Тайная комната для Гарри

«Что же такое любовь?» — спрашивал себя Гарри. Логично было бы задуматься об этом метафизическом явлении, как минимум, до того, как успеваешь с человеком потрахаться, а как максимум, до того, как успеваешь снять перед ним портки. Конечно, условности или же правила приличия, по мнению парня, были навязаны извне. И все же, Гарри был уверен, что виной его аморального поведения стал не столько он сам, сколько коллективное и крайне похабное бессознательное. Падение нравов на уровне общества отрицать было невозможно, ибо снижение уровня социальной ответственности и утраты интеллектуальной чистоты Гарри мог наблюдать ежесекундно, лишь заглянув в зеркало. Он никогда не боялся посмотреть правде прямо в лицо. Тот день не стал для него исключением. Северус Снейп был незаурядной личностью. Помимо того очевидного дара, которому мужчина посвятил свою жизнь (речь идёт о зельеварении, а не о истязании некрепких умов), он обладал поистине глубокими знаниями в разных сферах. Снейп владел латынью и древнегреческим, спокойно читал Канта в оригинале, знал буквально все и обо всем. А его способность декламировать целые главы из книг наизусть приводила Гарри если не в экстаз, то в состояние, близкое к болезненной гордости. Мальчик знал, что не имеет никакой причины гордиться Северусом, ведь сам он никакого участия в развитии его талантов не принимал. И все же, он гордился. Когда Северус получил звание учителя года, Гарри в толпе студентов едва удержался от крика восторга. «Смотрите на него», — хотел было взреветь от радости Поттер, — «А ведь он меня любит». Это казалось просто невероятно, что такой глубокий человек, как профессор, мог выбрать его. И все же, это было так. И от одной мысли об этом у Гарри невольно спёрло дыхание. Как будто почувствовав его возбуждение, мужчина, внимательно осмотрев толпу беспокойных студентов, наконец, нашёл и его. Внешняя маска спокойствия и безразличия треснула мягкими лучиками морщинок, когда их глаза встретились. Гарри в тот момент ясно увидел себя темно-карими глазами мужчины: затерявшийся среди учеников, маленький и убогий. Как всякий ум, лишенный возможности высоко взлететь, он стремился всеми силами приобщиться к уму, проницательному и властному, могучему и холодному. В этом ли была истинная причина его душевной привязанности, если не сказать хуже, одержимости? Северус всегда понимал, каков Гарри на самом деле. В этом мире ограниченных серых потребителей, готовых схавать что угодно в яркой обёртке, Гарри был товаром под номером один. Ещё бы, помимо красоты, мистер Поттер являл собой сочетание двух других не менее важных в глазах общественности добродетелей: богатства и исключительности. Внимание, которое он к себе привлекал, быстро стало для него привычным. Гарри на всю жизнь запомнил его слова: «Знаете, слава — это ещё не все, мистер Поттер?» Парень не мог, не смел подать вида, что эти слова хоть сколько-нибудь задели его. Может, внутри он и был существом совершенно пустым, но даже самый пустой колодец расшумится, если в него бросить острый камень. Профессор ведь прав. Все кругом интересовались им именно из-за славы, из-за призрачной возможности стать ближе к лучу прожектора, под которым он жарился не первый год. На тысячу таких красавцев, как Поттер, выпадает лишь десять по-настоящему богатых и лишь один, выделенный знаком судьбы. Как удачно вышло, что все три составляющие общественного обожания слились в одном единственном человеке. Проблема была в том, что и сам Гарри не находил в себе ничего интересного. Он был грубым, пошлым и малообразованным. Он почти ни в чем не разбирался. Говорил почти всегда наугад. Если шутил, то шутки его неуклонно черпали свою основу из развратных его мыслей и наблюдений. Да, слава — это не все. С точки зрения товарно-денежных отношений, популярность — товар сомнительного качества и уж совсем непонятного назначения. Стоил он дорого, сохранялся плохо, а служил уж совсем каким-то извращённым целям. Кому в здравом уме может понравиться преследование в общественном туалете при, прости Господи, справлении большой нужды? Разве что копрофилам и людям с заниженной самооценкой. Однако ни от первого, ни от второго Гарри не страдал. Пока ещё. Северус не часто баловал Гарри своим обществом, особенно в последнее время, после их разлада, но когда они бывали вместе, когда Северус уставал от бесконечной обороны своего телесного храма, Гарри удавалось наблюдать поистине захватывающее зрелище. Северус Спейп, снявший с себя почти все обмундирование: от колких ремарок до желания втоптать собеседника в грязь — превращался в кроткого, внимательного и мягкого человека. Когда мужчина действительно этого хотел, он мог заставить кого угодно поверить в исключительность собственной натуры. Рядом с ним окружающие могли почувствовать себя лучше, чище, на голову выше что ли. И Гарри не стал исключением. Наверное, ему бы хотелось, чтобы кто-то сумел заглянуть к нему в душу, чтобы кто-то смог прочувствовать, кто скрывается за всей этой сальной бравадой. Возможно, прояви он чуть больше терпения к людям, такта и участия, то смог бы увидеть в окружающих его нечто большее, чем видел до этого. Он ведь даже никому не давал шанса. Не мог себе позволить ошибиться. Боялся. Как это всё-таки было абсурдно: воевать с сильнейшим тёмным магом столетия и бояться общественного порицания. Рядом с Северусом страх притуплялся. Мужчина был чутким и почти до боли восприимчивым ко всему новому. Он с таким искренним вниманием слушал все то, о чем ему рассказывал Поттер, что у последнего невольно создавалось впечатление, что, может быть, он и не так уж глуп. А когда шутил, разумеется, стараясь сдержать свою громкую и похотливую натуру, мужчина порой так заливисто смеялся, что у самого Гарри почти глаза были на мокром месте от обожания. Если над его шутками может кто-то так искренне смеяться, не означает ли это, что для него и его души ещё не все потеряно? Справедливости ради, нужно заметить, что Гарри отдавал себе отчёт в том, что Северус не идеал. В перерывах между душевными терзаниями, куда их обоих завела деспотичная натура профессора, они вообще переставали поддерживать