Тихий остров

             Закурили.       Вадим вытащил хлеб и сыр.       Предусмотрительно съели только половину.       Закурили.       Вдруг послышался шум.       По направлению от города медленно и как-то натужно, с лязганием двигалась гружёная баржа. Арсен и Вадим, не сговариваясь, побежали к берегу, чтобы орать и махать руками, как робинзоны, увидевшие реальную надежду на спасение. На палубе баржи стоял человек. Он их увидел и помахал в ответ. Отлично…       — Нихрена он не услышал.       — Может, поджечь что-нибудь, чтобы из города заметили?       — Это надо пожар устроить, а не костёр развести. Нас с острова сразу в СИЗО.       — Бляха, дождь начинается. — Вадим посмотрел с тоской на небо. — Надо под крышу, говорил же, зря куртку оставил в лодке.       Арсен не ответил, развернулся и действительно пошёл внутрь раскуроченного ресторана.       — Давай его ещё упрекай, — сказал себе под нос Вадим и стукнул себя по лбу. — Лодку-то ты привязывал, блядство…       Вадим вытащил ещё одну сигарету, подумал, что надо бы их экономить. Но всё равно закурил. Несмотря на то что дождь усиливался, побрёл к гнилой предательнице-пристани. В воде лодки не видно, Арсен прав, «мы бы заметили утопленницу сразу…» Возникла мысль, что надо будет ещё урон по потерянной моторке возмещать. Её наверняка унесло по течению, а это не в сторону города. Там есть ещё какой-то док, рыбохозяйство. Может, перехватят. Найдут телефон Арсена, будут звонить, выяснят… Да, но сегодня суббота, и только они, придурки, на работу вышли, приличные люди дома сидят… Вдруг Вадим услышал характерный стук кувалды… «Он решил зондировать? Вот ненормальный!»       Пришлось идти в ресторан. Арсен делал ещё один замер на ИДС. Аппарат потрескивал, записывая пробег волны звука… Вадим взял батарею, нагревшуюся от работы, просмотрел маленькие буковки параметров.       — Я уже думал об этом, — остановил его Арсен, шмыгнув носом. — Не получится зарядить твой телефон — во-первых, без ножа мы не зачистим контакты, во-вторых, тут двадцать вольт, сожжём его к чертям. Выберемся как-нибудь, не ссы…       — А я и не ссу.       — М-м-м… — И он ухмыльнулся! Он ухмыльнулся? Что он имеет в виду? Что за улыбочка? Какого хрена он ухмыляется? Вадима вдруг разобрало, накатила злость и отчаяние. Злость от того, что этот пидарас его вытащил в субботний день вкалывать, а отчаяние от того, что именно он виноват в потере лодки.       — С чего я должен ссать? — выпалил он, и даже сжал кулаки, и даже враждебно дёрнул губой, и даже сделал некое движение нападательное.       Арсен спокойно посмотрел на него снизу вверх:       — Потому что ты ссышь с самого начала. Как только меня увидел, так и ссышь.       И что-то ухнуло в груди: вся агрессия и злоба резко растаяли, кулаки разжались, он отшатнулся. Вадим стоял, беспомощно открыв рот и выпучив глаза. Как будто ему дали под дых. Арсен отвернулся и стал выключать ИДС.       Так ничего и не ответив, Вадим отступил. Медленно пересёк бывший «зал», оказался в бывшей кухне, и ещё дальше, в бывшей кладовке, и в следующей… Он сел на корточки и прижался спиной к холодной стене. «То есть он узнал… С самого начала. А по мне определил, что ссу… А разве не так? Ты, Каурый, взмок от страха! Ночь не спал! И ещё эти идиотские вопросы в машине ему задавал. Пропади всё пропадом!»       Просидел так минут десять, не меньше. Услышал шаги. Арсен появился в проёме.       — Дождь разошёлся, — сказал он совершенно будничным тоном. — Смотри-ка, это спуск в подвал? Крышка вроде как расчищенная.       Действительно, ближе к выходу на цементном полу выделялась створка, явно скрывающая спуск. Они в этом помещеньице не работали, поэтому не обнаружили явные следы сохранившейся цивилизации. Ведь все двери, ставни, закрывашки были выломаны, а тут вполне себе целая и даже с ручкой. Арсен подошёл к крышке и дёрнул её вверх. Та легко поддалась. Заглянули внутрь: темно и тихо, вниз вела крепкая лестница.       — Водой не пахнет. Посмотрю, что там… — заявил Вадим.       Он осторожно, нащупывая ступени, стал спускаться. Исчез. Послышался сдавленный мат, что-то брякнуло. Шуршание. Щёлканье зажигалки, и из лаза засочился неровный свет. Вадим показался со дна подвала, в руках он держал горящую свечу, задрал лицо и крикнул:       — Спускайся, тут апартаменты целые.       