положил ладонь Славе на голову, вплетая пальцы в его волосы. В студии они так не делали. Когда пальцы Романа сжались, Слава осознал, что делает что-то не так. Только вот что… А, блин, да. Пялится на него.       Роман стиснул Славины волосы в пятерне и рванул его, толкая на пол.       Под жесткий, ритмичный бой барабанов он скрутил Славу, перевернув лицом вниз и вдавив в пол. Слава двигался немного иначе, чем на репетициях, но и Роман схватил его по-другому. Что-то пошло не так. С самого начала. Слава выдохнул и зажмурился, чувствуя, как ему выкручивают за спину руки. Два десятка незнакомых, безликих мужчин в молчании наблюдали, как ему связывают руки и ноги, скручивая и лишая возможности пошевелиться. Если сейчас его так оставят, любой из этих Доминантов может просто подойти и… изнасиловать его. Блядь, что за идиотские мысли?! Слава вздрогнул, чувствуя, как напрягается под веревками тело, дернул руками и ногами, как будто пытаясь высвободиться — хотя прекрасно знал, что не получится. Обвязка была действительно «боевая», а не декоративная, и Роман выполнил ее скрупулезно, следуя классической технике обездвиживания, которую применяли самураи.       Наконец он выпустил Славу и выпрямился, отступая и демонстрируя свою работу зрителям. Славе почудился чей-то одобрительный возглас из первого ряда. Не удержавшись, он снова дернулся, напрягая конечности. Хотя не должен был этого делать, Роман сто раз повторял, что не должен: расслабься, Слава, будь манекеном, Слава. Но как тут расслабишься!       Музыка снова сменилась на более глухую и медленную. Роман опять наклонился над Славой и стал дергать и тянуть веревочные узлы на его локтях и спине — он готовил подвес. Внезапно Славу обхватила паника. Страшно захотелось, чтобы его немедленно развязали и отпустили домой. Он не хотел это продолжать.       — Роман, — одними губами позвал он.       К счастью, Роман услышал. Медленным, плавным и одновременно властным движением он положил ладонь на Славин подбородок, поворачивая его голову к себе — прочь от сцены. Другой рукой он в это же время продолжал теребить и подтягивать веревку.       — Роман, я… — по-прежнему беззвучно проговорил Слава — и тут встретил его взгляд.       Такой яростный, такой испепеляющий, что слова застряли в горле.       Роман выпустил его лицо. Горячие пальцы соскользнули со Славиной кожи, а веревки еще сильнее впились в тело. Слава стал подниматься. Кто-то управлял конструкцией для подвеса и подтягивал саба вверх, пока Дом оставался с ним рядом. Руки Романа лежали на Славином теле: трогали, гладили, поправляли веревочные петли. И это было приятно. Так приятно ощущать эти руки на себе. Слава закрыл глаза, выдохнул и обмяк. Он висел лицом вниз, голова клонилась к полу, волосы падали на глаза. Чувства невесомости и полета не приходило, Слава чувствовал на открытых участках кожи жар софитов, но теперь все это не ощущалось как что-то неприятное. Потому что Роман все это время стоял рядом, прикасаясь к его телу то тут, то там: его неотлучное, осязаемое присутствие вдруг придало всему экшену эмоциональность и глубину, которой Слава даже не ожидал.       Он глубоко и шумно вздохнул, уже не от страха, а от упоения. Наконец-то ему стало хорошо. Он даже забыл о том, что на них смотрят. Еще немного — и он полетит…       Не хватило совсем чуть-чуть. Может, времени, может, ласковой силы в руках Романа — то есть сила была, а вот ласки не было. Слава понял, что его опускают, только когда коснулся животом пола. От веревок Роман освободил его очень быстро, слишком быстро — в студии развязывание происходило неторопливо, так что у Славы было время вынырнуть из сабспейса и вернуться в реальный мир. Сейчас он не испытал особого погружения, но все равно его освободили слишком резко.       Потом Роман взял его за руку и потянул, заставляя встать.       — Поклонись, — процедил он, не разжимая губы.       