Amor non est medicabilis herbis

Порой смотришь – а у него руки по локоть в грязи, крови и топливе степи. В твирине. И он ведь копошится там. В степи. Там, где твириновые невесты дугой извиваются в наркотической агонии, тянут руки к небу, а ноги вбивают в землю, словно сваи. Истинный хирург. Больному быку – да сразу в брюхо, минуя спинной мозг и пренебрегая общим осмотром. Ему волю дай, да скальпель в руки, вместо этого дикарского крючка – так он зверя замучает до смерти, сделает его пустым совсем. Не нравятся. Методы эти. Жутко. До привкуса горькой полыни во рту – хоть убей, не нравится ему этот варварский подход. A maximis ad minima? Таких взглядов придерживались лишь пещерные люди, в Столице уже давно принято начинать с малого. Да только, похоже, почтенному, что бросил обучение в альковах усыпальницы студентов, на их пути в храме науки к получению высшего знания, это за столько лет и не привилось. Верно говорят – свинья везде грязь найдёт. Или точнее – врач своего пациента. Неприятно признавать, да только лгунья та в одном точно права была – убьёт. Да только не больного, не чучело и даже не их незримого врага. Их самих. Омоет их лица бычьей кровью, а сам и рад будет. A pedibus usque ad caput. Омоет. Уже убил однажды несчастную девицу, погубит и всё, что у них есть, отрезав заместо чумных нитей – те артерии, что связывают эту дыру с цивилизацией, со Столицей. Иначе её и нельзя – лишь с большой буквы. После того, что здесь довелось увидеть – иного желания, кроме как бросить всё, спасая своё «дитя» - танатику, - рвануть когти в родные каменные джунгли, да сидеть там, в гостиной таких же великих умов, как и он сам, нет. Similis simili gaudet. Трусливо? Быть может. Но назвал бы он рабой страха Еву? Как говорят местные мальчишки – руку не отсечение дать готов, но Ян никогда не была в его глазах трусихой. Возможно – летящей в облаках, но не робеющей ни перед чем. Не могла бы трусливая женщина сделать шаг навстречу пустому сосуду, в котором не хватает наполнения, жизни. Вот же дрянной город… Уже и думает их же категориями. Поверил, что может быть у здания необходимость в покровительстве человеческой души. Ещё и Стаматины – оба, как один. Двуликий Янус – один бредни говорит, второй – вторит, порой переходя на человеческий язык. И правда порой – не отличить их, и страшно становится. Точно стоишь перед Андреем, а его устами говорит близнец – безумный, поддавшийся змию в бутылке Пётр, пьяно крутящий глазными яблоками в страхе, кто там, за окном да за дверью. Братья вообще объясняли свою сущность как единую – «взаимосообщающиеся сосуды». Они видели в этом свою природу, правильность, что они живы лишь пока живо их отражение. До чего же душу доводит отчаяние, да этот тяжёлый воздух. Ничего. Завтра всё решится – дойти бы живым до Собора, а там пусть хоть потоп, а он отсюда уедет.