Мы с тобой огни

— Где ты, ебантропий, блять? Где ты?! Яку кричит не от злости — машины пролетают шелестом бешеным, заглушают и расщепляют голос на обрывки помех. Яку оглядывает парковку — отсутствие встречающего его Льва окрыляет щемящим чувством возвращения домой, мать его — дёргает ручку чемодана на колёсиках, разворачивается и идёт обратно к зданию аэропорта. — На съёмках задержали, прости-и-и, — ноет Лев в трубку, фоном несутся шаги и двойной писк отреагировавшей на ключ машины. — Никуда не уходи, я тебя заберу. — Ты за рулём что ли? — Яку тормозит чемодан у кофейного автомата. — Да, взял напрокат. — Нахрена. — Я богач. — Выпендрёжник, — Яку забрасывает в автомат монетку. — Сказал мне человек, который полетел в бизнес-классе ради селфи. — Ой отвали. — Небось и в очках солнечных идёшь пафосно, хотя солнца нет. — Неправда, — Яку поднимает очки на лоб и достаёт выпавшую банку кофе. — Короче, нам же в Шибую твою надо сначала? Тогда я туда. — В смысле?! — в ухо орут искажённым полувизгом и шипят заведённым двигателем. — Подожди меня, я тебя отвезу. Куда ты с чемоданом попрёшься? — В метро поеду, — Яку невозмутимо щёлкает крышкой. — Ну и зашквар. — Слышишь ты, мы в Екатеринбурге картошку со сковороды соскребали и жрали неделю, вот это был зашквар, — Яку отпивает из банки кофе и отходит подальше от выкатившейся на крыльцо шумной семьи с детьми и двадцатью сумками. — Я пошёл, в общем, забирай меня с Шибуи уже тогда. — Да какой же ты нетерпеливый, ну подожди ты меня минут двадцать! — Надо было быстрее штанишки натягивать после фотосета. — Я фоткался в брюках! — Всё, не болтай за рулём, до связи. Яку обрывает звонок, надевает обратно очки и катит за собой чемодан до станции метро, попивая по пути кофе. Токио встречает заострёнными макушками небоскрёбов, зеркалом асфальта после утреннего ливня и нитями лучей из прорезей подсвеченных облаков. Пьянящее почти, сентиментально отзывающееся нытьём в межреберье и тёплым покалывающее кончики пальцев — дома, боже, наконец-то дома. Шибуя выдёргивает из подземки потоком людей и диагональю перекрёстка, пятьдесят пять секунд на пересечение, фасады телеэкранов, бесчисленные рекламные щиты, стекло и бетон — родное до скулежа, а по вечерам тут огни хороводом и в венах стучит что-то отчаянное, торопящее жить и гореть как в последний раз. В юности на Шибуе они ошивались не так часто, но воспоминаний всё равно хватает. Здесь Куроо проливал на себя пиво и прям перед урной переодевался в купленные штаны из бутика, как-то осенью приехавший в гости Суга валялся на скамейке, прикрывался от неона и ныл о больном — все разлетаются по миру и жаждут перемен, а мы с Дайчи какие-то неправильные походу, да? — а Бокуто однажды умудрился подружиться с весёлыми итальянцами, пока отходил купить хот-доги. Юное беззаботное проносится фантомами и мельтешит зигзагами в потоке прохожих, а у Яку в кармане звонит телефон. — Ты на месте, Яку-семпай? Яку фыркает, пересекая пешеходный переход. Дурное семпай, тянущееся сквозь года эхом школьных спортзалов и шипящей газировкой в июльское пекло — Лев до сих пор употребляет эту приставку то ли по привычке, то ли нарочно душу бередит. — Да-да, только что приехал, — Яку останавливается перед торговым центром “109”, задирает голову и снимает очки. — Ну-ка, заценим… Это и правда мощно — гигантский рекламный постер в половину здания, Хайба-сиблинги во всей красе — вот уж действительно порода, мать их — стильные и завораживающе красивые, рекламируют