И тут Слава наконец вспомнил, что нужно было сделать, как только он поднялся на сцену. Ну конечно, блин. Поклониться. Все артисты так делают. И все сабы, видимо, тоже.       Он согнул спину — и вздрогнул, когда зал разразился аплодисментами. Довольно бурными, продолжительными и, безусловно, искренними. Так значит, он не провалил выступление? Публика довольна? Явно довольна. Значит, все прошло нормально.       Со сцены они сошли вместе, Роман по-прежнему держал Славу за руку — точнее. стискивал ее с такой силой, как будто боялся, что Слава вырвется и убежит. Они вышли из зала через другую дверь, не ту, через которую вошел Слава, и оказались в пустом тесном коридорчике перед какой-то лестницей.       Роман внезапно толкнул Славу к стене. У Славы мелькнула мысль, что он, наверное, возбудился от экшена, и сейчас, может быть, поцелует его… Роман так редко его целовал.       Но вместо поцелуя Слава получил нечто совершенно другое. Жесткий, болезненный толчок в грудь и сверкающий от бешенства взгляд в глаза.       — Ты все запорол, — тяжело дыша, проговорил Роман. — Все запорол.       Слава ошарашенно уставился на него в ответ.       — Я…       — Молчи, — прорычал Роман. — Иди в гримерку, переоденься и жди. Дома поговорим.       Он резко отвернулся и нырнул обратно в зал, оставив ошеломленного Славу одного.              * * *              Всю дорогу до дома Роман молчал. Слава, разумеется, тоже, хотя когда он пришел в себя и попытался припомнить, что именно произошло во время их выступления, то ощутил обиду и раздражение. Да, он налажал, но не так чтобы совсем уж смертельно! Роман мог бы сделать скидку на его неопытность, а главное — на тот факт, что Слава вовсе не горел желанием участвовать в чем-то подобном, и по сути просто делал Роману одолжение, соглашаясь на его требования…       Нет. Не так. Эта мысль была неправильной. Сабмиссив не может делать «одолжений» своему Доминанту. Он или принимает правила, какими бы жесткими и суровыми они ни были, или убирается нахрен. К Дому вроде Романа Худякова тут даже выстроится очередь из сабов, согласных на все, лишь бы заполучить его в качестве официального партнера.       И хотя Роман никогда не говорил этого Славе прямо в лицо, они оба знали, что это правда. Что Роман нужен Славе больше, чем Слава — Роману.       От этого осознания было больно.       Дом стоял темным: экономка и кухарка ушли домой, а Гриша лег спать, не дождавшись хозяев. Интересно, влетит ему за это или нет. Роман открыл дверь своим ключом, ступил в темную гостиную, включил верхний свет.       — Садись и жди, — отрывисто приказал он.       Это были его первые слова, обращенные к Славе после их стычки на вечеринке. Он все еще был в такой ярости, что Слава внутренне сжимался, инстинктивно ожидая от него пощечины. К оплеухам ему было не привыкать — его мать была довольно несдержанной и скорой на расправу. Но после маминых пощечин они со Славой потом всегда быстро мирились, обнимались, она его целовала и все снова становилось хорошо.       С Романом, похоже, одной пощечиной Слава не отделается.       Он сел на диван, глядя, как Роман выходит из гостиной и идет на кухню. Оттуда послышались голоса: Роман разбудил лакея и отдал ему какой-то приказ. Слава ждал, сунув сложенные ладони между колен и мрачно глядя на фотокартины, украшающие гостиную. Вот какие сабы нужны Роману: гибкие, как пластилин, податливые, безгласные, красивые. Безупречные. Слава таким не будет никогда, несмотря на все тренировки и усилия. Может быть, им действительно стоит разойтись прямо сейчас. Но как же тогда мама? Роман ясно дал понять, что если Слава откажется от своей части договоренностей — то и Роман откажется от своей. Славе не хотелось подводить свою мать, да и Романа, по правде, тоже не хотелось подводить. Хотелось нравиться ему, быть ему нужным. Быть им любимым.       Хотя любовью в их отношениях даже не пахнет. Только цветущим каштаном.       