Внизу обыкновенный подвал с необработанными стенами и с сохранившимися полками. На одной чудесный натюрморт в зэковском стиле: связка свечек, обломок ножа, чёрный от копоти чайник, банка тушёнки, банка сгущёнки, пакетики с кофе, металлический стакан, похожий на крышку от термоса, наполовину распотрошённый блистер с таблетками седальгина и пустая баночка из-под…       — А-ми-триптилин, — прочитал Арсен. — Это типа антидепрессант.       — Смотри, остатки хлеба в фабричной плёнке, — Вадим взял заплесневелый комок, — так, неделю назад куплено…       Около стены топчан с аккуратно сложенным одеялом. Там же несколько газет, пустая пачка из-под сигарет Vogue и шапочка. Женский беретик, на котором пристёгнута кокетливая брошка-зайчик с жемчужным пузиком.       — Странно, что за приют?       — Тут женщина какая-то скрывалась?       — Не похоже, чтобы тут кого-то удерживали силой… — рассуждал Арсен.       — Так или иначе нам это очень кстати, если придётся ждать помощи, — добавил Вадим. — Даже кофе можно выпить, только воды надо поднабрать… У меня в бутылке мало.       — От кофе я бы не отказался, даже от этого мерзко-растворимого…       Вадим оттягивал время. Он отправился сначала за водой, потом за дровишками. Опять увидел судно, опять орал, но там даже приветливого человека не нашлось, чтобы помахал в ответ. Соорудил очаг на месте старого костровища под крышей, отодвинул унитаз. Арсен занимался георадаром, настроил его на грунт под проблемной сваей. Что-то у него там не получалось, он тихо ругался. В конце концов плюнул и провозгласил:       — Не работается что-то!       — Ещё бы, — буркнул Вадим. — Сейчас вода закипит. Может, тебе одеяло взять, а то замёрзнешь без куртки.       — Это дело! — Арсен ушёл в подземную комнатку и вернулся закутанный в серое одеяло и с открытой банкой сгущёнки. — Жируем! Спасибо доброму человеку, что такой схрон оставил.       В булькающий водой чайник они высыпали три пакетика кофе (слава Спасителю, что без сливок!) и налили жижу в металлический стакан.       — Пей сначала ты, — распорядился Вадим. — Сгущу можно на булку налить…       — По очереди можем глотать, я медосмотр недавно прошёл, не заразный. — Арсен поставил стакан на «кирпич-стол» и подтащил ближе к собрату по несчастью и по кофе ящик, на котором сидел.       Вадим понял, что сейчас самое время:       — Прости, я повёл себя как мудак, делал вид, что не знаю тебя. Я растерялся…       — И в машине? — хмыкнул Арсен. — Да ла-а-адно, я даже понимаю тебя.       — А как ты вообще у нас оказался? — Нужно было менять тему на «безболезненную».       — Ты же не думаешь, что из-за тебя? Хотя понял, с кем буду работать, когда имел беседу с Потаповым. Он хорошо тебя характеризовал…       — Я и не думаю…       — Так что, — продолжал Арсен, отпив кофе, — я был готов к встрече с тобой, а ты нет… Я понимаю, мог растеряться. Ну и засиповать тоже: вдруг я сейчас при всех опорочу твою добрую гетеро-репутацию. Хе-хе…       — А вообще, как поживал эти десять лет? Я не про работу сейчас… — Вадим пытался увести разговор от собственной ссыкливой фигуры.       — Десять! А кажется, совсем недавно… Ты же знаешь, в Германии жил и работал. Там я чувствовал себя свободным, а у нас даже в Москве приходится скрываться, юлить, оправдываться. А я не артист и не телеведущий, для карьеры моя ориентация не подходящая. Работал в известной строительной компании в Москве, и всем был хорош, и проекты путёвые, и отношения нормальные. Пока один коллега не разглядел, как я целуюсь с парнем в кинотеатре. Заметь, разглядел в темноте! Пока свет не выключили, мы даже за руки не держались. И началось! Эти сложные щи у бывших забубённых приятелей, эти фырканья и откровенный игнор. Из проектной группы двое ушли из-за меня. А потом ещё и главнюку нашему приспичило попробовать моего рта… Я через два месяца уволился, хапнул все прелести каминг-аута. Но мне повезло: с нами сотрудничали немцы и один из партнёров уже после увольнения меня нашёл. Предложил переезжать к ним.       — Он тоже был геем?       — Я прям ждал этой реплики! — воскликнул Арсен и со злостью пнул ножку от стула, валявшуюся рядом. — Гельмут не гей, трое детей, жена филиппинка, он просто видел во мне специалиста, а не пидараса.       — А в Германии… — Вадим не знал, как спросить, и опять покраснел.       — Тебя интересует моя личная жизнь? А вот она как раз от страны не зависит. То, с кем ты трахаешься, зависит от чего-то другого. Сначала я жил какими-то случайными встречами и не парился по поводу постоянства, любви и всякого такого. Потом встретил парня… — Арсен вдруг посмотрел внимательно на Вадима. — Я сейчас подумал, что он на тебя похож, такой же белобрысый, скуластый, глаза карие, только волосы длинные, да и выражение лица смешливое, что ли… Он был жокеем на ипподроме. Томас. Обнесло меня, короче. И он был вроде как увлечён. И тогда-то я задумался о постоянстве, о любви, о верности. Я задумался, а он нет… За три года я превратился в ревнивого истерика, а потом ещё год страдал от того, что он наконец-то ушёл. Это сейчас я понимаю, что освободился.       — И не хочешь вернуть?       — Уже не вернуть. Он погиб. Глупо: упал с коня на выездке. — Арсен помолчал, а потом с каким-то фальшивым задором похлопал Вадима по плечу: — Да я и узнал-то об этом спустя два месяца. Случайно. Мне тогда было не до Томаса, у отца инсульт, а я даже на похороны не попал. Так он и не принял меня, и не захотел даже по телефону общаться. Ну а ты, чего развёлся? Чего удивляешься? Конечно, я у Серафимы спросил про тебя, в среду ещё. Она сказала, что ты был женат, есть дитё, развёлся.       — Всё правильно… Я и не думал, что она в курсе моей жизни.       — Девчонки, они всегда в курсе.       — Рассказывать нечего. Женился, казалось, люблю-немогу. Родилась Машка. Ну и как будто я ей не нужен стал, что ли… Стали собачиться, её маман у нас практически поселилась, житья вообще не стало. Я старался на работе пропадать, с Павлом сдружился, домой ноги не несли. Она устраивала мне сцены, обвиняла меня чёрт знает в чём. Машке стукнуло пять, жена сама на развод подала. А я и не сопротивлялся особо. В общем, всё как у всех…       — А дочь? Видишься с ней? Воспитываешь?       — Вижусь. Завтра — мой день, мы в кафе собирались.       — Насколько настырная твоя бывшая? Может, начнёт тебя разыскивать, спасёт нас завтра ради дочери, — хохотнул Арсен.       — Не-е-е, она не начнёт, будет костерить меня при дочери, что «папаша твой забыл тебя, неблагодарный козлина, небось, бухает опять…», но не позвонит. Гордая.       — А ты бухаешь?       — Как-то было, как раз перед разводом.       — Жалел себя? — как-то особенно обидно хмыкнул Арсен.       — Да хрен знает, не анализировал…       И дальше бла-бла ни о чём… и обо всём, кроме них, «кроме нас», кроме того случая. Только одно изменилось: Вадим уже не отводил трусливо глаза. Он жадно, не украдкой рассматривал Арсена. Что-то было в нём, что заводило, что отличало его от всех, кого Вадим знал. «Почему никто из парней никогда не вызывал у меня стояка? А он возбуждает… Столько раз я возвращался к той ночи, передёргивал, вспоминая те ощущения, маялся от чёрного взгляда, что наваливался во снах. Почему? Ну, смазливый… Ямочки на щеках, бледная кожа, угольный цвет глаз, губы… Губы как губы. Не пялься на них! Вон у Пашки братан, тот вообще кумир всех баб: голубоглаз, тело, рост, улыбка, все дела. Брэд Питт перед битвой с Гектором… Что же он меня не возбуждает? Хотя уж его-то я видел во всей красе — и в бане, и в спортзале, и трезвым, и пьяным… Может, имеет значение именно та проклятая ночь десять лет назад? То, что у нас был… опыт, сексуальный, блядь, опыт!»       Горемыки-островитяне после перекуса решили поработать ещё, вновь распаковали георадар. Но вскоре техника взбунтовалась, ибо погода взбунтовалась пуще прежнего. Ливень перерос в настоящую бурю. Останки кровли бешено колотили по искорёженному телу бывшего ресторана, перебивая раскаты грома. В оконные проёмы врывался холодный дождливый ветер, засоряя внутренности какими-то щепками и листьями. Стало темно, хотя ещё не ночь. Поддерживать костерок стало нечем. Затоптали.       — Н-да, сегодня нас точно никто не вытащит отсюда, — промолвил Вадим, закуривая в очередной раз и с тоской взирая на похудевшую пачку сигарет.       — Надо вниз идти, там хотя бы ветра нет…       В подвале было почти тихо, шум урагана здесь как далёкий, нестрашный фон. Сухо. Зажгли свечу. Тусклый мигающий свет делал лица обоих более контурными и резкими. Арсен снял обувь, которая была давно мокрой. Уселся на топчан, завернувшись в спасительное одеяло.       — Прости, я узурпировал этот плед. Я согреюсь, и ты ныряй рядом. И не бойся, я безобидный…       — Всё правильно, я-то в куртке, ни к чему эти извинения, — пробубнил Вадим, просматривая газету. — Газета аж за март, вон пишут про скандал с канатной дорогой. Я и не боюсь, наоборот… — совсем тихо, совсем невнятно добавил он.       — Что за скандал? — Арсен, завернувшись в кокон, лёг к самой стене, за спиной Вадима.       — Выяснилось, что средства на реализацию проекта просрали. В этом году должны были летом уже строить вовсю, а пришлось перенести на генплан следующего года. Подрядчика судят. Два месяца уже… Только я думаю, что там не в подрядчике дело…       — М-м-м…       — Балет питерский тогда приезжал. Мы даже ходили на него с Машкой. На «Щелкунчика». Она в восторге. Норм.       — М-м-м…       — И это мартовская газета. Маньячилу вычислили, хотя и не взяли ещё. Он года два в напряге город держал. Оказалось, что простой мужик, лет сорок. Работал машинистом на станкостроительном. Что на него накатило? Молодых девчонок резал.       — М-м-м…       — Из музея стырили иконы древние. Не нашли. За бугром поди уже… Пишут, что не менее миллиона баксов каждая. Пятнадцатый и шестнадцатый век.       Поощрительного мычания не последовало. Вадим отложил газету. Всмотрелся в лицо Арсена. Если он и не заснул, то на грани. Расслабленные черты оказались какими-то горестными: у правой брови залом, уголки губ устало сползли вниз, как бы зная своё настоящее место. Наверное, его жизнь гораздо сложнее, чем может показаться. Вон, сразу определил, что таблетки — антидепрессант... Или это просто такая игра дрожащего света.       Вадим робко положил руку на плечо Арсена, провёл до шеи, придвинулся, склонился ниже.       — Прекрати! — тихо, но решительно и совершенно не сонным голосом велел Арсен. И открыл глаза. Совершенно чёрные. Те, что не давали покоя мутными похмельными ночами. Вадим руку не убрал. Напротив, склонился ниже. — Хватит, говорю!       — Почему?       — Потому что я этого не хочу.       — А я хочу. — Вадим схватил Арсена за руки, тот попытался вырваться, но был прижат всем телом.       — Зачем тебе это?       — Хрен знает зачем! Я просто устал об этом думать! — с каким-то отчаянием прошептал Вадим и стал целовать придавленного и всё ещё сопротивляющегося Арсена. Тот отворачивал лицо, пытался столкнуть с себя, извивался, то ли матерился, то ли шипел. Сопротивлялся, но не в полную силу. И Вадим это чувствовал. Почему-то оба, не сговариваясь, приглушили звук, как будто боялись, что их кто-то услышит и обнаружит на этом надёжно окружённом бурей острове.       Сначала не получалось поцеловать его в губы. Только в шею, подбородок, скулы… Но поймал. И губы, и ту летнюю ночь. Растворился и растворял. Заставил застыть и закрыть глаза. Вот оно… Ан нет! Вадим, уже было добившийся ответа и нежности, получил в бок. Упал с топчана, но почти не заметил боли. Вновь агрессия и страсть. Куда он убежит? Босиком? Быстрым движением Вадим вновь оказался на Арсене, который уже не лежал, а сидел.       — По-моему, ты охуел, — прохрипел Арсен.       — Я тоже так считаю.       — Остановись, ты будешь жалеть об этом.       — Пусть.       — Чего ты хочешь?       — Тебя, как в тот раз.       — Нельзя дважды в одну реку…       — В эту можно! — И вновь стал целовать, мять его плечи, спину, стараясь разжечь, увести от дурацких вопросов, от здравого смысла. Ведь в нём самом уже не осталось никакого смысла, ни грамма, ни капли, ни на грош, и от этого образовалась необычайная лёгкость и смелость, жар в руках и в паху. Да и Арсен обмяк и стал сначала вяло и неохотно отвечать, потом решительнее и настойчивее. Вадим скинул куртку, бросил её куда-то назад. Попал в догорающую свечу. Включил тьму.       Теперь только страсть на ощупь. Прерывистое дыхание на животе, нетерпеливое томление кожи, горячий обхват ногами, сильные руки на ягодицах, на члене, соль от закушенной губы во рту, судорожное биение крови. То самое «пылай, полыхай, греши, захлёбывайся собой…»* И даже ярче, чем десять лет назад, ибо жарче, темнее и греховней: ведь теперь на алкоголь не свалить сладкую вину. Прямой умысел.       __________________________       * И. Бродский. Горение (1981).