Кровавый рассвет

      Ночь пролетела как одно мгновение. Наруто проснулся затемно — от тихого дыхания Пакуры, от её руки, всё ещё сжимавшей его пальцы. Он не стал её будить. Просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном собирается серое предрассветное небо. — Ты не спишь, — прошептала она вдруг, не открывая глаз. — Не хочу терять ни минуты, — ответил он, поцеловав её в макушку. Пакура вздохнула, села и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах уже стояла война — та, что начиналась сегодня. Но она улыбнулась. — Тогда вставай. Я провожу тебя как положено. Она задержала его руку в своей ещё на несколько секунд, переплела пальцы, поднесла к губам и поцеловала каждый палец по очереди — медленно, будто пыталась запомнить тепло его кожи навсегда. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Наруто, голос охрип. — Чтобы у тебя была причина вернуться, — ответила она, и в её улыбке было столько нежности, что у него защемило в груди. ───       На площади у ворот Отогакуре уже собирались отряды. Серое утро встречало их холодным ветром и тишиной, в которой каждый слышал только своё сердце. Наруто вышел из дома закутанный в новый плащ с вышитым символом Отогакуре — первая деревня Скрытого Звука, которую основал Орочимару, первый Отокаге. Пакура шла рядом, держа его за руку. Идти было сложно — она то и дело сжимала его пальцы, то ослабляла хватку, будто не могла решиться отпустить. В центре площади стоял Орочимару — прямой, как копьё, с жёлтыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме ледяного спокойствия. Рядом с ним замерли Цунаде и Какаши. — Пора, — коротко бросил Орочимару. И добавил тише, только для Наруто: — Не геройствуй лишний раз. Просто вернись. Наруто кивнул, сжав кулак там, где под одеждой висел амулет Пакуры. ─── Пакура отпустила его руку только когда до ворот осталось несколько шагов. Остановилась, прикусила губу так сильно, что выступила капелька крови. — Наруто… Он обернулся. Она стояла на холодном ветру, обхватив себя руками за плечи, и вся дрожала — то ли от утреннего холода, то ли от того, что происходило. — Иди сюда, — тихо сказал он, протягивая руку. Она бросилась к нему, обхватила за шею и поцеловала — крепко, отчаянно, жадно, как будто хотела выпить из него всё тепло, всё дыхание, все его обещания. Наруто ответил, прижав её к себе так сильно, что она почти не могла дышать. Его пальцы зарылись в её волосы, гладили, перебирали пряди, запоминая их мягкость. — Возвращайся, — выдохнула она ему в губы. — Обязательно. Я не переживу, если… — Тш-ш-ш, — он заставил её замолчать поцелуем — мягким, бережным, почти священным. — Я сказал — вернусь. Ты меня знаешь. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы умирать. У неё перехватило дыхание. Он редко говорил эти слова. Слишком редко. А теперь сказал — и мир вокруг будто замер. — Повтори, — прошептала она, глядя на него мокрыми глазами. — Я люблю тебя, — сказал он, вглядываясь в её лицо, будто пытался выучить каждую чёрточку, каждую ресницу. — Я люблю тебя, Пакура. И поэтому вернусь. Даже смерть меня не остановит. Она рассмеялась сквозь слёзы, ударила его кулаком в грудь — слабо, почти невесомо — и тут же прижалась снова, уткнувшись лицом в его шею. — Дурак. Какой же ты дурак. — Твой дурак, — он поцеловал её в лоб, потом в щеку, потом в уголок губ. И ещё раз — в губы. Коротко, чтобы не разрыдаться самому. Они стояли так, обнявшись, посреди площади, мимо них проходили шиноби, кто-то кашлянул, кто-то отвернулся, но им было всё равно. Время растянулось, стало тягучим, как мёд, и каждая секунда отдавала