За этими мрачными мыслями тянулись минуты. Слава стал поглядывать на часы: была уже половина первого. Роман что, забыл о нем? Или это и есть наказание — просидеть тут в одиночестве всю ночь, раздумывая о своем поведении? Можно было просто встать и пойти в свою спальню, но Славе не хотелось даже думать, как Роман отреагирует на это новое неповиновение. Нет, если Слава хочет хоть как-то сгладить неудачный вечер, то придется слушаться. Придется делать все, что ему прикажут.       Он сидел на диване, все в той же напряженной позе, сгорбив спину и покусывая губы, пока напольные часы в гостиной не пробили два часа ночи. В доме стояла гробовая тишина. Потом Слава услышал шаги. Роман спустился со второго этажа и снова прошел на кухню. Через некоторое время Слава услышал, что он идет к гостиной.       Роман успел переодеться, и по-домашнему небрежный вид совершенно не соответствовал выражению его лица и тому, что Роман держал в опущенной руке. Слава интуитивно понял, что это значит: то, что произойдет сейчас — не сессия, а заурядная бытовая сцена. Это не было ни игрой, ни репетицией, не имело отношения к сексу. С тем же видом и настроением Роман взялся бы за наказание собственного ребенка, если бы у него были дети, или лакея, если бы телесные наказания домашней прислуги все еще были в ходу, как сто лет назад. Никакого предвкушения, никакой страсти, никакого огня в глазах — просто холодная решимость сделать то, что должно быть сделано.       — Сними штаны и встань на колени.       Слава медленно, как во сне, поднялся, не отрывая глаз от того, что Роман сжимал в опущенной руке. Это был пучок розог — длинных, гибких прутьев, потемневших от впитавшейся влаги. Вода капала с них на белоснежный ковер. Вот почему Роман заставил Славу просидеть в гостиной два часа: он замочил розги и ждал, пока они пропитаются.       Интересно, чем пропитаются? Просто водой? Или водой с солью, чтобы было больнее?       Слава спустил брюки с трусами к щиколоткам, и по короткому жесту Романа замер, так и не сняв их до конца. Неловко встал на колени, опустил голову, глядя на широко расставленные ноги в домашних туфлях, рядом с которыми виднелась россыпь темных пятнышек от воды, капающей с прутьев.       — Прежде чем начать, я объясню, за что именно тебя наказываю, — сказал Роман.       Его голос звучал совершенно ровно, даже почти мягко. Он больше не злился, и Слава, вздрогнув, рискнул посмотреть в его лицо.       И правда, вроде бы не злится… Но наказания это не отменяет.       — Что я сделал не так? — вырвалось у Славы.       Несмотря на покорность и коленопреклоненную позу, наверное, в его тоне все же прорвалась обида и даже вызов. Роман нахмурился.       — Проще сказать, что ты сделал так. Потому что ты нарушил практически все правила. Все, о чем я тебя так настойчиво просил. Ты не поклонился, когда вышел на сцену, забыл все свои движения в первой части номера, вырывался из обвязки, пытался заговорить со мной во время экшена. Слава, ты никогда, ни при каких условиях не должен со мной говорить, когда мы на сцене! Модель должна молчать! Сколько раз я тебе это повторял? Сто? Двести?       Слава опустил голову. Он что, действительно что-то сказал Роману, когда они были на сцене? Он не помнил. Разве что, может, позвал по имени, когда его накрыла волна паники, но… Нет, вспомнить невозможно. Но раз Роман упрекает его — значит, так и оно было.       — А потом, уже на подвесе, ты выгибался всем телом и стонал, как будто тебе хорошо.       — Но мне ведь и было хорошо, — снова не выдержал Слава. — Сначала я растерялся, но потом, когда вы…       — Молчать! Ты можешь подержать свой болтливый рот на замке хоть пять минут, пока твой Доминант тебя отчитывает?!       