связь, потому что у мужчины постоянно были не те дни. Сперва Гарри пытался относиться с пониманием, по крайней мере, не сильно злиться на Северуса… Однако, когда в сумме «не те дни» составили месяц, парень неожиданно осознал, что пробиться через эти бесконечные сопливые пиздострадания у него, наверное, не получится. Их отношения и без этого напоминали плоскую кривую: в один день Гарри казалось, что ему все же удалось тронуть лёд, получилось ухватить Северуса за длинный чешуйчатый хвост, однако, в следующую же секунду хвост больно хлестал наотмашь. Гарри Поттер прекрасно понимал, что Снейп в его лице обрёл человека, который едва ли сумеет составить его счастье. Однако, как не был Гарри смел и храбр в вопросах принятия правды, так не был он силён и в принятии верных решений. Возможно, где-то там, на подкорках его сознания, и затаилась мысль, что эти немного нездоровые отношения им стоило бы закончить, но вот упёртое эго напрочь отказывалось воспринимать все, что шло вразрез с царским «хочу и все тут». Но несмотря на все старания, парень все чаще видел лишь чёрный силуэт, идущий далеко впереди. Неделю за неделей переламывая в себе желание догнать, обнять, окончательно растечься жалкой лужицей подле ног его, Гарри все глубже погружался в работу. Это помогало ему забыться… Точнее, на время отстранить мужчину от той части его сознания, что отвечала за мыслительный процесс. Они все реже проводили друг с другом вечера. Когда ты влюблён, весь мир заключается для тебя в одном человеке: его голос, фигура, мимика, манеры — словом, все ложится в основу памятника, который ты воздвигаешь внутри себя. Гарри не стал исключением, величественное строение, созданное им в честь Северуса, заставляло трепетать его лишь от малейшего внутреннего обращения. Воспоминания о его запахе, о больших холодных руках, фантазии о том, как они могли бы лежать вместе, крепко сцепив один другого в крепких объятиях — все в одночасье померкло, и Гарри неожиданно понял, что быть вместе совсем необязательно. Это знание отнюдь не стало для него откровением, и все же оно больно резануло по сердцу. Все, что ему оставалось теперь, это рассматривать напечатанный в еженедельнике школы портрет профессора Снейпа. По его внешнему виду можно было бы заключить, что у него несварение. На некрасивом лице его отражалось такое презрение и вселенская тоска, что неопытный читатель еженедельника с лёгкостью мог понять: происходящее мужчине явно не приносит удовольствия. Однако, Гарри не был неопытным читателем, он знал, что чем хуже было профессору, тем ярче становилось его недовольство, пробиваясь даже через каменные плиты самоконтроля. Глядя на искривлённое лицо, он ликовал. Все верно, пусть страдает. Уеба. Не одному же ему все время мучиться. Когда парень не был занят подготовкой к занятиям и соблазнением своего неуступчивого профессора, Гарри только и делал, что старался незаметно проникнуть в мысли Тёмного Лорда. После захвата чаши Пенелопы Пуффендуй (что является непосредственной заслугой самого профессора Дамблдора), тучи начали сгущаться. А их связь становилась все теснее. Порой он просыпался в холодном поту. Пока его тело засыпало, сознание, незримо связанное с Тёмным Лордом, бодрствовало. Несчастный Том, сохранявший поразительное самообладание для человека, половину души которого почти уничтожили, мысленно перебирал оставшиеся части. Пещера. Башня. Гринготтс. Нагайна. Вместе с ним это импровизированное путешествие по закоулкам души магглоненавистника совершал и сам Поттер. Если вы думаете, что Вам снятся безумные сны, можете успокоиться. По скромному мнению Поттера, дичи, какая снилась Лорду, нужно было ещё поискать. Очень часто ему снились тайники, в которых он хранил осколки собственной души, но вот незадача — одновременно, к тому же, слитые в один странный и очень замысловатый сон. Выглядело это крайне любопытно: в башне Хогвартса находился банк, вокруг туда-сюда сновали гоблины, в центре этого безумия находилась чаша, в которой лениво развалилась Нагайна в пузырьке зелёной пены. Иногда (действительно редко) Том видел Нагайну, когда она была ещё женщиной. Стройная миниатюрная брюнетка не вызывала ни в Гарри, ни в самом Томе никаких эротических вибраций. Однако, когда она становилась змеёй, их сознания невольно сходились во мнении, что она бесподобна. Гибкая. Сильная… И сексуальная. Гарри почти был уверен, что странное увлечение братьями нашими ползучими у них с Тёмным Лордом общее. И все же, копаться в его пугающе холодной голове было странно, тем более странно было находить в ней мысли, так похожие на его собственные. Тёмному Лорду так же, как и ему самому, отчаянно хотелось любви окружающих его людей. И в этом Гарри находил корень их проблемы. Исходные данные у них были почти одинаковыми, конечный результат — тоже. За полное отсутствие страха перед людьми и их мнением Гарри почти его уважал. Этим «почти» можно было подтереться и выбросить. Сколько бы времени Гарри ни проводил внутри чужого сознания, ни разу он не находил достойного объяснения происходящему. Том вершил зло не из-за ненависти или же презрения к окружающим. Нет, его холодный, похожий на часы, разум работал так, как если бы вредительство было самим его зарядом. Ему не нужна была причина, чтобы чинить козни, ведь жизнь его, серая и унылая, была лишена человеческого тепла и участия. Тома никогда не любили, однако он и не страдал от этого, ведь сердцу его было чуждо все людское. Иногда, от делать нечего, Гарри пытался себя представить на его месте. Как бы он поступил, если бы со всех сторон к его несчастной душе тянулись вражеские руки. Наверняка он был бы в ярости, в ужасе, в исступлении. Впрочем, долго свою голову подобными размышлениями не терзал, ведь он, Гарри Поттер, в такую ситуацию бы точно никогда не попал. Во-первых, он наверняка попытался бы построить свою диктатуру на любви, а не страхе и ненависти. Во-вторых, он никогда не стал бы использовать дневничок, диадему и колечко в качестве хранилища для своей драгоценной души. В мире, где каждый норовит взять тебя за задницу не время для гордыни и сантиментов — приходится быть вибратором в магазине вибраторов.