болью в груди. — Мне пора, — прошептал Наруто, когда утреннее небо окончательно посерело. — Знаю, — она не отпускала. — Ещё минуту. Он замер, поглаживая её по спине. Считал её дыхание. Один вдох. Два. Три. Запоминал. — Всё, — она отстранилась первая — самая трудная победа в её жизни. — Иди. И смотри у меня. Вернись живым. Она сняла с себя тонкую цепочку — ту, что носила годами, ту, что грела её в самые холодные ночи — и надела ему на шею поверх амулета. — Пусть бережёт тебя, — сказала она. — Это я буду рядом. Наруто прижал цепочку к губам, поцеловал и спрятал под одежду. — Спасибо, — прошептал он. Развернулся и пошёл к воротам. Не оглядывался. Знал — если оглянется, не уйдёт. А Пакура осталась стоять под серым небом, прижимая ладони к губам — туда, где ещё хранилось тепло его поцелуя. Ветер трепал её волосы, но она не двигалась, смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не растворилась за воротами. — Возвращайся, — прошептала она в пустоту. — Я буду ждать. Вечность буду ждать. ─── В другой части деревни Какаши провожал Шизуне. Она стояла перед ним в своём медицинском облачении, нервно теребя край рукава. Какаши, привычно закрыв лицо маской, долго смотрел на неё единственным видимым глазом — и в этом взгляде было столько всего, что она невольно замерла. — Ты уверена, что хочешь на передовую? — спросил он тихо. — Могла бы остаться в лазарете. — Там раненые будут нуждаться в помощи сразу, — Шизуне подняла голову, и в её зелёных глазах блеснули слёзы. — И потом… я не хочу сидеть сложа руки, пока ты рискуешь жизнью. Я хочу быть там. С тобой. Какаши сделал шаг вперёд. Осторожно, будто боялся спугнуть, снял с неё прядь волос, упавшую на лицо, и заправил за ухо. — Ты всегда была слишком смелой для лекаря, — прошептал он. — А ты слишком красивым, чтобы прятать лицо под маской, — ответила она дрожащими губами. Он на миг замер. Потом — впервые за долгое время — медленно стянул маску. Шизуне ахнула. Она видела его лицо и раньше, но не так — не на прощание, не в этом сером утреннем свете, не с этим выражением в глазах. — Я хочу, чтобы ты запомнила меня таким, — сказал он. — Без масок. Только я. Твой. Она не выдержала. Бросилась к нему, обхватила за шею, прижалась всем телом. Он обнял её, уткнулся носом в её волосы, вдохнул запах — цветы, лекарства, что-то тёплое и родное. — Шизуне, — прошептал он. — Я не умею говорить красиво. Но я… ты для меня всё. Понимаешь? Всё. Она плакала, не скрывая слёз, целовала его щёки, подбородок, уголки губ — быстро, горячо, будто боялась, что он исчезнет. — Тогда не смей умирать, — сказала она. — Потому что без тебя мне не будет смысла. Он накрыл её губы своими — в долгом, медленном, почти болезненно нежном поцелуе. Поцелуе на память. Поцелуе, в который он вложил всё, что не умел говорить словами. Когда они отстранились, на её ресницах всё ещё блестели слёзы. — Возвращайся, — прошептала она. — Обязательно, — ответил он, надевая маску обратно. — Я обещал тебе однажды… и я держу обещания. Они коснулись лбами, замерли на секунду, и разошлись — каждый к своему отряду. Но она оглянулась три раза. И он — тоже. В последний раз их взгляды встретились, и в них было всё: страх, надежда, любовь и обещание вернуться. ─── Сай и Сакура стояли друг напротив друга в полной тишине. Сай никогда не умел говорить о чувствах — даже теперь, когда за его плечами была она. Но сегодня он смотрел на неё так, что Сакура забыла, как дышать. — Я нарисовала тебе кое-что, — Сакура протянула ему маленький свёрток. — Открой, когда станет страшно. Сай развернул бумагу и замер. На ней был нарисован он сам — улыбающийся, живой. Рядом стояла Сакура, и над ними цвели сакуры, которых в Отогакуре никогда не было. А в углу была подпись: «Моему единственному». — Это ты нарисовала? — его голос дрогнул, и он впервые не смог скрыть эмоций. — Я. Долго училась. Полгода рисовала каждую ночь, пока ты спал, — она шмыгнула носом. — Ты же вечно говорил, что у меня нет художественного вкуса. Вот… хотела доказать обратное. Сай аккуратно свернул рисунок, спрятал за пазуху — ближе к сердцу. Потом сделал то, чего от него никто не ожидал: обнял её. Крепко, неуклюже, но так искренне, что у неё перехватило дыхание. — Сакура, — прошептал он ей на ухо. — Я люблю тебя. Я никогда этого не говорил, потому что думал, что слова не нужны. Но они нужны. Прости, что так долго молчал. Она разрыдалась в его плечо, цепляясь за его куртку, будто за спасательный круг. — Сай… — всхлипывала она. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал мне однажды, что научишь меня рисовать. Ты ещё не выполнил обещание. — Научу, — он поцеловал её в макушку и прижал крепче. — Обязательно научу. Даже если придётся учить тебя сто лет. — Сто лет — это долго, — прошептала она сквозь слёзы. — А я никуда не тороплюсь, — ответил он. — Пока ты со мной. Они стояли обнявшись, пока мимо них проходили другие отряды. Кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Им было всё равно. В мире существовали только они двое и этот миг, который хотелось продлить навечно. ─── Шин и Тен Тен стояли в стороне от всех. Она проверяла своё оружие — бесконечные свитки, метательные звёзды, цепи — но пальцы дрожали, и она никак не могла застегнуть пряжку. — Дай сюда, — Шин мягко забрал у неё ремень и застегнул сам. Его пальцы задержались на её руке дольше, чем требовалось. — Спасибо, — буркнула она, не поднимая глаз. — Тен Тен, — он взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Посмотри на меня. Она подняла глаза — красные, опухшие. Оказывается, она уже давно плакала. Просто молча. — Я не хочу, чтобы ты шёл, — прошептала она. — Я боюсь. — Я знаю, — он провёл большим пальцем по её щеке, стирая мокрые дорожки. — Я тоже боюсь. Но мы не можем остаться. — Глупый, — она ударила его кулаком в грудь. — Ты всегда такой правильный. Такой спокойный. Думаешь, я не вижу, как ты дрожишь по ночам? Я чувствую. Я всегда рядом. Шин замер. Никто никогда не говорил ему таких слов. Он действительно дрожал по ночам — видел во сне битвы, кровь, потерянных товарищей. И думал, что скрывает это ото всех. — Ты… знаешь? — спросил он хрипло. — Я всё про тебя знаю, — она прижалась к нему, обняла за талию. — Поэтому и люблю. Не за спокойствие. А за то, что ты продолжаешь идти вперёд, даже когда страшно. Он не выдержал. Впервые позволил себе расслабиться, обнял её в ответ, уткнулся лицом в её волосы и выдохнул — долго, тяжело, будто нёс эту тяжесть годами. — Тен Тен, — прошептал он. — Если я не вернусь… — Не смей, — она зажала ему рот ладонью. — Не смей даже думать об этом. Ты вернёшься. Мы оба вернёмся. И у нас будет куча детей, и я буду учить их метать сюрикены, а ты… ты будешь учить их терпению. Он тихо рассмеялся — первый раз за многие месяцы. — Договорились, — сказал он. — Но… можно сначала хотя бы одного? — Хотя бы одного, — согласилась она. — Но после войны. Ты меня понял? — Понял, — он поцеловал её в лоб — долго, бережно, как самую драгоценную вещь в мире. Она ещё долго не отпускала его. А когда отпустила — переплела их пальцы и сжала изо всех сил. — Я буду ждать, — сказала она. — Сколько нужно. Хоть вечность. — Не придётся ждать вечность, — ответил он. — Я вернусь быстро. Обещаю. ───       