Исключения, факторы и хреновые аргументы

Котики, наконец-то многострадальность эта вышла, ура!..... Максимально жду ваших отзывов :D Она вновь убегает. Настолько быстро, насколько позволяет физическая подготовка. Не дожидается лифта, спешит, перепрыгивая через две-три ступени. Оступается, падает. Джинсы порваны, коленки разбиты в кровь, как и крохотные ладошки. На межэтажном пространстве тусклое освещение, запах бетонной пыли, серости и ее всхлипов. Поганое сочетание. Ей так больно сейчас. Господи, как же ей больно. До одури. Она бы свернулась калачиком, прямо там, на пыльных серых ступеньках, что рвут кожу не хуже кошек на ее сердце. Только в этом нет смысла. Лучше бежать далеко-далеко. Подальше от людей, что готовы разрушить тонко выстроенное доверие из-за пары бумажек. Какой смысл оправдываться, если тебе не верят? Она все равно пыталась. Вот только зачем? Какой смысл оправдываться, если есть доказательства? И плевать сфабрикованные они или нет. Смысл отпираться? Если. Ей. Не. Верят. Это осознание рвет на части. Она может и смогла бы их понять, попытаться все выяснить, поговорить спокойно. Но проще убежать, проще поддаться собственным эмоциям, окунуться с головой в это предательство. Она бьёт по перилам руками, пачкая те собственной кровью, закусывает губы, лишь бы не орать во все горло о блядской тяжести, что камнем тянет ее сердце прочь из тела, куда-то вниз к асфальту и через сырую землю прямиком в ад. Складывается пополам, утыкается лбом в собственные колени, сжимается до размеров атома… Как же, сука, больно! Она еле поднимается на ноги, еле передвигает конечностями, еле дышит. Даже по коду замка попадает не с первого раза, потому что руки словно чужие — пластиковые белые пальцы манекена, но никак не человека. Когда она переступает порог своей квартиры, слез уже практически нет, всхлипов тоже, потому что больно уже до спокойствия, до обморочного состояния, до окутывающей пустоты, до безразличия. Вытирает лицо рукавом мягкой кофты от остатков влаги, слышит какие-то звуки со стороны гостиной. Понимает — Хёнджин еще тут. И что же, радоваться присутствию блондина или нет? Ей кажется, что ответ очевиден. Юля кроссовки пихает куда-то, не глядя, бредет точно на звук, с каждым шагом все быстрее и быстрее. Хёнджин сидит к ней боком, разговаривает с кем-то по телефону и присутствие девушки совершенно не замечает. И хорошо, он, наверное, испугался бы ее подавленного, пораненного вида. Она успевает бросить беглый взгляд в зеркало. Юл усмехается себе под нос — ну просто красотка, ничего не скажешь. Блондин завершает звонок и не успевает среагировать, как в ту же секунду в его рот впиваются диким поцелуем. Юля подкралась неслышно, как кошка, запрыгнула на него сверху с единственным желанием — согреться в его руках. Искать тепло в ледовитом океане — сущая глупость. Но ей откровенно плевать, лишь бы парень вырвал из ее головы съедающие мысли. Хёнджин отвечает с удовольствием, притягивает к себе сильнее за затылок, углубляя поцелуй, берет над ней верх, сжимая в своих руках. Почти до боли. Он упивается долгожданной близостью ровно до тех пор, пока не ощущает соль на сладких губах. В голове светлеет в ту же секунду, он ее от себя отрывает, заглядывая в бледное девичье лицо. Красный маленький носик, блестящие, ещё не до конца высохшие мокрые дорожки слез, алые, искусанные в кровь губы; зелёные глаза, наполненные таким непередаваемым отчаянием, что страшно становится. Хёнджин оказался прав в своих догадках. — Юль, что случилось? Почему ты плакала? — он держит ее лицо в своих руках, вглядывается пристально. У нее начинают трястись губы, глаза вновь наполняются едкой влагой. Она перехватывает его ладони и снова чувствует на себе невыносимый груз обвинений. Сгибается, утыкается лбом куда-то в его ключицы и всхлипывает так отчаянно, что в пору выть раненым зверем. — Совсем скоро ты будешь ненавидеть меня так же, как и Чан, но пока этого не произошло… — Юля поднимает на него взгляд безумный, потерянный, не верящий. — …делай что угодно, лишь бы я не чувствовала это… Сжимает на своей груди футболку