***

– Гарри, мой мальчик, ты готов? — профессор послал за ним именно тогда, когда его отсутствия практически никто уже не мог заметить. Какая граничащая с издевательством предусмотрительность. Гарри в очередной раз приметил подтверждение своей давнишней мысли: профессор берет его с собой не из простого желания приобщить юное дарование к внеклассным мероприятиям. О нет, профессор Дамблдор избрал путь наименьшего трения с общественностью. Кто заподозрит неладное, если хладный труп золотого мальчика кто-нибудь внезапно найдет в пещере или на старых улицах Лондона? Правильно, никто. Ведь все кругом и так знают, что у Темного Лорда есть приспешники буквально везде. Однако, если его труп обнаружат после того, как его заприметят в обществе директора школы, то невольно может всплыть вся подноготная их совместных мероприятий по искоренению зла. Эта неожиданная догадка не вывела Гарри из себя. Не заставила почувствовать себя использованным. Он уже давно чувствовал, что для окружающих он будет ценен ровно до того момента, пока от него есть хоть какой-то прок. Что до директора, то ему вообще наплевать — перед лицом врага и достижения собственных интересов мужчина не остановится ни перед чем. – Да, профессор, — бесчувственно проговорил Поттер, мысли его по-прежнему летали где-то далеко. Происходящее едва ли задевало его. С момента их последнего «дела» прошло ровно две недели, и Гарри знал, что время, которое ему отводит профессор на отдых, уже подходит к концу. – И ты не хочешь спросить, куда мы идем? — с затаенным лукавством, должным заинтриговать парня, прошептал мужчина. – После стольких лет мне уже все равно. Я просто молча иду за Вами. Апатичность мальчика не на шутку встревожила мужчину, который только и нашел в себе такта для натужного смешка. Краем сознания Гарри сразу же ощутил, как к его мыслям тянется чужой пытливый ум, и еще раз поблагодарил судьбу за свою паранойю. В последнее время он страдал от ментального вмешательства со стороны Темного Лорда все чаще. Том и не догадывался о том, как плотно сплетены теперь их сознания, и как Гарри бывает трудно отделить чувства и мысли Темного Лорда от его собственных. Поттер все чаще вскакивал ночью от приступов ужасных, похожих на острое жало, кошмаров. Он едва понимал, что происходит — так истощен был его нежный, мальчишечий разум. Приобретение амулета, усиливающего его окклюментивные способности, стало лишь делом нескольких часов. Гарри всегда был скор на расправу, особенно с тем, что причиняет ему неудобства. Наткнувшись на внушительную преграду на пути к разуму Поттера, профессор лишь недовольно сдвинул брови. Не знать, что творится в смутной душе подростка, почти полностью вышедшего из-под его контроля, казалось в этих обстоятельствах почти преступлением против всего магического сообщества. Альбус всегда любил контролировать ситуацию. Он считал, что делать все самому куда проще — нет ненужных сомнений и страхов. Но теперь он впервые за тридцать лет почувствовал, как метлу выбивают у него из-под ног. Мужчина, мягко положив ему на плечо руку, улыбнулся, другой рукой он указал Гарри проход между двумя колоннами. Выручай-комната. Гарри, молча кивнув, автоматически вытащил палочку из крепления и двинулся к двери. – Здесь есть что-нибудь действительно ценное? — голос, такой далекий и чужой, прозвучал так тихо, что профессор сперва подумал, что не расслышал. Парню пришлось повторить еще раз. Едва ли он осознавал всю трепетность момента. Гарри Поттер наносит удар по Темному Лорду, отсекая еще одну важную часть от изрезанной и перекроенной души. Обратившись внутренним взором к Тому, он почувствовал волнение чужого холодного разума. Гарри понимал, что должен испытывать волнение, страх, благоговение перед историческим значением этого момента. И все же, у него складывалось ощущение, что это все его вообще нисколько не касается. Как если бы настоящий Гарри Поттер гулял где-то неподалеку, а он — лишь жалкий, никому ненужный двойник, временно исполняющий обязанности главного действующего лица. – Ничего, кроме того, о чем мы с тобой уже говорили. Справишься? – Я могу уничтожить его на месте? – А у тебя есть для этого орудие? Гарри ничего не ответил. Двери выручай-комнаты открылись перед ним сами по себе, с противным скрипом проржавевших петель. Лишь войдя внутрь, Гарри понял, что комната стала именно тем, что ему необходимо. От облегчения он даже выдохнул. С