You Raise Me Up

У Хосока гниет где-то внутри, под ребрами, в том месте, что другие зовут душой. Тянет невыносимо — не живое, не настоящее, но болит так, что сдохнуть хочется. Когда-то было иначе, но Хосок уже не помнит, каково это — без агонии, без гнили, без желания пустить себе пулю в висок. Когда-то у него была причина вставать по утрам, улыбаться, делать что-то. Когда-то у него была причина жить. А сейчас у Хосока дата в календаре, обведенная черным маркером, засохшие цветы на подоконнике и измятые фотографии. Видео на повторе и заслушанные до боли в ушах сообщения на автоответчике. У Хосока дыра там, где у других сердце. У него отпечатанная на сетчатке улыбка и нежное «хён» во снах. У него: «Хватит хоронить себя, семь лет уже прошло», — от друзей и «прости меня» из воспоминаний. У него причина жить смотрит с экрана телефона, щурит темные глаза и ухмыляется в камеру. Хосок шепчет в полузабытье «не могу без тебя», съезжая на холодный мраморный пол. Подтягивает колени к груди и утыкается в них лицом, воя от отчаяния. У Хосока Чонгук, которого нет и больше никогда не будет. А у Чонгука маленькое окошко в колумбарии и отпечатки хосоковых рук на стекле, букет тигровых лилий на полке и отражение слез на гладком боку.