в кулак, она просто задыхается: — Помоги, Хёнджин, пожалуйста, помоги… — Что он сделал? — взгляд блондина темнеет, дыхание учащается. — Он — ничего. А вот я сделала… он думает, что сделала, — она начинает посмеиваться нервно, истерически. — О каких отношениях вообще шла речь, когда доверие заканчивается, стоит только появиться какой-то бумажке? По ее лицу вовсю текут горькие слёзы, она так ругает себя за свои привязанности, так ругает… — Хёнджин, поцелуй меня,— нагибается ниже, но он останавливает, не позволяет ей упасть с головой в себя. — Чан нагадил, а Хёнджин разгребает, просто прелесть. Красиво ты мной пользуешься, крошка, кто научил? — говорит абсолютно беззлобно, вытирая с бледных щёк влажные соленые дорожки. — У меня был хороший учитель, — хмыкает пространственно. А он просто прижимает ее к себе, гладит ладонью по темным волосам, дышит тепло в макушку. И этого оказывается достаточно, она ловит его расслабленность, что передаётся ей воздушно-капельным, через взгляды, крепкие объятия и мелкие поцелуи. Спокойствие течет по венам вместе с эритроцитами, разбегается по капиллярам до покалывания в кончиках пальцев. Хёнджин всегда умел выбивать из ее головы все мысли разом. Умел и пользовался этим. Точно как сейчас. Ее телефон вибрирует в заднем кармане джинс, Хван вытаскивает его ловким движением и передаёт девушке в руки. Минсок. Ее срочно вызывают к директору, незамедлительно. Блондин во время разговора пристально смотрит на Юлю, и, абсолютно не стесняясь, вслушивается в разговор. Хёнджин наблюдает, как она поднимается, как кладёт трубку, как идёт в комнату. Он следует за ней. Наблюдает, как она трясущимися руками вытаскивает чистую одежду. Наблюдает, как она шипит, задевая ещё свежие ранки на коленях, наблюдает, как с трудом, через боль, стягивает узкие джинсы, меняя их на более объёмные. Наблюдает за каждым ее крохотным движением. Подходит ближе со спины, обхватывает хрупкие плечи, утыкается щекой в ее висок. — Тебе нужна перекись и успокоительное. И скажи, пожалуйста, что твои колени не дело рук Чана, иначе я разобью ему лицо, — смотрит ей прямо в глаза через отражение в зеркале. — Упала на лестнице, — девушка поднимает ладони, демонстрируя повреждения. — Обойдусь, Джинни, мне нужно немедленно явиться в главный офис. И переставай со мной нянчиться, через час ты уже будешь обо мне совершенно другого мнения. — Что же ты так уверена в этом? — они смотрят друг на друга, не отводя глаз с серебряной поверхности. — Тебе предоставят неопровержимые доказательства моей вины. — Вины в чем? — Не буду портить парням театральное представление. Узнаешь все у них. У меня не хватит сил рассказать все тебе самой, — в ее глазах плещет океан грусти, в его — космос непонимания. Она разворачивается, кладёт руки на его талию, но взгляд поднимает не сразу, мешкает несколько секунд. — Жаль, что наша дружба просуществовала всего несколько дней. — Для меня она существует гораздо дольше. — Для меня тоже, — отвечая через несколько мгновений, она улыбается ему коротко и, развернувшись, идёт к выходу из квартиры. Хёнджин появляется в коридоре через пару минут, входит, когда она уже практически переступает порог, хватает ее за руку, дергает на себя и впивается в покусанные алые губы. Сразу глубоко, проникая в ее рот языком, мокро и жарко. Она теряется. Теряется в нем. Ровно до того момента, пока не чувствует на своём языке горечь пары таблеток седативного. Он разрывает контакт через пару секунд и в то же мгновение закрывает ее рот ладонью, давольно напористо. Выдаёт жесткое и не терпящее споров «глотай». Она выполняет. Послушная девочка. — А по нормальному нельзя было? Принести в ладошке, дать запить водички? — Раз раздражаешься, значит, не все так плохо. Просто так ты бы не стала пить, а теперь я хоть немного буду спокоен. его кисть. — Спасибо тебе за заботу, — произносит почти неслышно, упирая взгляд в носки собственных кроссовок. — И не переживай, суицидальных наклонностей у меня нет, под колёса бросаться не стану. Не конец жизни. Такси уже приехало… Теперь, вероятно, он, и правда, может ее отпустить.

