По осколкам разбитой души

[Ты просто продолжаешь дышать, но где сейчас твоё сердце? Это подражательная игра, в которой будущее и наше рандеву управляются твоей свободой.]

— Вэй-сюн, ты сегодня какой-то странный, — голос Хуайсана звучит действительно обеспокоенно, хотя, учитывая, сколько он выпил, этому можно найти подходящее объяснение. Слова учителя Ланя всё ещё звучали в голове первого адепта Юн Мена, поэтому он и опасался пить вместе со всеми. Если была высока вероятность, что на уроке никому не будет до него дела, то гарантировать то, что этот странный Второй Нефрит не почувствует запах «Улыбки Императора». Вэй Ин соответствовал давно выработанному для себя образу. Он давно научился притворяться легкомысленным дурачком, который всегда ходит с глупой улыбкой на лице. Вот только никто ничего не знал. Ни о бессонных ночах, которые он тратил на попытку выучить материал, отработать всё «на отлично», чтобы заслужить скудную похвалу мадам Юй; ни о том, что ему с детства приходилось тренироваться улыбаться естественно перед зеркалом, чтобы его не ругали за «недовольное выражение лица»; ни о том, что Вэй Ин много чего хотел сказать, но молчал, улыбался сильнее так, будто казалось, что улыбка разорвётся, треснет по швам. И делать при этом непринужденный вид с каждым годом становилось всё сложнее. Маленький мальчик в одежде, не свойственной для ордена Юн Мен Цзян, бежит за главой ордена по нежно-зеленой траве, а их освещают теплые лучи солнца. Он пытается улыбнуться, чтобы добиться своего, улыбнуться, чтобы создать сладостную иллюзию насчет того, что он счастлив и действительно стремится к познаниям, к которым у него, как говорят, есть наклонности. — Дядя, ты научишь меня выращивать золотое ядро? — просит он, наконец-то добегая до него и цепляясь рукой за край фиолетовых одеяний и глядя в глаза такого же оттенка. — Конечно, я тебя научу. Только будь послушным учеником, А-Сянь, — улыбаясь, произносит мужчина, словно по-другому и быть не может, — ты будешь прекрасным учеником, если приложишь усилия. — Мадам Юй сказала, что из меня ничего не выйдет. И проку никакого не будет, — вздыхая, говорит мальчик, пиная ногой камушек, опуская взгляд, чтобы дядя не заметил его грусти, — я точно сумею сформировать ядро? — Конечно. Ядро могут сформировать все, если хорошо постараться, а у тебя есть наклонности к тому, что ты можешь стать хорошим заклинателем. Ладонь Цзян Фенмяня опускается на макушку А-Сяня, который жадно вглядывается в его глаза, старается запечатлеть каждую секунду, каждый момент, восхищенно глядит на того, на кого ему следует равняться. В глазах ребенка мелькает надежда на счастье. — А? Что ты, всё же в порядке! Кто-то же должен оставаться трезвенником в компании, — бодрым голосом отвечает Вэй Ин, думая, что в его словах есть доля истины — наблюдать за тем, как Цзян Чэн, никогда ничего не выпивавший крепче чая, несет всякую ахинею, приставая к брату главы ордена Не (который, в принципе, отвечал взаимностью!), было весело. Вэй Ин с радостью бы сейчас пил с ними, однако, пытался держаться, шутил несмешные шутки, над которыми никто трезвый бы не смеялся, однако, через двадцать минут уже присоединился к Цзян Чэну с Хуайсаном, радуясь тому, что рассудок не становится замутненным. Он не должен рассказывать им всё. Не должен, не должен, не должен… Они воспримут всё это как пьяный бред. Вот и всё. — Скажите, я действительно болен? — спрашивает он чисто ради интереса. Говорят, что обычно под алкоголем люди готовы выдать самое сокровенное. «Улыбка Императора» обжигала горло, но Вэй Ин опустошал сосуд за сосудом вместе со своими друзьями и что самое удивительное — не пьянел. Ни капельки. И извлекал из этого выгоду, как мог. — Ну-у, Вэй-сюн странный, — Хуайсан загибает пальцы, — потому что смеётся с моих шуток. — Это значит, что твои шутки действительно несмешные, — шутливо толкает его в бок Цзян Чэн и тут же