линию духов и своё превосходство над миром. И это был бы сюрприз, если бы Куроо заранее не проговорился, что “а у нас тут Льва повесили”, и что все они уже успели по сто раз сюда съездить и демонстративно поржать, заодно сфоткавшись на фоне. Бокуто с Акааши даже пытались косплеить — ржали до слёз, и Акааши торопил сделать уже быстрее нормальный кадр, а то ему стрёмно вообще-то стоять тут посреди улицы в расстёгнутом пиджаке на голое тело. Яку смеётся — истерично почти, какой-то сорвавшейся волной обожания, смесью нелепости и гордости, осознанием совершенно диким, кто они и что творят. — Круто, скажи?! — верещит Лев на той стороне и возмущённо цокает на бессовестный непрекращающийся смех. — Ну чего ты ржёшь? Охренительно же! — О да, Алиса бесподобна, — Яку смахивает проступившую от смеха слезу и прячется опять под тёмными очками. — А я? — А тебя я вырежу и буду мемы клепать. — Да ты засранец. — Буду Суге присылать вместо стикеров, типа обиделся, — Яку зажимает свободное ухо ладонью, потому что чертовски шумно, и Лев ещё на том конце вечно пропадает и мямлит. И потому он не слышит, что голос из трубки двоится и звучит ещё и за спиной, не замечает, что шаги вообще-то ближе, и вскрикивает от неожиданности, когда с разбега подхватывают на руки и кружат, едва не выбивая телефон об асфальт. — Вредина такая, скажи уже, что ты от меня без ума, — Лев улыбается до пляшущих в глазах искр — уложенные для съёмок волосы треплет ветер, серый костюм и из кармана торчит платочек с утятами, двадцать четвёртая весна, помноженная на двадцать шестую, шебутная и влюблённая до одури, и Яку жмурится от всего этого слепящего и от звонкого поцелуя в щёку. Мир распадается калейдоскопом и кружит голову, а когда Яку хоть немного очухивается, на них уже глазеют со всех сторон, хихикают и даже достают телефоны. — Твою мать, на нас пялятся все, а ну чеши в машину! — Яку щипает Льва за ухо и хватает за руку, уводя прочь с места спонтанного перфоманса. Хайба хрюкает, поднимает с земли чемодан Яку и бежит до припаркованной машины. Руки расцепляются, и Яку перемахивает через заборчик — шпана в дорогом костюме, зрелище то ещё — и с хулиганским изяществом запрыгивает на сидение рядом с водительским, хлопнув на прощанье зевакам дверью. Лев закидывает в багажник чемодан, тоже ускользает от посторонних глаз и садится за руль. — Ты сдурел? — набрасывается на него с возмущениями Яку, срывая очки, чтобы смотреть на бесстыдника без фильтров. — Там народу как плесени в подъезде, ты соображаешь вообще? От агентства по жопе хочешь получить и извиняться на пресс-конференции? — Да плевал я на всех, — Лев в подтверждение тянет Яку на себя и целует, забыв совершенно, что мир за стеклом машины никуда не девается. Дурак какой-то, вот в самом деле. И он как-то раз так же сказал, когда они сидели в скейт-парке — грохот досок об трамплины, смех и маты под дурацкий рэп из шипящих динамиков — и было действительно плевать, когда Лев вот так же поцеловал на каком-то порыве, пока на фоне кто-то с разгона выделывал перевороты в воздухе, а у Яку в груди отбивало и выписывало сальто ничуть не хуже. С Яку всё ворчание сметает тут же, и они отстраняются друг от друга на неловких покашливаниях — посадочная полоса, в которую влететь и разбиться. — Я скучал, — Лев умилительно выпячивает губу. — Мы не виделись неделю. — Надеюсь, кадры удачные получились. — Завтра в газетах увидим, не переживай. — Слишком скромно для нас, я требую наши фотки на баннерах