***

Хёнджин поднимается на свой этаж. Парень полон решительности узнать, что же такое стряслось. Юля, конечно, - девушка очень эмоциональная, но ее реакция на обстоятельства была страшной во всех смыслах. Он еще ни разу не видел в ее глазах столько отчаяния и боли. Нужно в конце-то концов узнать причину. Входя домой, он ожидал услышать что-то вроде «наконец-то явился» или «объяснись где ты был и какого черта не предупредил об уходе», однако семеро парней сидели на кухне в гробовой тишине. Лица тучные, задумчивые. У Чана перевязанная рука и красные опухшие глаза. Ровно такие же, как у Джисона и Чонина. В комнате висит, ощутимое на кончиках пальцев, напряжение. На вошедшего блондина никто не обращает особого внимания. — Объясните мне, что происходит? — рядом стоящий Чанбин как будто просыпается ото сна, кивает в сторону выхода. — Хён? — Ты был с Юлей? — Бин тихонько прикрывает за собой дверь. — Да. — Она в порядке? — Она вся в слезах. Сейчас уехала в агентство. Я впихнул в нее две таблетки успокоительного. Что случилось? — Так она тебе ничего не рассказала , значит… — репер устало прикрывает глаза, выдыхает медленно, прерывисто. — В общем, Чану несколько дней назад прислали на почту сообщение с довольно громкими обвинениями в адрес Юли. На его рабочий ящик, понимаешь? Откуда она или он вообще узнал этот адрес - для нас было огромной загадкой. Он об этом рассказал только мне и Джисону, всех остальных решил не волновать заранее. Хён в обвинения, естественно, не поверил. А сегодня пришло еще одно письмо. С доказательствами. — С доказательствами чего? Говори уже, хватит ходить вокруг да около! — у блондина откровенно кончалось терпение. — Это Юля стоит за сливом песен. Хёнджин не сразу понимает смысл слов друга. Зависает на несколько мгновений, смотрит ровно в глаза напротив, даже не моргает. — Что за бред? — Вот и я сначала так подумал… — Чанбин складывает руки на груди и облокачивается спиной о стену коридора. — Но вон те самые бумажки. Парень указывает на листы, что раскиданы по всему полу. А Хван даже не обратил на них никакого внимания, когда заходил в квартиру — какая беспечность. Некоторые листы были сильно помяты, некоторые испачканы кровью. Блондин поднимает несколько штук и начинает вглядываться в содержимое. — Видишь? Отправлено с ее почты, те самые файлы, что через пару часов уже гуляли по всему интернету. А вот и ящик Чана, смотри, — брюнет указывает на место, что чёрным по белому значится почтовый адрес их лидера и рядом «пересланные сообщения». Хван смотрит, смотрит, смотрит… Но все еще не понимает. И это все? Из-за вот этих клочков Юлю обвинили во всех смертных грехах? Что простите? — Это же может быть просто очень качественный фотошоп. — Хёнджин, у меня тоже есть сомнения, но подумай сам, эти ящики известны очень ограниченному количеству людей. И мы не так давно знаем Юлю, чтобы могли ей слепо доверять. Так бывает, люди оказываются не теми, кем… — но парень договорить не успевает. — Хён, ты серьезно?! Сколько раз она нас выручала! Когда все это случилось, она единственная, кто осмелилась остаться с Чаном, она помогла ему справиться! А когда Джисону стало плохо? Кто ему помог? Вновь она. Уж чересчур искусная двойная игра, не находишь? И когда мои родители чуть не погибли, именно она была рядом и поддерживала! Да я бы с ума сошёл без неё! — Ты просто в неё влюблён, — Чанбин на агрессию блондина не отвечает, фразу произносит с какой-то слишком грустной улыбкой и похлопывает друга по плечу. — Да, влюблен. Но это причем тут? Говоришь, мы не можем слепо верить ей? Тогда почему вы слепо верите вот в это?! Человека, что прислал эти файлы, вы не знаете вообще, — Хёнджин трясёт бумажками прямо у носа Бина, разворачивается и заходит обратно в кухню к остальным парням. Брюнет идёт следом. — Скажите мне, есть тут ещё хоть один человек, кто не верит в этот бред? — Хван швыряет помятые листы на стол. — Я не верю, — Чонин, что стоит обособленно от всех остальных, подаёт голос. — Да прекрати уже! — Чан бьет кулаком по столу, рядом сидящий Джисон подпрыгивает от испуга. — Нет, хён, это ты прекрати! Как ты можешь обвинять ее без реальных доказательств? — А это, по-твоему, что такое? — у Криса