магическими пространствами всегда так — никогда нельзя быть на сто процентов уверенным в том, куда попадешь, даже при условии соблюдения правил пользования. Так, однажды в годы бурного пубертата, когда парень трусы умел стягивать только с себя, он частенько искал место, где сможет уединиться и «выпустить пар». В первые несколько раз выручай-комната преподносила ему подарок в виде пространства, целиком и полностью заставленного графинами с ледяной водой. После, когда он немного осмелел и решил уточнить свой запрос, комната выдала ему место, которое под самый потолок полнили лысые голые механические куклы. Стоит ли говорить, что в тот вечер «лысого» ему так и не удалось «погонять»? Использовав заклинание обнаружения жизни и убедившись, что в комнате никого, кроме его самого, нет, Гарри решил не тянуть и сразу же приступить к осуществлению своего плана. Комната, забитая всевозможными вещами, больше походила на свалку. Парень, чувства которого пребывали в состоянии какой-то полудремы, внезапно осознал, что ему будет жаль всех этих вещей. Как если бы груды всеми забытого хлама таили в себе саму суть Хогвартса, которую теперь волею судеб Гарри надо сровнять с землей. Конечно, был и другой выход. В подобных ситуациях альтернатива всегда присутствует. Можно было бы все медленно и неспешно прочесать, груду за грудой, вещь за вещью. На это могли уйти дни, если не недели. Однако он мог бы все это сделать… Если бы действительно захотел. Парадокс заключался в том, что Поттер, несмотря на прилив ностальгии, хотел только одного — покоя, умиротворения при слиянии с бесконечно вечным. Хотелось простого человеческого сна, тепла, общения… Что там еще есть у обычных людей без проблем вселенского масштаба за плечами? Когда его палочка начала изрыгать адское пламя, сознание его по-прежнему оставалось холодным и четким, как хорошо смазанная гильотина. Этому заклинанию его никто не учил, он нашел его сам. Забрести в запретную секцию библиотеки показалось ему не просто отличной идеей, а, черт побери, идеей на миллион очков. Там он и нашел небольшой, но довольно содержательный томик, посвященный заклинаниям воспламенения. Казалось бы, зачем подобную книгу прятать от любопытных глаз, ведь огненным чарам школа учит на первом и втором году обучения? Но школа никогда не учила ТАКИМ чарам. У профессора Дамблдора возникли бы серьезные затруднения, прознай кто-нибудь в Министерстве образования, что студенты Хогвартса одним заклинанием способны выжечь целую деревню. Рассекая воздух палочкой, Гарри с удовольствием ощутил, как древко под его пальцами нагревается, выпуская яркие, похожие на расплавленное золото, языки пламени. Внутри было темно, и огненные лучи загорелись в плотном темном бархате пространства, как звезды, разгоняя многолетние мрак и сырость. Как и все мальчики, Гарри уже имел дело с огнем. Когда он был совсем маленьким, он частенько убегал из дому, чтобы на свалке найти и поджечь карбид. В тот момент, еще ничего о себе не зная, он чувствовал себя могущественным волшебником. Что же говорить теперь, когда его палочка исторгает ручьи адского пламени? Он ведь до этого и не знал, что огонь способен на такую сокрушительную мощь, что охваченные магическим пламенем вещи плавятся буквально за секунды. Было что-то удивительно завораживающее в том, как все становится прахом. Жечь было наслаждением. Какую-то особую радость Гарри испытал, когда груду за грудой огонь уничтожал все ненужное. Сердце его радостно вторило сердцу пламени, своим треском извещающим о том, что скоро все будет кончено. Через двадцать минут, когда дверь выручай-комнаты вновь отворилась, Гарри нашел профессора на том же месте, на котором оставил. Он нисколько не удивился, даже бровью не повел, мертвенно-бледное лицо не раскраснелось ни от жара пламени, ни от стыда от сделанного. Наверняка, посылая его на это задание, профессор и помыслить не мог, как Гарри возьмется за его осуществление. Краем глаза отметив, как по морщинистому лицу невольно расползается ужас, парень почти ласково улыбнулся. – Хорошо горит, — тихо проговорил Гарри, вставая рядом с профессором и заворожено глядя на то, как яростные ярко-оранжевые языки дюйм за дюймом поглощают все пространство хранилища, пока наконец комната не стала похожа на портал в ад: разглядеть что-то, кроме огня, стало невозможно. О, огонь — вечное движение. Вечный неутомимый голод, уничтожающий и причину, и следствие.