по всему Токио. — В Екабэ кстати закрыли на ремонт ту парикмахерскую, наконец-то твои фотки с витрины уберут, а то кринжово было проходить там. — Ты обожал там проходить. — Вся моя жизнь там была как цирк под ЛСД. — Чё ты в костюме кстати? И это я-то ещё и выпендрёжник. — Мне в трениках что ли в самолёте лететь? А чего ещё делать, яйцо солью посыпать? При турбулентности покурить выходить? — Да ты щас к Кенме приедешь и будешь мажора отыгрывать. — Естественно, Куроо придёт, я ещё и сигары достану. — Мажор, который разбирал бачок унитаза в три часа ночи. — Лёва, бестолочь, его кто сорвал, а? — Яку тюкает Льва лёгким щелбаном в затылок. — Скажи спасибо, что я его починил, нам бы на счётчик сколько бы накапало из-за тебя, без штанов бы остались с тобой. — Всё-всё, понеслись травмирующие флешбеки, — Хайба смеётся — теплом родным и под кожей прошитым — и заводит машину. — Ты ещё поезд до Анапы вспомни. — Мы не вспоминаем поезд до Анапы, Лев, ни-ког-да, слышишь? — Яку для устрашения круглит глаза, невольно дёрнувшись от неуютного озноба. Лев кивает и вывозит их с площади — Токио осыпается мозаикой на стёкла, яркий и цветущий, скучал взаимно и продолжал жить на скорости, не утихал и не гасил фонари до рассвета и первых поездов. Яку включает музыку и опускает слегка стекло, чтобы ветер вплёлся поцелуем в висок и неторопливым вдохом на фоне привычной суеты. — А Куроо-сан кстати обещал нам с тобой совместный фотосет, — загадочно сообщает Лев, по рулю отбивая пальцами задорный ритм. — Он и такой хернёй занимается? Что вообще в его работу входит? Кроме того, что он семь раз поменял дизайн своих визиток. — Ну слушай, мы с тобой селебы, мы можем совместно что-то рекламировать. — Подштанники спортивные? — Ну, например, ту же воду туалетную. — Из бачка которая? — Да ты невозможный, — Лев фыркает будто обиженно, а у самого улыбка разъезжается до ушей, загляденье и очарование до приступа бесконечной любви. Яку знает, что Куроо оброс связями чуть ли не по всему миру и любую безумную идею может воплотить в жизнь по одному звонку, а Кенма балуется спонсорством вместо хобби, и Суга даже как-то пальцем грозил и предупреждал — вот увидите, эти два черта под себя весь Токио подомнут, скоро посрать не сможете без прибыли в их кошельки — и Яку бережёт себя и лишний раз не задумывается, как их закружило всех и на какие вершины закинуло, да он и сам не лучше — восхитительный чертёнок, готовящийся летом играть на олимпийской площадке. Жизнь их всех завертела неслыханными трюками, о которых в ночь выпускного даже и подумать было страшно — Яку уверен, что вечером они всей толпой свихнутся с этого осознания и уревутся друг другу в плечи, разглядывая свои школьные фотки. — Прикинь, если бы я заранее не знал, что на Шибуе твой постер висит, я бы подумал, что там сюрприз какой-то, ну, типа, предложение пожениться, ахах, — Яку срывается на дурной смешок и заглаживает и без того зачёсанные вверх волосы. — Ну знаешь, чтобы вся Шибуя видела и на меня смотрела, что я отвечу в итоге. Яку не сразу соображает, о чём вещает вообще, а когда доходит, то за собой уже не угнаться, только самому себе мысленно покрутить у виска — это всё джетлаг, точно, всё из-за него, ублюдочного. У Льва на светофоре как раз есть время на него озадаченно попялиться. — Ты пил в самолёте? — Бокал вина выпил, ты же видел селфи, — Яку как-то нервно одёргивает галстук — сам не знает, зачем, руки порой сами по себе живут и мозг будто в спящий режим слетает, со