капилляры в глазах лопаются от подступающей к горлу злости. Брюнет уже не в силах сдерживать эмоции, рвущие сердце на миллионы частей. Это так жестоко. — Это тебе прислал какой-то анонимный человек, хён! Прежде чем все рушить, нужно сначала разобраться, — изначально мелкий чувствовал давление из-за того, что он единственный из всех абсолютно не верил в возможность предательства Юли, а его просто никто не хотел слушать. Но теперь их двое, и Чонин чувствовал подступающие силы. А Чан был раздавлен и зол — адская смесь. — В письме же написаны дата и время отправления. — И что с того? — Минхо, что до этого момента не проронил ни слова, наконец подал голос. — Чонин, ты умница! — Хёнджин хлопнул в ладоши и вновь ухватился за ненавистные листы, как за спасительную соломинку. — Песни слили утром, в тот день, когда девчонки улетали домой… Чанбин, заинтересованный новыми обстоятельствами, подошёл ближе к другу и также заглянул в чернильные строки. — Вот оно: сообщение было отправлено в тот же день, ночью. В 4:39 утра, если быть точнее. В то время мы уже разошлись. — Да, а девчонки легли спать. — Мелкий, этого мы не знаем. — Чонин закатывает глаза. — Ребят, я сейчас позвоню Насте, может, мы, и правда, зря Юльку обвиняем, — Чанбин достаёт телефон, садится за стол поудобнее и включает видеозвонок. Девушка отвечает не сразу. — Бинни, я на работе! — светловолосая шипит на своего парня первые пару секунд, а затем расплывается в мягкой улыбке и посылает в камеру воздушный поцелуй. — Малышка, я так соскучился,— суровый репер растекается лужицей от одного вида девичьего личика, пока его не толкают в плечо. — Насть, нам срочно нужно узнать кое-что. Помнишь ночь перед вашим вылетом?  Девушка кивает. — Вы после нашего ухода легли спать? Никто никуда не ходил? — Ммм, ну да, мы прибрались и легли. Я, правда, ночью просыпалась от хлопка двери, но вставать не стала. Света точно была рядом. — Не помнишь, во сколько это было? — Нет, я не смотрела на время. Но было ещё темно. А что такое? — у Насти взгляд максимально озадаченный с нотками взволнованности. — Ничего, все хорошо. Не буду тебя отвлекать от работы, надеюсь скоро увидимся, целую, — Бинни и милота — вещи разнополярные, но рядом с ней это выглядит так правильно. Как будто все на своих местах. Парочка прощается ещё пару минут. Когда отключается вызов, напряжение в комнате возрастает в геометрической прогрессии. Чан сидит абсолютно убитый, кажется, что его сейчас ткни пальцем и запустится цепная реакция — он просто умрет от переизбытка боли внутри себя. Ему дали надежду и так жестко ее растоптали. Его внутренности переполнены смесью злости, гнева, неверия, горечи и слез. — Это ещё ничего не доказывает, — после минутного молчания отзывается блондин. — Мало ли куда она могла выйти. И не факт, что выходила вообще. — У меня есть номер охранника, — несколько пар непонимающих глаз бросают взгляд на Минхо. — Можно спросить, входила ли она по карте в здание компании или нет. Парень незамедлительно поднимает трубку и набирает номер. Разговор длится недолго. Оказывается, что в ту ночь знакомый Минхо как раз был на посту и Юлю он точно не видел. Для подтверждения информации все же проверяет базы данных — электронный пропуск не был использован в ту ночь. — Она могла зайти с чёрного хода. Там просто код, без ключ-карт. Да и камер в здании практически нет, сами знаете. Тут мы ничего не добьемся, — Феликс сидит с задумчиво-грустным видом. По нему это предательство ударило не меньше, чем по лидеру. Он до последнего не хотел верить в происходящее, но факты говорят сами за себя. Да и Чан не стал бы безосновательно полагаться на эти проклятые бумажки. Феликс вообще доверял мнению хёна больше, чем своему собственному. Да и вообще видеть друга в таком разбитом состоянии крайне больно, просто невыносимо. — Я все равно не собираюсь обвинять ее, пока не будет официальных подтверждений, — Хёнджин бы поделился с кем-нибудь раздражением, что плещется в его душе. Этого чувства слишком много, он мог бы заполнить им целый город, затопить полностью все здание жилого комплекса. — А ты, хён… — обращается к лидеру, — …просто полный придурок. Я ушёл. Разворачивается и выходит из общежития.

