По осколкам разбитой души

Если бы я мог вернуться назад во времени, Я бы просто начал всё сначала. Я следую просчитанному пути, чтобы жить, Но однажды я опять столкнусь с тем же самым чувством И пойму, что и дальше буду нести его. — Ну и где тебя носило всё это время? Надо же — только обернулся, а он уже пропал! Ну как так можно? — ругался Цзян Чэн, едва увидел Вэй Ина. Однако, на лице последнего не было очень сильного беспокойства. Тот лишь замахал руками, меняя на лице кучу эмоций. — Просто учеников слишком много, и некоторые обучаются в соседнем здании! — ложь, выдуманная Лань Сичэнем. Именно в этот момент Вэй Ину хотелось напомнить о том, что в Гу Су нельзя врать — не из злорадства, а из желания понаблюдать за лицом Первого Нефрита. Не Хуайсан, как обычно, спрятал лицо за веером, искоса наблюдая за перепалкой двух (почти) братьев. — Да, Вэй-сюн, ты прав! Здесь действительно слишком много народа. — И где тебя только носило, когда мы пытались не спалиться перед стариком Ланем после «Улыбки императора», — продолжал ворчать Цзян Чэн, но уже давая понять, что всё нормально. Вэй Ин переводит недоумëнный взгляд на Хуайсана — и когда это он решил вступиться за него, а главное — зачем? Первый ученик Юнмена, как обычно, ничего не понял. Была ли это дружеская взаимоподдержка, или же желание использовать его в дальнейшем? И когда это Вэй Ин разучился доверять людям? — То есть, тебе какое-то время придётся обучаться вдали от нас? — переспрашивает Хуайсан, — как же печально, Вэй-сюн! А кто-нибудь ещё был? «Он не прикрыл меня, он просто поверил», — неожиданно осознает Вэй Ин, закинувший руки за голову и бессмысленно проходя по дорогам Гу Су вместе с друзьями. — Адепты, которых я не знаю. Никого знакомого. Скука смертная. — И кто же ведёт у вас эти занятия? Неужели сам Первый Нефрит? — со странным интересом спрашивает Цзян Чэн. — Да… Он, наверное, набрал более умных учеников для практики. Я так считаю, — судорожно придумывает ответы на вопрос Вэй Ин, не думая о последствиях. Более умных? Лицо Цзян Чэна приоберетает неестественный оттенок, и тот с силой вмазывает своему шисюну по лицу. От нежданного удара в глазах Вэй Ина темнеет, и он отшатывается, падая в сторону. — Умных? По-твоему я глупый? — резко спрашивает он, голосом, похожим на шипение змеи, чем на человеческий тон. Челка спадает на глаза, но они оба — Хуайсан и Усянь, уверены, что сейчас в фиолетовых глазах плещется злоба. Такая же, которая вечно была в глазах мадам Юй. Цзян Чэн, несомненно, был её сыном. — Я не это имел в виду! — отчаянно кричит ему вдогонку Вэй Ин, когда шиди резкими, твердыми шагами отдаляется от них, не обращая внимания на то, что его пытаются остановить. — Вэй-сюн, не кричи, в Облачных Глубинах запрещён шум, — шепчет Хуайсан, находящийся в том ещё недоумении, куда идти и что делать. Так как сейчас приближаться к Цзян Чэну опасно для жизни, он решает остаться с Вэй Ином, помогая ему подняться. Будущий глава ордена Не никогда не видел своего друга таким. Лицо Вэй Ина исказилось в немом крике, серые глаза, обычно такие жизнерадостные и веселые, были пустыми, наполненными невыраженной болью и тоской. Резко одернув руку Хуайсана со своего плеча, он бросился в совершенно другую сторону, ничего не говоря. Первый ученик Юн Мена не пытался бежать, а шёл быстрыми шагами, местами всё же срываясь на бег. — Вэй-сюн, и ты туда же, — страдальчески закатывает глаза Не Хуайсан, так и не решивший, в какую сторону ему бежать. Ничтожество, ничтожество, ничтожество… Как он мог ляпнуть такое, зная о том, что Цзян Чэн уверен в том, что глава ордена больше любит его, сына слуги, чем своего родного сына? Причину следовало обдумать и углубиться в её изучение, а не придумывать на ходу. — Из тебя всё равно ничего не выйдет. Ты навсегда останешься всего лишь сыном слуги. — То, что у него есть способности — не более, чем фантастическое везение. — Дуракам везёт, не зря же так говорят. Если бы кто-то спросил, какое у него самое заветное желание, Вэй Ин ответил бы, что хочет забыть все смешки адептов, стереть из памяти недовольные взгляды мадам Юй, потерять память, конце в концов, а очнуться уже ребёнком, юношей — неважно; главное — не помнить ничего. У него была иллюзия семьи. Он жил не на улице, а в одном из самых именитых орденов. У него была тёплая постель, еда и всё, о