оборачивается на своего брата, — ты нормальный человек. С чего взял. Хотя, если ты смеешься над шутками Хуайсана… Они ничего не знают. Они ничего не заподозрят. Вэй Ин никогда не считал себя ненормальным, но для него было важно то, что они так о нём думают, пусть всё останется как прежде… Ему бы только гарантию, что они не заметят его отсутствие на первых двух уроках. Но как им не замечать этого… Всегда? Вэй Ин должен придумать какую-то отмазку. А как он будет знать, куда идти? Может, всё, что ему сказали, было лишь бредом, который он сам себе выдумал? Ни обговоренного места встречи, никакой информации… Когда Вэй Ин был маленьким ребенком, потерявшимся на улице, он шёл по снежной дороге. Она не имела ни конца, ни края, в сознании остался лишь ледяной снег и пронинзывающий до костей холод. И он выдумал себе друга. У друга были длинные черные волосы почти до пола, он был одет в белые одеяния, а его глаза отливали золотом. Друг протянул ему небольшую игрушку и тут же испарился, словно его и не было, а А-Сянь берег вещицу, понимая, что тот ребенок действительно существует. Даже если он был призраком. Даже если он был ненастоящим… Игрушка в руках оставалась материальной, он вертел и крутил её, рассматривал, относился очень бережно, чтобы она напоминала ему о друге. Но друг больше не приходил и не отдавал ему игрушек. Он видел его только один раз, но и этого хватило. Маленький А-Сянь придумал образ. Друг следовал за ним, но его никто не замечал, потому что его и не было. Он пытался почувствовать его прикосновения, однако, фантазия не была настолько синестезийной, чтобы чувствовать того, что не существует на самом деле. Но игрушка в руках служила доказательством того, что друг существовал! Вэй Ин не выдумал его, он правда был, но ушёл, растворился среди миллионов людей, шансы найти его были равны нулю. И всё же он хотел это сделать, хотел поблагодарить. А-Сянь мог разговаривать с другом, но натыкался на огромную стену, которую тот возводил между ними, словно собеседник был ему не рад. Но он же не покидал его! Теперь он мог с точностью заявить, что всё это было лишь детской выдумкой, направленной на то, чтобы как-то скрасить свою жизнь и бесцельное существование на улице. Если бы не прежняя надежда вновь увидеться с другом, А-Сянь сдался бы и умер ещё давно. Надежда помогала ему, надежда заставляла его жить… Почему он забыл об этом и вспомнил только сейчас? Вэй Ин забыл об этом, забыл о своём друге. Видимо, алкоголь ударил в голову, и ему начали мерещиться воспоминания из прошлого. Он только горько улыбнулся. Юноша в глубоком детстве хотел быть для кого-то тем самым другом, который мог бы помочь, но его всегда отталкивали. Цзян Чэну было бы лучше без него. Другие адепты шептались за его спиной. Он улыбался и не давал печали завладеть собой, но это привело к порезам на руках, которые были скрыты под бинтами и рукавами черных одеяний. И смеяться с шуток Хуайсана, когда не смеялся никто, было самое маленькое, что Вэй Ин мог сделать. На самом деле ему было просто скучно, поэтому он и смеялся. Смеялся всегда, даже когда мадам Юй била его кнутом, юноша находил способ отвлечься. Ему не была страшна физическая боль. Моральная намного хуже. Может, ему действительно не помешало бы избавиться от этого? Да нет, бред какой-то. Вэй Ин вновь смеется — тихо, почти бесшумно, никто не обращает на него внимания, все заняты своими проблемами, и это ему на руку. Он просто не может сдержать смех, рвущийся наружу. Ему надо смеяться. Смеяться так, чтобы почти никто не слышал. Смеяться, потому что делать нечего. Смеяться, потому что он так привык. Он засыпает за два часа до пробуждения. В Гу Су порядочные люди ложатся спать в девять вечера, а встают в пять утра, но Вэй Ину, привыкшему к своему распорядку, даже в голову не пришло соблюдать правила. Он просыпается с резкой головной болью, которая неприятно отдаёт пульсацией в висках. Воспоминания