Он снова злился, и сильно. Слава торопливо закусил губу: не хватает сейчас опять довести Романа до бешенства. Розги и сами-то по себе не особо вдохновляли (Слава любил шлепки и даже ремень, но когда тебя секут длинным тонким предметом — это по-настоящему больно, а настоящей боли он никогда не хотел), но в руке взбешенного Доминанта они превратятся в орудие пытки. Не нужно спорить, нужно принять все обвинения, признать их и покаяться. И тогда, может, его простят.       Может быть.       — Ты понимаешь, что такое шибари-модель? Ты видел хоть раз обычных моделей, тех, которые демонстрируют одежду? Какие у них лица на подиуме? Никакие. Они ничего не выражают. У них может быть яркий макияж и фантасмагорическая прическа, но лицо — это чистый лист. Табула раса. Потому что эмоции модели не должны заслонять работу мастера, которую она демонстрирует. Так же в шибари. Ни мне, и зрителям не нужны твои эмоции. Им нужен объект искусства, который я создаю из твоего тела с помощью веревок и поз. Когда ты пытаешься говорить, ерзаешь, стонешь, ты перетягиваешь внимание на себя. Как будто хочешь быть главным в сцене, главным в игре. Но сабмиссив не может быть главным, Слава. Саб для Дома, а не Дом для саба. Или ты и с этим не согласен?       Слава, не поднимая глаза, мотнул головой. До него, кажется, наконец стало доходить. Проблема заключалась не в том, что он нарушил какие-то отдельные правила, а в том, как вообще воспринимал все это. Неправильно. Неадекватно. Вообще не понимая, чего на самом деле от него ждет Роман.       — Сейчас можешь говорить. Я хочу знать, понял ты меня или нет.       Славе показалось, что его уже огрели розгой, хотя рука Романа все еще была опущена. Он сглотнул, прочистил горло и сказал:       — Думаю, что понял. Я… простите, у меня совсем нет опыта. То есть… такого опыта.       — Ты опять оправдываешься? Думаешь, я этого от тебя жду? Оправданий?       Слава не ответил — просто не знал, что нужно отвечать. И правда, стоит ему открыть рот, все становится только хуже и хуже.       — Ты должен быть мне благодарным, — отчеканил Роман. — Выбор сабов велик, даже с учетом моих высоких стандартов. Я выбрал именно тебя. Взял тебя на полное содержание, обучаю основам партнерской жизни, ввел тебя в лучшее общество. Ты ничего этого не ценишь.       — Ценю, — встрепенулся Слава. — Я благодарен. Роман… Роман Вениаминович, пожалуйста, простите меня. Теперь я понял. Я правда понял!       — Да неужели? Сейчас проверим. На четвереньки, задом ко мне.       Слава с готовностью рухнул ладонями на пол. Он был рад прекратить наконец этот мучительный, бессмысленный разговор, все равно как. Роман шагнул к нему ближе, и Слава с готовностью оттопырил зад, заранее зажмурившись.       — Считай, — приказал Роман.       Слава стал считать.       Первая розга сломалась на девятом ударе. Роман бил сильно, не щадя ни Славу, ни себя. Это было намного больнее, чем порка ремнем, походило на осиные укусы — острые, жалящие, стремительные; сложно было даже сказать, куда именно опустилась розга. Похоже, Роман все-таки вымочил прутья в соляном растворе, потому что боль не исчезала, когда розга ненадолго отрывалась от Славиной плоти, а продолжала жечь его кожу.       Когда первый прут треснул, Роман отшвырнул его в сторону и взял другой. Слава не помнил, сколько именно прутьев было в пучке — не меньше полудюжины, это точно. Неужели Роман будет сечь его, пока не сломает их все? От одной этой мысли у него на лбу выступил пот, но он хорошо помнил, как доволен остался Роман его выносливостью во время предыдущей порки. Нельзя кричать, нельзя просить пощады. Надо просто терпеть.       И считать.       Но это было так ужасно тяжело. Второго прута хватило на двенадцать ударов. Когда Роман взял третий и отсчет снова начался с начала, Славин голос уже дрожал от слез. Глаза были мокрыми, соленые капли стекали по вискам и капали на ковер, оставляя такие же темные пятнышки, как те, что оставил стекающий с розог раствор, только помельче. После третей розги Роман сказал, что Слава может перестать считать удары. Это стало большим облегчением: теперь он просто молча плакал, ткнувшись лбом в сцепленные на полу пальцы, но ни разу не всхлипнул вслух, прилежно сглатывая слезы и как можно тише шмыгая носом. Теперь Роман бил слабее — выпустил пар наконец, — и третья розга выдержала гораздо дольше, чем ее предшественницы. Слава больше не считал, но ударов точно вышло больше двадцати.       