чем только можно было мечтать. Но почему-то моральная боль была сильнее, она тянула его вниз, давила на плечи, отдавалась невыносимой болью в каждом слове. Моральная боль была сильнее той, которую он испытывал после проделок, ощущая всю красоту Цзыдяня на себе. И моральная боль позволила ему упасть в бездну собственных грехов, принять самые эгоистичные желания и заставить чувствовать себя уродом. Он всего лишь сын слуги. Не больше. Ему дали приют только из милости, да и это было совершено только потому что Цзян Фенмянь знал его родителей. Ему не добиться успехов. Ему и правда везёт. Чертовски сильно везёт. Не больше. Вэй Ин с силой ударяет себя рукой по запястью, на котором красуются следы прошлых ночей — порезы от Суйбяня, небольшие, меньше, чем в прошлый раз. Ведь умирать Вэй Ину не хочется. Попробовав один раз, уже не остановиться. Вкусив сладостную боль, назад выхода уже не будет. Хочется, чтобы меч оказался рядом. Хочется снова появиться около пристани лотоса поздно ночью, когда все уже спят. Хочется снова с силой замахнуться Суйбянем, но остановиться, потому что осознание, что жить-то немного, но хочется, всë равно приходит. Хочется очутиться, где угодно. Только не здесь. Кто решил, что его можно вылечить? Что его можно спасти? Вэй Ин даже под страхом смерти не признает, что болен, ведь это на самом деле не так. Он не болен. Он зависим. Эту зависимость не излечить. Ау, дядя Цзян, кто еще решил, что игрой на гуцине ему можно помочь? Разве вы не видите причину? Нет? Вот и хорошо. Продолжайте оставаться слепыми дальше. Ж̶е̶л̶а̶т̶е̶л̶ь̶н̶о̶, н̶е̶ п̶р̶о̶з̶р̶е̶й̶т̶е̶ р̶а̶н̶ь̶ш̶е̶ в̶р̶е̶м̶е̶н̶и̶. Если бы Вэй Ин мог, он бы кричал на весь мир о своей боли. Если бы Вэй Ин мог, он давно бы уехал обратно в Юн Мен. Если бы Вэй Ин мог, он бы вернулся обратно в прошлое, не допустил бы смерти родителей, жил бы счастливо, а не грезил единственным воспоминанием о бесконечной белой дороге и маминой сказке про замороженное Солнце. Вэй Ин ненавидит человечество. Ненавидит весь мир. Если надо будет — уничтожит без колебаний. Этот прогнивший мир забрал у него родителей. Забрал право быть счастливым. Он был с самого начала обречён. Разве это справедливо? — Ненавижу… Я всех вас ненавижу… — судорожно шепчет он, прижимая руки к груди. Слез давно не осталось, слёз уже нет, есть только пустота, душевные муки и улыбка на бледном лице. Ему приходилось много тренироваться. Маленький А-Сянь наблюдал за тем, как шицзе улыбается перед зеркалом. Он думал, что это для пущей красоты, хотя Цзян Яньли была прекрасна, к̶а̶к̶о̶г̶о̶ ч̶е̶р̶т̶а̶ е̶ё̶ с̶ч̶и̶т̶а̶л̶и̶ н̶е̶ с̶а̶м̶о̶й̶ к̶р̶а̶с̶и̶в̶о̶й̶ д̶е̶в̶у̶ш̶к̶о̶й̶, а̶ ч̶у̶т̶ь̶ л̶и̶ н̶е̶ н̶а̶о̶б̶о̶р̶о̶т̶ даже без улыбки. Такое случалось редко. Улыбка была ей к лицу, и маленький шиди тоже хотел научиться улыбаться так же естественно и красиво, как это делала она. У него получилось не сразу. Яньли помогла ему, сказала утешающие слова тогда, когда было нужно. И только потом Вэй Ин понял, что нельзя нагружать шицзе своими проблемами. Забавно, но улыбаться так, как Цзян Яньли он смог, осознав, что ему придётся обходиться без её помощи. Погрузившись в бездну отчаянья, он так и не заметил руку, которую протянул человек, желающий его спасти, а когда заметил — отринул, с ненавистью испепеляя взглядом гуцинь, на котором не так давно ему наигрывал ненавязчивую мелодию один странный человек. — Что тебе от меня нужно? Что вам всем от меня нужно?! — почти срываясь на крик, процедил Вэй Ин, даже не глядя на Лань Чжаня, — почему вы все так хотите помочь мне? Неужели я такой эгоистичный и испорченный, что не вижу истинную причину? Лань Чжань просто оказался в ненужном месте в ненужное время. Вэй Ин уже придумал пару шуток на тему поимки того несчастного, которому действительно нужна помощь, а теперь все планы взяли и разрушились. Потому что Ванцзи случайно, совершенно случайно, стал невольным свидетелем снятия маски обычного дурачка, свидетелем первого за долгое время нервного срыва… Вэй Ин, как бы не знал пару правил из трёх тысяч, не мог поверить в то, что даже этот юноша не преследует свою цель, помогая ему. «— Почему ты так хочешь помочь мне, Лань Чжань? Дядя сказал? Ну если бы мне дядя Цзян сказал кому-то помочь, я бы это сделал. Но на твоём месте я был бы чуть эмоциональнее, не думаешь? — Да, так и есть.» Точно. Этот