К полудню отряды покинули Отогакуре. У ворот стояла почти вся деревня — провожающие, матери, отцы, дети, возлюбленные. Воздух был пропитан тишиной и влажными глазами. Пакура стояла в первом ряду. Она не кричала, не махала рукой. Просто смотрела на удаляющуюся спину Наруто и держала руку на сердце — там, где билось её собственное, такое же отчаянное, как и его. Наруто, словно почувствовав её взгляд, обернулся в последний раз — на самом краю дороги. Он не улыбнулся. Но поднёс руку к груди, туда, где под одеждой лежали её амулет и цепочка. Она поняла. Кивнула. И улыбнулась — той улыбкой, которую он увёз с собой в самое сердце. Дорога до Суны была долгой — два дня через пустоши и каньоны. Все двигались молча. Но каждый думал о своём. Какаши — о зелёных глазах Шизуне. Сай — о розовых волосах, развевающихся на ветру. Шин — о тёплых руках Тен Тен. А Наруто — о Пакуре. О её смехе. О её поцелуе у ворот. О её дрожащих пальцах, которые так и не научились прощаться. Он шёл и шептал её имя в такт шагам. Па-ку-ра. Па-ку-ра. Па-ку-ра. Как мантру. Как молитву. Как обещание. К вечеру второго дня на горизонте показались стены Суны. Песок, ветер, красноватые скалы — родина Гаары, место, где собирались объединиться все силы союзников. Их уже ждали. У ворот толпились шиноби в разной униформе — из Суны, из Облака, из Скалы. Но Наруто не смотрел на них. Его взгляд скользнул по стенам, по флагам, по выцветшим от солнца знамёнам. — Отогакуре прибыла, — громко объявил Орочимару, когда они вошли в ворота. Его голос разнёсся над площадью, и на мгновение все замерли. Первый Отокаге — тот, кого раньше боялись, кого называли предателем, — теперь вёл своих людей на общую войну. Из главного шатра вышел Гаара — Пятый Казекаге. Он был бледен, под глазами залегли тени, но его взгляд оставался твёрдым. — Рад, что вы пришли, — коротко сказал он, кивнув Орочимару. — Нам нужно многое обсудить. Они скрылись в шатре. А отряды начали расходиться по лагерю. Наруто остался на площади. Нужно было ставить палатку, получать припасы, знакомиться с союзниками. Но он стоял и смотрел на восток — туда, где за горизонтом осталась Отогакуре, осталась она. — Скучаешь? — спросил подошедший Какаши. — Как сумасшедший, — честно ответил Наруто. — И мы даже не начали воевать. Какаши ничего не сказал. Просто положил руку ему на плечо и посмотрел туда же — на восток. На Шизуне. — Держись, — сказал он. — Мы вернёмся. Все. — Все, — повторил Наруто, сжимая кулак на груди, где под тканью билось два сердца — его и то, что она отдала ему на прощание. ─── А далеко-далеко, в Отогакуре, Пакура всё ещё стояла у ворот, хотя стемнело уже давно. Её волосы растрепал ветер, губы посинели от холода, но она не уходила. — Он вернётся, — сказала подошедшая сзади Цунаде. — Таких, как он, смерть боится. — Я знаю, — тихо ответила Пакура. — Но я должна быть здесь. На случай, если он… если он вдруг… Она не договорила. Цунаде обняла её за плечи и увела в дом. А в пустой комнате, на подушке, там, где ещё хранился запах Наруто, лежал листок бумаги. Пакура нашла его только ночью — дрожащими руками развернула и прочитала: «Пакура. Если ты это читаешь — значит, я ушёл. Не плачь. Я обещаю вернуться. А если не смогу — знай: я любил тебя с первой секунды, как ты посмотрела на меня. Жди. Я очень постараюсь. Наруто». Она прижала листок к губам и заплакала — впервые за весь день. Плакала долго, уткнувшись в подушку, пока не уснула в обнимку с его запахом, с его словами, с его обещанием. А за окном тихо шумел ветер, унося её слёзы и его имя куда-то в ночь, к звёздам, к Суне, к войне — к нему.