***

Юля выходит из главного офиса JYP примерно через час. Такси не вызывает, решает пройтись, по дороге звонит родителям и заходит в банк. Проплывающие мимо люди неотрывно пялятся, пара человек даже подходят спросить, не нужна ли девушке помощь. Не нужна. Кажется, что ей сейчас никто и ничем не смог бы помочь. Какая же чертовская несправедливость. Юля всегда считала, что на любое обвинение можно найти доводы в свою защиту. Однако, когда сталкиваешься с такой ситуацией лицом к лицу, попробуй докажи людям хоть что-то. Юля всегда считала, что слёзы помогают человеку справиться с проблемами, выплеснуть всю накопившуюся внутри солёную воду вместе с отчаянием и всеми эмоциями. Оказывается, ни черта они не помогают. Она в последний раз заходит в здание жк, в последний раз нажимает на кнопку нужного этажа, в последний раз открывает дверь в свою квартиру, что встречает ее темнотой и противной прохладой. Ей ещё ни разу не было так холодно тут. На термометре около двадцати градусов тепла, а ее состояние далеко за минус двадцать. Отличный перепад температур, в пору сдохнуть. Свет не включает, кроссовки летят куда-то в стену, она бредёт прямиком в комнату, несколько раз оступается, задевает косяки тонкими плечами. Сильно, наверное до синяков. Щёлкни она выключателем — ничего бы не поменялось, слёзы напрочь застилают глаза. У нее на полу два чемодана несобранных вещей, несколько часов, чтобы освободить помещение и подступающий нервный срыв. Просто сказочная картина. Юля всегда о таком мечтала. Особенно когда принимала решение остаться в Корее и отложить на год всю свою привычную жизнь. Просто прелесть. — Что сказал директор? — Юля даже не пугается неожиданному вопросу из темноты. Она ещё на пороге почувствовала его присутствие. Этот запах океана и звёзд ни с чем нельзя спутать. — Что я уволена, мне нужно убраться из этой квартиры сейчас же. — И куда же ты собралась посреди ночи? — Хёнджин поднимается с широкой постели, садится с краю, упираясь локтями в собственные колени. — Честно? Я без понятия. У меня кое-как хватило денег заплатить неустойку, и это с родительской помощью. Погуляю этой ночью где-нибудь… — она шепчет осипшим напрочь голосом, продолжая скидывать вещи в сумку, не особо заботясь об аккуратности. — Ты совсем что ли? — Хёнджин вскакивает со своего места и подходит ближе. — Если у тебя нет денег, то я могу заплатить за проживание или ты можешь поехать в дом к моим родителям. Но сегодня уже поздно, останешься на ночь у нас. У Юли даже слёзы течь перестают от этих слов, девушка оборачивается с говорящим выражением лица «ты совсем идиот?», вглядывается в глаза напротив. — Это не обсуждается. Я тебя сегодня не выпущу дальше подъезда. Спорить с Хёнджином оказывается себе дороже. Он помогает ей сложить вещи, берет сумки в руки, и практически пинками заталкивает в общежитие. Парни не спят. Парни находятся в немом ахуе от представшей перед ними гостье. Хван, правда, слова никому вставит не даёт, сразу же обозначает, что это его решение. Юля абсолютно не видит смысла извиняться, но все равно это делает. Низко кланяется и говорит, что ей жаль. Искренне жаль, что так получилось. Жаль, что они поверили не в ее слова, а в какие-то сомнительные факты. Все молчат, на неё даже не смотрят, и от этого она чувствует себя ещё хуже. Один только Чонин грустно улыбается ей и кивает. Вот только этого ни черта не достаточно. Теперь ей не только больно. Какой-то мельчайший зародыш злости поселяется в разодранном на куски сердце. В эту секунду она даёт себе слово, что больше не будет оправдываться, больше не будет извиняться. — Юль, можно твой