***

Вернувшись после вылазки, парень, едва помня себя от усталости, скинул с себя ботинки и сразу же улегся на не разобранную постель. От него до тошноты несло дымом, густой ворох волос сильно опалило адским пламенем. Опустив тяжелую, словно набитую острыми гвоздями, голову на подушку, Гарри поморщился. Что-то под ним хрустнуло, мокрые от влаги осколки больно впились в кожу. Проведя рукой по затылку, парень увидел, что пальцы его покрыты жидкостью ярко-оранжевого цвета, смешанной с кровью. – И какая мразь додумалась положить стекло на подушку! — злобно проворчал он, резко поднимаясь, отчего у него перед глазами выступили блестящие точки. Осмотрев кровать, он выругался еще раз. Чтобы не заметить красный сверток на белой подушке надо было или очень постараться, или просто быть Гарри Поттером. Аккуратно собрав все осколки, попутно изранив еще и руки, Гарри неожиданно замер. Посреди лужи, растекшейся от разбитого пузырька, виднелась небольшая аккуратно сложенная в несколько раз записка. Его внутренности сжались в плотный липкий комок. На небольшом клочке бумаги аккуратным почерком было написано следующее: «Приведи себя в порядок и приходи». В общем-то сомнений в том, кто написал, у Гарри не было никаких, и всё-таки он дернулся как от удара. Казалось бы, чего тут удивительного? Ну, захотел он увидеться. Ну, прислал записку и зелье. Так что в этом такого? Впервые за последнее время Гарри действительно разнервничался. Руки у него задрожали. Он был уверен, что когда Северус позовет его, он будет готов к этому. Что все внутри уже отгорит. Что он спокойно сможет посмотреть профессору в лицо и сказать, что тот ему не пара. Реальность в своей прозаичной жестокости в очередной раз макнула Гарри красивым личиком в свои же зловонные кущи. Он не удивился. В другое время, будь он занят другими делами, он бы счел эту картину романтичной. Все в ней наводило на мысль, что двум сердцам, разделенным обстоятельствами, суждено воссоединиться. Получилось бы у Северуса тогда открыть свое сердце? Смогли бы они поговорить с полной свободой и откровенностью, перестав мучить друг друга едкими домыслами и губительным недопониманием? На несколько мгновений он всё-таки задумался. Встретиться в неформальной обстановке хотелось, сильно. Но их встреча, их короткое воссоединение ни на что не повлияет. Гарри продолжат бросать на передовую, а Северус по-прежнему будет плясать под дудку директора. Если это понимал парень, то, стало быть, понимал и Северус, из чего следует вопрос: о чем он, черт побери, вообще думает? Сон сняло как рукой. Ворочаясь из стороны в сторону, Гарри битые двадцать минут пытался успокоить растревоженный ум, но навязчивые мысли продолжали лезть в его усталую голову, пока, наконец, не уничтожили остатки мутного сна, в которые парень так рассчитывал погрузиться. Аккуратно, чтобы никого в очередной раз не потревожить, Гарри нацепил сразу две мантии, с начесом — под низ, а мантию-невидимку — поверху, и выскочил из комнаты. Гарри не очень спешил, он хотел совершить расслабленную прогулку на сон грядущий, и никто не мог его побеспокоить, даже если бы сильно захотел. Как он мог безошибочно судить, дела его были темнее самой грозовой тучи, ведь даже старина Филч перестал за ним охотиться… Что это, если не предвестник его скорой кончины? Дамблдор так носился с ним, так старался облегчить его ношу, которую сам же на него и взвалил, что и более невнимательный подросток уже давно заметил бы неладное. Глубоко задумавшись, Гарри и сам не заметил, как это зашел в темный влажный коридор, весь облепленный паутиной. Он уже бывал здесь ранее и довольно часто, однако в свете последних событий, отнимающих практически все его силы и время, дорога была позабыта. И как это обычно с ним случалось, только попав в место столь тихое, что он мог услышать шевеление собственных мыслей, и столь всеми покинутое, он смог расслабиться. Гарри скинул с себя мантию-невидимку и вдохнул полной грудью. Это был чудесный запах старости, сырости и пыли. Аккуратно пробираясь через узенький коридор, парень наконец-то увидел маленькую, сделанную словно под эльфов, дверку. Любой замок, тем более, такой как Хогвартс, имеет свои тайны. В школе чародейства и волшебства, помимо забытых, волшебных и откровенно опасных комнат, был еще один маленький секрет. У любого помещения в школе был не один вход. Это может показаться странным, ведь как может быть так, что входя в комнату через одну дверь, выйти ты можешь совершенно в другом месте, ведь изначальный вход переместился или, в худшем случае, исчез совсем. Рассеянное лунное сияние, льющееся из огромного витражного окна, было единственным источником света в темном, похожем на келью, помещении. Как Гарри узнал из старых чертежей, здесь раньше располагался читальный зал для преподавателей, однако при реконструкции и расширении школы было принято решение, что это помещение с единственным окном не годится ни на что, кроме того, чтобы служить хранилищем для швабр. Аргус Филч, который на дух не переносил Ирму Пинс с ее книгами и с ее напыщенным снисходительным видом, сперва перетащил весь инвентарь в другое крыло, а потом и вовсе заколотил вход в комнату. Так и вышло, что о старой читальне все позабыли на долгие годы. Гарри очень дорожил своим открытием… Настолько, что даже не приводил сюда девушек, чтобы предаться любовным