Во время очередной паузы он набрал в грудь воздуха, собираясь с силами для следующего захода. Часы в гостиной глухо пробили половину третьего.       — Можешь выпрямиться, — сказал Роман.       Слава подчинился, мутным взглядом следя, как он кладет оставшиеся розги на столик у дивана. Перерыв? Или все закончилось? Роман шагнул к Славе, взял его за волосы на темени — как тогда, на сцене, — поднял голову, заставляя смотреть себе в лицо.       «Ну и хорош же я сейчас. Зареванная опухшая рожа», — подумал Слава, содрогнувшись от этого пристального, пронзительного взгляда. Не хотелось думать, как Роман воспримет открывшуюся перед ним картину: красные глаза, размазанные по щекам слезы, искусанные губы, плывущий взгляд. Вряд ли ему это нравится. Он предпочитает безупречность.       — Открой рот.       Слава открыл, покорно наблюдая, как Роман вытаскивает из ширинки член — твердый и возбужденный. Ему явно понравилась порка, и это было хорошо. Хоть что-то из того, что делает Слава, нравится его Дому.       — Шире! — прикрикнул Роман, проталкивая член между Славиных пересохших губ.       Он ни разу раньше не требовал минет. И не то чтобы Слава умел его делать — у него был такой опыт всего один раз в жизни, больше двух лет назад. Но все-таки он попытался приноровиться, обхватил горячую плоть Романа губами, послушно втягивая в себя и пытаясь сосать.       Пальцы Романа легонько шлепнули его по щеке.       — Не так. Расслабь горло. Глубоко вдохни и дыши через нос.       Слава понял, чего он хочет, только когда его член протолкнулся глубже, скользнув по корню языка в горло. Глубокая глотка. Блядь. Этого Слава совершенно не умел. На секунду он застыл в ужасе, но потом понял, что от него ровным счетом ничего не требуется. Роман сжал его шею сзади, продолжая другой рукой придерживать за волосы, и принялся долбиться ему в рот, толкаясь влажной головкой в заднюю стенку глотки. Слава подавился, но сумел сдержать рвотный рефлекс и отчаянно задышал через нос, пытаясь сделать то, что от него требовалось — расслабиться, полностью отдать свой рот, свое горло, свое тело во власть Доминанта. Это именно то, в чем заключается его роль. Ничего не далей, просто принимай. Будь покорным телом. Будь никем.       Это продлилось, к счастью, недолго. Слава ощутил, как член Романа содрогнулся у него во рту, а потом в горло потекло что-то теплое — вкуса он не ощутил, потому что Роман кончил ему прямо в глотку, а не на язык. Слава подавился и закашлялся, и Роман вытащил член из его рта, позволяя наконец отдышаться. Слава повалился вперед, еле успев подставить руки, согнулся над полом, снова отставив выпоротую задницу и тщетно пытаясь выкашлять сперму Доминанта, грубо влитую в его глотку.       — Что надо сказать? — строго спросил Роман.       «Не знаю, — подумал Слава. — Оставьте меня в покое».       — Простите меня, — прохрипел он.       — А еще?       — Спасибо… спасибо, что наказали меня.       — Пожалуйста, — сказал Роман и, обхватив его обмякшее тело обеими руками, потянул наверх, ставя на ноги.       Он взял в ладони Славино лицо, мокрое от спермы и слез, и поцеловал его — сдержанно, строго и целомудренно, не разжимая губ. Потом прошелся пальцами по его щекам, вытирая их и глядя в Славины широко раскрытые, остановившиеся глаза.       — Сегодня ты спишь со мной. А завтра продолжим тренировки. Придется теперь репетировать вдвое усерднее, чтобы ты не оконфузил меня в следующий раз.       В следующий раз?       В следующий раз…       Конечно. Он будет.       — Да, господин, — ответил Слава и пошел за своим Доминантом в его спальню.