телефон? — Чанбин подходит неожиданно, когда она уже готова разлететься на миллионы атомов от непреодолимой бури, бушующей внутри. Она вытаскивает мобильный, отдаёт его в руки парню, смотрит, как он заходит на ее почту, листает папки. Чанбин, как и ожидалось, ничего не находит. Однако, он и не надеялся на какой-либо результат. Отсутствие писем может означать либо то, что их никогда и не было, либо то, что девушка их удалила. — Куда ты ходила ночью перед отлетом Насти и Светы? — Юля теряется, брови сходятся на переносице, девушка хмурится и в первые секунды совершенно ничего не понимает. — Я ходила на крышу, — отвечает спустя несколько долгих безмолвных мгновений. Чан, что сидит за столом, недоверчиво усмехается себе под нос и качает головой. — Да, конечно! Ты, которая до смерти боится высоты, уходила ночью одна на крышу. И что же ты там делала? — у Криса глаза наливаются кровью, уровень раздражения в комнате резко возрастает, его можно поймать пальцами прямо в воздухе, почувствовать на кончике языка вкус гнева. — А вот это уже не ваше дело, — Юля принимает эстафету, заряжается колющей внутренности эмоцией. Они с Чаном сверлят друг друга глазами несколько долгих секунд. Кажется, даже не моргают. В его тёмных глазах огонь, пожирающий все живое вокруг, только вот она все ещё жива. Будь они в комнате одни, то набросились бы друг на друга… — Все, хватит ее пытать. Уже поздно, нужно спать ложиться, — Хёнджин забирает телефон девушки из рук друга и уводит ее в свою комнату. Блондин тихонько захлопывает за собой дверь, и с этим звуком ее нервная система трещит по швам. Это же надо было так вляпаться… Хёнджин подходит со спины, обнимает крепко, трепетно сжимает в своих объятиях. Когда эти двое парней успели поменяться местами? Юля всхлипывает слишком громко. — Хёнджин, ты же единственный человек, кто видел во мне врага. Единственный относился ко мне с недоверием. Что же сейчас с тобой не так? — ее шёпот прерывистый, ломающийся. Ее голос спотыкается о миллион осколков, что остались от когда-то доброго светлого сердца. — Я был тогда неправ. Я это признаю. А сейчас я абсолютно точно уверен, что ты этого не делала, — она усмехается горько, разворачивается в его руках и заглядывает в его бледное лицо. — А что, если они правы? Может я и правда такая тварь: играла свою роль, обвела вас всех вокруг пальца? Что тогда? — Тогда мне будет очень больно. Но пока меня лицом не ткнут в факт твоей вины, я в это не поверю. Глупенькая, чего она хотела добиться этими словами? Сомнений? Он же все в ее глазах видит. Играть так — просто невозможно. Он, как главный фанат дорам и актерского мастерства, может отвечать за свои слова. — Маленькая моя, прекрати убиваться. Помнишь, что ты мне сама сказала однажды? Все хорошо, пока хотя бы один человек на твоей стороне. А нас уже двое. Она всхлипывает громко-громко, горячие слёзы держать при себе уже нет ни сил, ни смысла. — Даже трое. Наш мелкий тоже не верит в этот бред, — Хван улыбается тепло и большими пальцами стирает влажные дорожки с ее щёк. Раздается стук в дверь, и через мгновение в комнату заглядывает обеспокоенная мордашка Чонина, блондин девушку выпускает из рук. — Мы с Сынмином поменялись комнатами, — поясняет мелкий тихим голосом. — Нуна, не плачь, пожалуйста. Мы найдём способ доказать твою невиновность. Она ему не верит ни капельки, но поддержка сейчас такая нужная и важная, что девушка кивает коротко и благодарит обоих мальчишек. — Давай мы застелем тебе постель и ты попробуешь поспать, хорошо? — Хёнджин дожидается ее согласия и, трепетно целуя ее в лоб, принимается за работу вместе с Чонином.