утехам. Это было его секретное место для души и размышлений. О его пристанище знали немногие, с кем он имел обыкновение делиться секретами замка, о которых сам узнавал по чистой случайности. Аккуратно сложив мантию в несколько слоев, чтобы не отморозить яички, Гарри уселся напротив окна. Как это часто бывает, стоит зайти в эту тихую пыльную комнату, мысли, беспорядочные и сумбурные, начинают успокаиваться, а вместе с ними и сам Поттер. Эта внезапная вспышка, почти выведшая его из состояния блаженного безразличия, показала, что все это ничего не стоит. К черту любовь. Ну, разденет его Северус, ну, ляжет он. А дальше то что? Северус редко позволял себе проявлять чувства, тем более, оставлять улики у всех на виду. Зачем же было так рисковать в этот раз? Зачем дарить ему эту идиотскую надежду, если в конечном итоге глупые принципы одолеют разумное желание? Ну, придет он. Ну, поцелуются они разок-другой. А дальше-то что? Долгий и занудный разговор о том, что «ты хороший, я плохой и нам ничего нельзя»? Гарри в очередной раз почувствует себя растлителем престарелых? Нетушки, этого не будет! Не снова! Больше Северус его к себе не заманит. Однако, несмотря на свое ярое стремление разозлиться на профессора, злости в себе Гарри никак не мог отыскать. Эта жалкая попытка мужчины скрасить свою жизнь, ставшую такой унылой в его, Гарри, отсутствие, вызвала у Поттера лишь жалость и новый приступ меланхоличного оцепенения. Какая теперь разница, чего он там хочет… Эта нелепая, какая-то совсем юношеская проделка со стороны профессора показала Гарри лишь то, что их время подошло к концу. Да и было ли оно вообще? Всего какой-то год тому назад парень мог без всяких сожалений бросить к ногам Северуса и душу свою, и все свои силы. Теперь же, когда до решительного шага оставались считанные недели, он лишь сожалел, что в свое время не успел сделать того единственного, что так жаждало его пылкое юношеское сердце. – Здесь свободно? — пробасил знакомый голос. То ли Гарри слишком глубоко ушел в собственные мысли, то ли у Рона Уизли за время их размолвки отвалились старые ноги и выросли новые с кошачьими мягкими подушечками — однако шагов парень не услышал. Лишь титаническими усилиями он заставил не вздрогнуть свою обмершую от неожиданности тушку. В руках Рон что-то держал. Гарри, как можно более ненавязчиво старался разглядеть загадочный предмет, однако, как оказалось, подслеповатые глаза в темноте — плохой союзник. Проследив за настороженным взглядом Поттера, всего автоматически подобравшегося, Рон, выставив руки вперед, продемонстрировал две бутылки. Быстрым нервным движением он откусил с одной бутылки пробку. Раздался характерное мелодичное «пшшшш». Протягивая Гарри запотевшую, с каплями конденсата, бутылку «Пэйл–Эля», Рон приветливо улыбнулся. Как в былые времена, когда они выбирались только вдвоем. Развлечение только для них: они оба презирали ту сладкую бурду, которую в Хогсмиде называли «пивом». То ли дело кудряшка Сью в косом переулке — видит Мерлин, она делала фантастический огненный эль. Обжигающий терпкостью и горечью пищевод он походил на немного подгулявший «Хейнекен». Гарри вспоминал их разгулы с щемящей болью, отозвавшейся во всем теле. – Где раздобыл? — натянув на лицо дежурную улыбку, Поттер старался говорить спокойно. Он не хотел вспоминать, не хотел думать. Более того, он не хотел ни о чем жалеть. – А ты догадайся? — ловко открыв и свою бутылку, Рон сделал жадный глоток, в его голубых глазах плескалось озорное веселье. Против воли Гарри тоже улыбнулся. Мистер Уизли по-прежнему прятал от жены свою коллекцию маггловского алкоголя. Признаться, он не собирался разыгрывать из себя обиженное достоинство или попранную гордость — не до того было. Но и сам тот факт, что они так просто общаются, — удивлял его. – Что с тобой? — на безоблачном лице лежала тень, а между густых рыжих бровей — морщинка. – Не знаю, Гарри, — на выдохе произнес парень, — просто я чувствую, что время пришло. А ты разве нет? Гарри не чувствовал ничего. Эти бесконечные вылазки за крестражами и задницей Северуса сделали свое дело — он окончательно потерял всякий вкус к жизни. За пределами школы его ждал небезопасный, явно враждебно настроенный против него мир; а внутри единственная отрада отказывалась подарить утешение… Дело же было не в сексе, точнее говоря, не только в нем. – Я ведь всегда тебе завидовал, — басоватый голос нисколько не выдавал волнения, в отличии от немного подрагивающих рук, — Ты богат, популярен… и бог ведь знает, какой еще. Человек–швейцарский нож. Но дело не в этом. Не знаю, как объяснить, но ты всегда был больше, чем каждый из нас. Я так злился на тебя. А еще больше на себя. Да и вообще, на всех. На Гермиону, которая больше подходит тебе, а не мне. На семью за то, что они тебя так любят — того и глядишь, усыновят. Я злился даже на то, что ты это как будто не ценишь. Мол, есть и есть, побоку… Гарри сделал невесомый глоток, не из желания выпить, скорее, из-за потребности чем-то заполнить образовавшуюся в диалоге паузу. Они с Роном никогда не вели задушевных бесед. Оба считали себя выше этого. Мужчины ведь ничего на самом деле чувствовать не могут — они рождены для другого. Для достижения великих целей, для защиты слабых, для преодоления немощи, для того, чтобы, в конечном счете, чесать свои сделанные из металла яйца. Та