Львом у него часто такое. Лев смотрит на него пристально и с задумчивым прищуром. Яку бросает умоляющий полувзгляд на светофор — быстрее, меняй ты уже цвет, я в жопе, спасай. Сигналит зелёный, и Лев снова отворачивается следить за дорогой, оставляя Яку со своими гляделками в покое. — Значит, у тебя слабость к зрелищным предложениям руки и сердца? Возьму на заметку. — Да ты гонишь, я просто говорю, ну, типа, прикол такой получился бы. — Если мы с тобой поженимся? Прикол, согласен. Хайба замолкает как-то странно, какую-то мысль там себе в голове старательно выкручивает и настораживает своей резкой серьёзностью. Серьёзный Лев вообще пугает. Он один раз похоже уставился на Яку, когда тот затянул свою любимую может к чёрту это всё и меня с моими нелепыми попытками жить эту жизнь — зелень холодным отливала, отросшую чёлку хотелось подцепить пальцами или со лба убирать губами — а потом закинул Яку на плечо, понёс в коридор и попытался злобно уложить его на антресоли в их съёмной однушке на окраине Екатеринбурга. — Да ты дурак совсем что ли, щас вспотею из-за тебя весь! — Яку отвешивает Льву подзатыльник и стягивает с себя пиджак. — Ты на Олимпиаде ещё на колено передо мной встань, клоун. — Клоун у нас Фукунага. — Клоунов у нас вся команда, но только Фукунага догадался на этом зарабатывать, — Яку закидывает сложенный пиджак на заднее сидение. — Про Олимпиаду я кстати запомнил. — Ага, в очередь за Иваизуми становись. — Чё-чё-чё? — Ой проехали. — Иваизуми-сан будет тебе на Олимпиаде предложение делать? — Да, блять! Не просто так же он мне единственному из команды разрешает курить на время матчей. — Во время матчей. — У всех таймаут, у нас перекур. — Так а чё за движуха? Ойкаве-сану предложение сделают? Прям на весь мир в прямом эфире? — Видит бог, я обещал Куроо, что не буду трепаться. — Куроо-сан в курсе? Это тогда знает уже весь Токио. — Главное, чтобы до Аргентины его трёп не долетел. — Сомнительно. Он и про нас с тобой чуть не ляпнул корейской прессе. — Придурок, господи блять боже. — Так а это серьёзно планируется? — Да ничего ещё не планируется, Ива просто в сопли ударился на пьянке с Куроо и Бокуто, он и не помнит наверняка, что нёс вообще. — Он не помнит, а Куроо посреди матча включит им песню из Титаника. — Олимпиаду отменят после всего нашего табора раз и навсегда, клянусь. Это греет каждый раз — что-то неизменное в них всех, сумасшедшее и читаемое в глазах безошибочно, юность не выветрилась, не выкурилась и не потрепалась по аэропортам и вокзалам, и точки на карте складываются в бесконечность и всегда возвращают домой. — А что про нас с тобой, Яку-семпай? Они останавливаются на повороте, пропуская поток машин и ожидая очередного сигнала светофора. Яку смотрит на Льва — однажды они вот так же застыли глаза в глаза перед проезжающим составом, вагоны листались за полосами опущенного шлагбаума, а Лев вдруг сказал, что он жизнь эту никак не вытянет, если они с Яку окажутся порознь — и стёкла готовы были разлететься вовсе не от грохота колёс. — Журналисты будут драться за возможность взять интервью у таких охрененных нас с тобой, малой, — улыбается Яку, в двадцать шесть уверенный в себе гораздо больше, чем в шальные восемнадцать, и целует Льва в губы — мимолётно печатью на обещание. Успевает как раз до зелёного — Лев тюкает его носом в нос и выезжает из ряда на новую полосу. Расцветшее к полудню солнце осыпает венец лучей на лобовое — и белые разметки шоссе пунктирами мчат за горизонт.