***

Ночь не подруга и не соратница. Ночь — это вязкая тьма, время поганых мыслей и больных сновидений. Чан давно перестал любить ночь. Ему всегда было проще изводить себя работой, чтобы ото сна оставались сущие крупицы, чтобы организм просто вырубался, только оказываясь в горизонтальном положении. Чан всегда был чересчур эмоциональным и вспыльчивым, всегда принимал все близко к сердцу, переживал из-за каждой мелочи. А с появлением в его душе нежных бутонов таких сладких чувств - все становилось еще хуже. Сейчас же — апогея. Он ощущает себя в наивысшей точке. Он всегда знал, что у цветов бывают шипы. Но никогда не думал, что раниться настолько больно. Его разрывает изнутри. Чан просто не может поверить, что все недолгое счастье оборачивается такими последствиями. Ему уже доводилось переживать предательство, но даже то было не так больно. Не так невыносимо. Он ворочается, на часах поздняя ночь, под ним смятые простыни, в душе — ноющая, колющая и режущая. Хочется вырубится и не чувствовать ничего хотя бы на протяжении нескольких часов. А еще нестерпимо хочется курить. Чан поднимается, бредет в сторону кухни, чтобы выйти на балкон и исполнить желание своего воспаленного сознания. И неважно, что он обещал Чонину больше не притрагиваться к сигаретам. Холодный пол никак не располагает к приятным ассоциациям, но Чану откровенно плевать на забытые тапочки. Балкон встречает ночной прохладой, едким сквозняком, огнями ночного Сеула и запахом тумана с блядской примесью цветочных бутонов. Она не оставляет его ни наяву, ни во сне. Чан закрывает глаза и видит ее нежный образ в своих липких снах. Открывает — сутулая хрупкая фигура, что носом утыкается в острые коленки. Ее тело бьет мелкая дрожь, а у Чана предательски сжимается то, что осталось от разбитого вдребезги сердца. Зачем она тут? Зачем она везде? Крис закуривает. Обхватывает тонкими пальцами фильтр и смотрит неотрывно на ее макушку. Она сжимается еще сильнее — тоже чувствует его присутствие. Вытирает лицо нервным жестом и кидает на него пустой взгляд. Откидывает голову на стену, зарывается в темные волосы аккуратными, мелко дрожащими пальчиками и сжимает почти до боли. Они смотрят друг на друга долгие секунды. — Знаешь, что самое отвратительное во всей этой ситуации? — она спрашивает как будто в пустоту, но заметив его вопросительный взгляд, продолжает. — То, что ты сам решаешь, на чьей стороне оставаться. И любое мое слово теперь для тебя — ложь. — Знаешь, что самое отвратительное во всей этой ситуации? — он задает вопрос, копируя ее тон. — Что же? — То, что несмотря на всю эту дрянь, что ты мне устроила, я все равно продолжаю тебя любить, — Чан усмехается себе под нос. — Твои действия говорят об обратном. — Мои действия? А что насчет твоих? Почему ты не можешь доказать мне свою невиновность? — глаза брюнета темнеют, по крови вновь начинает бежать гнев вперемешку с отчаянием. — Что ты делала на крыше в ту ночь? — он вытаскивает уже вторую по счету сигарету. — Плакала! Я плакала, черт возьми! — она подрывается со своего места, вскакивает на ноги. — Мои подруги уезжали, оставляя меня одну в чужой стране! Мне было больно и страшно! А по ее щекам так и катятся влажные дорожки соленой жидкости. — Доказать?! Да что я должна сделать? Сдохнуть? — она вырывает из его рук ядовитую дрянь и втягивает в свои легкие сизый, удушающий дым. — Слушай внимательно, моя сумка находится в коридоре, правый кармашек, маленькая белая баночка с таблетками. У тебя есть примерно пара минут, чтобы меня спасти. Девушка начинает хрипеть и оседать на пол, глаза мутнеют. — Юль, что с тобой?! — у Чана замирает дыхание, а липкие щупальца страха окутывают сознание. — У меня… аллергия, — она еле выдавливает из себя последние слова, у брюнета холодеют пальцы, он подрывается с места в ту же секунду.