Лань Чжань тоже преследует свою цель. Он бы на раздавленного и сломленного Вэй Ина даже бы не посмотрел, если бы не старик Лань. Он до сих пор верил в искренность людей? Вот наивный. — Нам, по крайней мере мне, ничего от тебя не нужно. Просто слушай и исцеляй свои душевные раны, — неожиданно произносит Лань Чжань. Вэй Ин чуть не вздрагивает, услышав его голос. Он говорит с ним? Неужели? Невероятно… — Ты делаешь это только потому что тебе сказали, да? Тебе всё равно, кому играть на гуцине. Так какого чёрта ты говоришь это мне и хочешь помочь? — восклицает первый ученик ордена Юн Мен Цзян, из всех сил сдерживаясь, чтобы не вцепиться в это прекрасное, до невозможности прекрасное лицо. И такое знакомое… Снег мягко оседает на асфальте, ветер разносит его по городу, заставляет ëжиться от холода даже тех, кто одет в теплые куртки. Маленький мальчик с растрепанными черными волосами бессмысленно бредет вперед. Куда — без разницы. Зачем — тоже. Он останавливается около небольшой стены. Рядом расположена какая-то пекарня, аппетитно пахнет булочками — хорошо было бы съесть парочку, хотя бы одну, но для этого придётся красть. А-Сяню уже не раз приходилось опускаться до воровства, забывать наставления родителей. Но ведь иначе он бы просто не выжил. Мальчик в белых одеяниях до пола подходит к нему, усыпанный снегом. Момент отпечатывается в памяти как-то неестественно-волшебно, потому что не могут одежды так сиять, как видит воспоминания прошлых дней Вэй Ин. Черные волосы аккуратно уложены, одет он в теплую одежду и не испытывает недостатка тепла. А-Сянь думает, что дома мальчика ждут любящие родители, которые готовы будут защитить своё чадо от всех невзгод, на столе ждёт теплая еда и вкусный суп, который готовила Вэй Ину мать, когда была жива. Он уверен, что мальчик счастлив, по крайней мере — не живёт на улице. Но почему-то в золотых глазах нет никаких эмоций. Они не выражают ровным счëтом ничего. А-Сянь хмурится: как можно так безразлично смотреть на мир, когда ты одет, ты в тепле, а вьруепх сжимаешь небольшую игрушку? Об этой игрушке Вэй Ин мечтал с детства, просил родителей купить такую же, вот только «завтра», о котором говорил отец, так и не наступило. Наступило только для него, А-Сяня. Родители нежно-розовый рассвет уже не увидели. На глазах появляются слёзы, и ребенок рефлекторно тянется к игрушке, улыбаясь. Маленький Вэй Ин всегда улыбался, потому что за улыбку ему давали еду, сочувствовали, гладили по голове. В этом мире без улыбки добиться чего-то казалось нереальным. Ребенок даже не ждал спасения. Как и не ждал того, что мальчик с золотыми, как Солнце, глазами, безмолвно протянет ему эту игрушку. Было же время, когда он не ассоциировал красивые вещи со смертью. Было время, когда не приравнивал к эстетике порезы на руках. Почему же он забыл об этом? — Лань Чжань! Стой! Куда ты уходишь, Лань Чжань! Нам надо договорить! Послушай меня! Не уходи! Маленький А-Сянь тогда пообещал себе, что если где-нибудь и когда-нибудь пересечëтся со своим другом, то обязательно скажет ему спасибо. Большой А-Сянь обязан исполнить желание маленького. Каким бы невыполнимым оно не казалось. Именно с Лань Чжаня был придуман образ безмолвного друга. Вэй Ин не слышал его голос, но знал, что он прекрасен. Видения, мысленные встречи, подобная чепуха, вызванная богатой фантазией, продолжалась до того момента, как его забрали в Юн Мен Цзян. Можно сказать, что для Вэй Ина началась новая жизнь там. И он забыл большую часть своего прошлого, своих скитаний, своих маленьких побед в виде выпрошенного куска хлебушка. Стереть память окончательно, наверное, невозможно. Всё в этом мире возвращается бумерангом. И утерянные воспоминания вернутся. Вэй Ин бежит за Лань Чжанем, отдаляющимся от него с каждым шагом. Как в тот раз. Нет, он не позволит ему уйти сейчас. Он должен… …сказать «спасибо»… …и ещё тысячу раз извиниться за то, что вёл себя только что как последний эгоист…» Вэй Ин всё же теряется, понимая, что Второй Нефрит намеренно от него убегает. Что это за игра в кошки-мышки, в которой Лань Чжань явно преуспел, быстрым шагом скрывшись в толпе. Вэй Ин бессильно опускает руку, протянутую в пустоту.

Я закрываю свои глаза и вспоминаю Тот оставшийся в прошлом голос. Я уже не могу вернуть руку, которую отпустил. Сейчас я просто нахожусь в глубокой тьме.