скупая влага, которую иногда исторгают их глаза, – это пот! – Ты не подумай, я знаю, что ты нормальный, ну, в смысле не гандон, — на последнем слове Рон намеренно изобразил французский акцент, — дело во мне. Я так долго был в твоей тени. Так долго тебя ставили мне в пример, что я… я не собираюсь оправдываться. Черт. Гарри хотел бы сказать, что за одну только возможность иметь такую семью, как у него, он бы отдал и кругленькую сумму в банке, и славу национального достояния, и свою мнимую популярность у девушек, и милую мордашку с упругим задом. Но что говорить, если Рон это и без него прекрасно знал. На краю подсознания, там, куда Поттер издревле отправлял неугодные ему мысли, задребезжал стыд. Он смутно ощущал, что не должен завидовать Рону, не должен хотеть, чтобы миссис и мистер Уизли были его родителями. Но он хотел. Потому ли, что не мог знать, как сложилась бы их жизнь, выживи Лили и Джеймс Поттер? Подрастая, он так и не утратил остатки воспоминаний о родителях. Ведь невозможно утратить то, чего у тебя никогда не было. Он не мог знать, как все могло бы быть с людьми, которых уже давно не было в живых, но видел, как было бы с теми, кто его уже любил. Не как сына, но с достаточной нежностью, чтобы парень сумел почувствовать привкус счастья на языке. У этого счастья было множество оттенков: оно ощущалось привкусом пирогов с ревенем, домашних шумных посиделок, интимной игрой в шахматы с отцом семейства, безобидных, а порой и очень обидных, подтруниваний близнецов, нежной, до щемящего чувства в груди, заботой малютки-сестры. – Ты простишь меня? — в той простоте и беспомощной открытости, с которой он просил прощение, парень узнавал прежнего Уизли. Не разъяренного киборга-убийцу, а Рона, который во всем был верным товарищем. Как все же непредсказуема жизнь: их не смогли развести ни смерть, ни страх, ни даже девушки, но вот глупость в виде внезапно изменившихся предпочтений — смогла. В подобной ситуации Герми завернула бы что-то занудное и умное о мужестве при использовании собственного ума, однако Гарри и так видел, что Рон отлично со всем справился. – Уже забыто, — протянув Рону руку, Гарри улыбнулся. Улыбка стала еще шире, когда он почувствовал влажное ответное прикосновение, — А ты все неплохо понимаешь, да? – Я вообще хороший специалист по прошлому. Настоящее вот только не поддается понимаю, вообще. Я думал, что ты меня пошлешь, — на выдохе произнес парень. – Неужели? — совсем развеселившись спросил Поттер, вальяжно пихая плечом снова–друга, — и каков был запасной вариант? – Я мог предложить свою девственную задницу в качестве извинений, — прозвучало это вполне невинно, как бы между делом. Мол, я тут недавно смотрел по кабельному квидич — игра была просто пушка–динамит, кстати, если хочешь, можешь мне засадить. Для бывшего гомофоба это было не просто смело, это было пиздец как смело. – Лучше влагалища только очко товарища? – Я ведь теперь Коллина трахаю, слышал? Даже в этом ты умудрился меня обскакать, — Гарри в очередной раз за вечер удивленно вскинул брови. Но промолчал. Он мог бы спросить о Гермионе, о том, как все закончилось. Но это было неважно: он всегда знал, что долго их отношения не протянут, слишком уж разными они были. К тому же, насколько это его дело? В нем боролись противоречивые чувства: с одной стороны, он недоумевал, как это Рон быстро осознал свою гомосексуальность, с другой стороны, он искренне ошеломился, осознав, что даже Коллина Криви имеют, а вот его, Гарри Поттера, — нет. Дело, конечно, было не во внешней привлекательности — Гарри прекрасно видел, каким долгим, уязвленным взглядом его окидывает Снейп, прежде чем на его лице проступает маска холодного равнодушия. Конечно, мужчина его хотел. Наверное, даже любил. Гарри не мог найти другого объяснения, почему он так старательно раз за разом от него отказывается. Будь все иначе, да, будь все иначе — Северус уже давно трахнул бы его и выбросил на помойку. Здесь были замешаны глубокие экзистенциальные кризисы, которые самому Гарри, существу в высшем отношении неглубокому, понятны не были. Однако, зная о любви мужчины к тому же Канту, Гарри без труда мог представить, что он там себе напридумывал о соединенных парах, обязательно должных образовать общую моральную личность. Гарри не переставал удивляться тому, куда их завел Северус. Парень отдавал себе отчет в том, что был безумно влюблен. Однако это не очень–то беспокоило его в смысле близкого или далекого будущего, ведь жить долго Гарри явно не собирался. Это накладывало своеобразные корректировки в план, которые Северус, очевидно, наметил в траектории развития их отношений. Оси Y в планах явно не было. Это Гарри понял довольно быстро. Оставалось только понять, в чем настоящая причина столь невыносимого упорства: банальное нежелание уступать соблазну и развращать его дальше или же не менее прозаичное желание избавиться. Парень и сам себе удивлялся. Отчего этот человек делает его таким несчастным? Отчего он позволяет ему это, почему терпит? Почему не уйдет? Северус не был ему ровней. Как и все действительно красивые люди, Гарри осознавал, что Снейп в плане внешности — сплошная посредственность. Несмотря на совершенно раскисшие от пылких чувств мозги, он не переставал сравнивать: ⁃ У Рона была просто завораживающая фигура: могучие, созданные для тяжелого труда, ручищи и красиво