о прошедшем дне весьма сумбурны, как бы печально это не казалось. Вэй Ин натягивает на лицо привычную улыбку, но она тут же исчезает, когда взгляд падает на рукав одеяния, который почему-то слегка задернут. Новые порезы красуются около вен, и если бы ногти юноши не были бы такими короткими, вероятно, они бы кровоточили. Вэй Ин хмурится — он не помнит, что испытывал желание вновь причинить себе боль, не помнит почти ничего, что случилось ночью, но, судя по сосудам «Улыбки Императора», они пили. Значит, это нормально, что память может дать ему лишь размытые фрагменты? — Вэй Ин, вставай быстрее, если опоздаем — нас прикончат, — всë ещё далеко не твёрдой походкой приблизился к нему Цзян Чэн, помогая подняться. В этом не было необходимости. Голова почти не кружилась, он запросто мог бы встать сам, но помощь принял. События вчерашнего дня начали проясняться. Ну и что за лечение? Наверное, его с кем-то спутали. Ему соврали. Это был просто бред. Однако, оказалось с точностью наоборот. Как только трое адептов вышли на улицу, Вэй Ин, единственный, кто озирался по сторонам, увидел фигуру Лань Чжаня. Тот стоял неподвижно, словно статуя, только всем своим безэмоциональным видом показывал, что лучше Вэй Ину самому подойти к нему. — Я догоню, — быстро сказал он, убегая от всё ещё слегка заторможенных Цзян Чэна с Не Хуайсаном. Лань Ванцзи медленно развернулся, ничего не говоря, даже не здороваясь. Он вёл его куда-то, Вэй Ин не знал, куда и зачем. Первому ученику ордена Юн Мен Цзян следовало тоже молчать, однако, это быстро наскучило. У него ещё есть время. Много времени, наверное. И раз этот Второй Нефрит не хочет первым начинать беседу, Вэй Ин ему в этом поможет. Сделав самое невинное выражение лица, он приблизился к нему, любопытно заглядывая в глаза. — Какая хорошая погода сегодня, не правда ли, Лань Чжань? Тот обошел его стороной, игнорируя. Вэй Ин фыркнул и сложил руки на груди, как часто делал его шиди, когда был недоволен. — Может расскажешь, куда ведешь меня? Между прочим, я имею право знать! Мало ли, куда ты меня заведешь, Лань Чжань! Снова игнор. — И когда это вы меня за больного приняли? — А ты разве не болен? Первый ответ, который он получил от этого немногословного спутника! Юноша громко хлопнул в ладоши, тут же осознавая, что шум в Облачных Глубинах запрещён, однако, это не сломило его дух. Улыбнувшись ещё сильнее, он переспросил: — Разве я похож на больного? Я обычный адепт ордена Юн Мен Цзян. Или в Гу Су все считают других ненормальными, потому что они ложатся спать не в девять, а в другое время? — Неважно. — И да, я не болен. Наверное, вы и правда меня с кем-то перепутали. У кого-то же более серьëзные проблемы, да, Лань Чжань? Как думаешь, лучше будет, если ты позволишь мне уйти, а сам займешься поисками того несчастного? Я считаю, так будет лучше. — Нет. Ну и как с таким разговаривать? — Почему ты так хочешь помочь мне, Лань Чжань? Дядя сказал? Ну если бы мне дядя Цзян сказал кому-то помочь, я бы это сделал. Но на твоём месте я был бы чуть эмоциональнее, не думаешь? — Да, так и есть. Второй голос, раздавшийся словно из неоткуда, слегка испугал Вэй Ина. Он так увлёкся односторонней беседой, что перестал следить за происходящим. Он даже не знал, где находится! Да ещё и с таким мутным типом… Лучше бы старик Лань приказал ему переписывать все правила — Хуайсан обмолвился о том, что это своеобразное наказание. Что угодно, только бы не находиться здесь сейчас. Голос принадлежал Лань Сичэню, Первому Нефриту ордена Гу Су Лань, располагавшему к себе намного больше, чем брата. Вэй Ин слышал, что их разница в возрасте составляла три года, но это сейчас не имело смысла. Присутствие Лань Хуаня как-то сгладило обстановку, он хотя бы улыбаться нормально умел. И на его лице не застыло ничего не выражающее выражение. — Здравствуйте! Могу я поинтересоваться, что вы хотите со мной сделать? Мне не от чего