развернутые плечи — Северус же был костлявым, пусть и довольно сильным и жилистым, но все равно сложенным едва ли пропорционально; ⁃ У Гермионы были прекрасные шелковистые волосы, каких он не видел ни у кого из своего многочисленного окружения — казалось кощунством ставить их в одно предложение с жесткими, словно облитыми маслом, волосами профессора; ⁃ У Малфоев, будь они оба неладны, изящно было практически все (от высокомерно задранного аккуратного носика до вычищенных до блеска ногтей) — и говорить нечего. Каждый раз сравнивая кого-то с Северусом, он склонялся не в сторону последнего. И каждый раз надеялся, что чувство, которое всегда затапливало его, стоило только темным омутам глаз тепло на него взглянуть, исчезнет. Но нет. Черные глаза смотрели на него с немым вопросом, на который Гарри, очевидно, не мог найти ответ. – Коллина я не трахал, — как бы между делом заметил Гарри, которого этот чисто «пацанский» диалог должен был бы развеселить, но не развеселил, — хотя я вам парни даже завидую. – А ты со старцем разве не? — Рон цокнул и качнул большим пальцем, как бы обозначая половой акт. Повисло неловкое молчание. Гарри хотел было пошутить, что у настоящего самурая нет цели, только путь и катана в руке. Но не стал — восторжествовавший мир все еще можно было легко разрушить. Каждый думал о своём: Гарри — о том, как ему неловко, Рон — о том, как здорово было бы сейчас заточить курочку гриль. – Слушай, а ты не хочешь того, этого самого? — Гарри старался говорить безразлично, мол, это у них все по фану. Рон безразлично повел плечами. Он прекрасно осознавал, что с Коллином у них отношения не взаправду, что это отношения на несколько месяцев — не более. Так какая разница, когда пускать все по большой пиз*е. Надо отдать должное, но Рон целоваться умел. Это Гарри с высоты своего опыта отметил сразу. Мистер Уизли работал профессионально, в технике лисички. Аккуратно, как бы проверяя, Рон навис над мистером Поттером, у которого буквально яйца закатились в кроссовки от предвкушения. Впрочем, на этом все дело и закончилось, когда мягкие, чувственные губы Рона Уизли аккуратно коснулись уголка его рта, сердце, на секунду забывшее о необходимости качать кровь, успокоилось. Собственно, как и сам Гарри. Даже когда Рон, ласково и совершенно беззубо, приник к его губам, Гарри едва ли нашел в себе силы, чтобы ответить. На вкус он был как пиво. Горький, с небольшой кислинкой на корне языка. Сносно, но не более. – Кошмарно, — отстраняясь, проговорил Рон, жадно пригубив пиво, словно в попытке смыть поцелуй. Что было хуже: его поцелуй или же он сам — Гарри не знал. – Теперь ты понимаешь, почему он не хочет меня трахать? — Гарри чувствовал, как на глазах у него наворачиваются слезы. В самом деле, Мерлин, что же это за странное чувство? Что же с ним не так? Чего ему не хватает? И откуда эта пустота? Эта ностальгия? Это тревожное чувство, словно он любил того, кто в нем по-настоящему никогда не нуждался, кто никогда не был ему хоть сколько-нибудь рад. Почему его жизнь должна быть настолько сложной? Как же так вышло, что, пока остальные подростки пожинают плоды своей беззаботной юности, он вынужден заниматься вот этим откровенным шлаком? Думать о Северусе сейчас было на удивление неприятно. Возможно, из–за того, что Поттер, несмотря на все попытки этого не делать, скучал по нему. Скучал по множеству вещей. По тем крохотным нитям, которые составляли его неровную и такую колючую личность. По его глазам: издали они казались почти обсидианово-черными блестящими осколками неживой каменной породы, но при более внимательном рассмотрении оказавшиеся лишь темно-карими с чуть заметным оранжевым кантом вокруг зрачка. В те недолгие минуты, когда Северус бывал в настроении и изволил на него смотреть, он не видел в его взгляде ничего, кроме глубокой, явно недоброй задумчивости. По его злому языку. Который, кстати, при более пристальном рассмотрении оказался таким же, как и у всех остальных людей. По его изящным ладоням с длинными по-настоящему красивыми пальцами. Гарри навсегда запомнил, когда впервые обратил на них свое внимание. В тот вечер он разгадал одну маленькую хитрость. Несправедливо будет сказать, что мужчина всегда избегал его присутствия рядом. Гарри понял, что если не переступать известную черту, то от холодного, как ледышка, Северуса можно даже чего-то добиться. Поздними вечерами, когда он готовился ко сну, сидя в кровати с очередной заумной книгой, можно было тихонько подойти к нему и примоститься рядом. Мужчина машинально поднимал руку и гладил его по голове, автоматически принимаясь распутывать длинными пальцами гнездо из волос. Наверняка он даже не отдавал себе отчета в том, что делает. В том, что эта непроизвольная ласка вызывает такой взрыв восторга и умиротворения, он тоже не имел никакого представления, в противном случае — он наверняка бы все это прекратил. – Я думаю, вы оба идиоты, — выпуская в воздух столб пара, проговорил Рон, — развели сопли, когда эта задница уже почти у всех у нас на лице. Гарри хотел было спросить, с каких это пор Рон стал таким сознательным, но передумал. Хорошенько поразмыслив над его словами, парень вдруг понял, что друг его совершенно прав. Ничего он не хотел сейчас сильнее, чем крепкой сигаретки и не менее крепкого члена — после этого он мог бы умереть спокойно. Как полагалось мужчине.