лечиться, вы и правда меня с кем-то спутали, — как можно вежливее спросил Вэй Ин. — Спасибо, что привел его, Ванцзи. Останься здесь, — Лань Сичэнь пока игнорировал вопросы Вэй Ина, потому что увидел, что его брат собирается уходить, — дядя сказал, что тебе действительно стоит остаться для того, чтобы лучше понимать людские эмоции. Вэй Ин всё ещё не спускал со Второго Нефрита изучающий взгляд. Потренироваться в понимании чужих эмоций — так это истолковал адепт Юн Мена. — Вэй Ин, я знаю, что твои проблемы кажутся тебе незначительными, но всё же, глава ордена Юн Мен Цзян действительно беспокоится за тебя, — мягко произнес Лань Хуань, — он попросил нас помочь тебе справиться с мыслями о самовольном уходе из жизни. «Самоубийстве» — перевел на свой язык Вэй Ин. — Но мне правда не нужна помощь. Я в порядке. Я здесь, я улыбаюсь рядом с вами, так почему…? — Не всегда улыбка бывает искренней. Вэй Ин хотел ответить что-то более стоящее, чем то, что сказал: — Но моя улыбка искренняя. — Кто знает. Мы не в праве судить тебя, мы слишком мало знаем, чтобы понять тебя, но то, что все твои руки перевязаны бинтами, говорит обратное. Никто не может улыбаться искренне, когда ему больно. Именно тогда Вэй Ин вспомнил, что рукав до сих пор закатан и не покрывает все бинты, скрывающие глубокие порезы. Он обернулся на Лань Чжаня, который смотрел на них обоих ничего не выражающим взглядом. Золотые, как солнце, глаза… Вэй Ин вспомнил сказку, которую в детстве ему рассказывала матушка. Многие подробности со временем стерлись из памяти, но главный сюжет остался: однажды Солнце заморозили злые силы, и оно навсегда покрылось льдом, перестало освещать планету. Когда мир находился на грани гибели, нашёлся один герой, который смог растопить Солнце, и оно снова начало сиять так же ярко, как сияло раньше. Именно такие ассоциации возникли у него, когда он смотрел на Лань Чжаня. И почему-то по щеке прокатилась слеза. Воспоминания больно ранили. Всегда. Неосторожные слова адептов, которые Вэй Ин принимал близко к сердцу, всегда касались того, что он «всего лишь сын слуги». В такие минуты ему хотелось закричать: «Ну и что, что я сын слуги? Моя биологическая семья была самой лучшей. Вы не познали счастья, которое познал я, никогда не познаете. А ещё не познаете мою боль, но я вам этого не пожелаю: мы же не враги». Он был счастлив. Счастливее многих адептов, у которых были семьи. Только вот счастье всегда почему-то эфемерно, жизнь всегда довольствуется правилом «хорошего — понемногу». Вэй Ин был ребенком, поэтому не помнил многих моментов, связанных с родителями, однако, длинной белой дороги, улыбающихся родителей, которые ведут его за руку, было достаточно, чтобы согреть сердце. Он не сразу заметил, что Лань Чжань играет на гуцине — мелодия была такая расслабляющая, спокойная и тихая, что не заметить её было довольно просто. Она помогла погрузиться в более приятные воспоминания, не натыкаясь на резкие. Вэй Ина почему-то всё время, которое он провёл относительно близко с двумя Нефритами среди безлюдного леса, расположенного около самого берега реки, терзало чувство, будто он о чём-то забыл. Это «что-то» было, вероятно, очень важное для него, и он не мог вспомнить. Однако, ему и правда стало легче. — Спасибо, — проговорил он, когда чудесная мелодия закончилась. — Мгм. — ответил Лань Чжань. — Приходи завтра в то же время, а сейчас иди на уроки, — перевел Лань Сичэнь. Осталось только придумать причину отсутствия. Идти им троим пришлось в одну сторону, поэтому они держались друг друга. За всю дорогу Лань Чжань не проронил ни слова, Вэй Ин вслед за ним тоже. И только тогда, когда они почти вышли, он спросил, выразительно глядя на Двух Нефритов. — Как я теперь буду объясняться перед Цзян Чэном и остальными? [Следуя вдоль этого разделившегося на две части мира, я отрежу себя от него. Но шрамы от прикосновения к истине наверняка никогда уже не исчезнут]