Мы с тобой огни

— К одиннадцати удобно будет? — Да-да, конечно. — Тогда ждём вас завтра, Матсукава-сан. — До встречи, спасибо, что позвонили, — Матсукава что-то ещё бурчит в набор вежливых прощаний и завершает звонок, за который успел нервно вспотеть тремя волнами, пялится на плывущую по циферблату стрелку кухонных часов и хрюкает себе под нос — нервное, опять же. Он достаёт из холодильника пиво, щёлкает крышкой в мёртвой тишине — мёртвой, боже — и в загадочном молчании — в скорбном, ага — выплывает в гостиную, где Ханамаки в амёбном состоянии смотрит “Удивительный мир Гамбола”. — Чего там? — оборачивается он с дивана, подцепив поехавшую с набитого пуза пачку чипсов. Матсукава в ответ невозмутимо булькает пивом. Внешне он спокоен, а внутри у него цирк в полосатом шатре, где лягушата рассекают по арене на моноциклах и шлёпают чечётку, размахивая миниатюрными тросточками. Просто есть нечто забавное в том, чтобы по приколу отнести последнюю копию резюме в похоронное бюро — и именно оттуда дождаться приглашения на собеседование. — Откуда позвонили? — Да так… — отзывается Матсукава туманно — туман окутавший надгробия ахах маттсун да заткнись ты уже. — Пока не скажу, чтобы, знаешь… Не спугнуть удачу. — Ну намекни хоть, чё за место. — Уютное, думаю. — Кофейня какая-нибудь? — Не-а. Это, я бы сказал, не такое оживлённое место. Ханамаки щурится, пытаясь на глаз просканировать голову Матсукавы и выдернуть из неё все интригующие секретики. — Ну я тебя в любом случае поздравляю, — он тянет руку и треплет и без того взъерошенные кудри. — Позвали на собеседование — уже успех. Так что ни пуха тебе. Земля пухом Матсукава сдерживает в себе из последних сил и выдаёт наружу только дурной смешок. — Ты чё ржёшь-то, я понять не могу, ты в стриптиз-бар всё-таки резюме отнёс? Ну-ка в глаза мне смотри. — Да нет-нет, ты чего. — В глаза, Маттсун, и не моргай. — Да ты же знаешь меня, я вообще-то стеснительный. — Ты в баре играл в покер на раздевание. — Ты со мной рядом стоял и требовал на тебе жениться. — И потребую ещё раз, но сейчас требую пива, — Ханамаки театрально машет рукой и отвлекается на мультик. Матсукава молча протягивает ему свою банку — Ханамаки ворчит, что намекал принести ему новую из холодильника, но забирает всё равно. Матсукава решает не загоняться. Ну подумаешь, боже мой, ну сходит он для хохмы на это собеседование, посмотрит офис, потрогает гробы, утащит с венка цветочек. Зато сколько шуток они придумают в этот вечер, как после собеседования будут ждать звонка “с того света”, откуда по итогу, конечно же, никогда не перезвонят. Так что Матсукава ни о чём не переживает. И идёт на кухню за второй банкой пива. Собеседованием успех не ограничивается — Матсукаву принимают на работу. Наверное, отчасти сработали “счастливые трусы”, которые его с утра заставил надеть Ханамаки. Или же дело в обаянии, в манерах и вежливости — Матсукава не помнит уже, что именно понаписал в своём резюме, но работодателей он явно не разочаровал, а остальное уже не важно. Нет. Важно теперь то, как он расскажет эту восхитительную новость Ханамаки. Вступительную формулировку “Макки, ты сейчас умрёшь” он отметает сразу. — Ты чего такой мрачный? — Ханамаки выглядит обеспокоенным. — Как будто помер кто-то. И тут Матсукаву срывает. До истеричного хохота на полу в наглаженных брюках и в носках с миньонами. ИВА ИВААААААААА ХАДЖИМЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ У НАС ТУТ ТАКОЕ ХАДЖИМЕ ПОМОГИИИИИИ ОБОССУСЬ у меня два часа ночи сейчас вы же в курсе уроды)) если у кого-то из вас опять рука застряла в автомате с едой то ты же понимаешь что я могу только пособолезновать с другого континента ПРО СОБОЛЕЗНОВАНИЯ В ТОЧКУ короче маттсун МАТТСУН ЁБУ ДАЛ УСТРОИЛСЯ ЗНАЕШЬ КУДА в стриптиз бар? это ойкава спрашивает я просто передаю о боже вы что опять встретились и молчите умереть не встать КСТАТИ ОБ ЭТОМ НЕТ НЕ УГАДАЛИ МАТТСУН НЕ БУДЕТ РАЗДЕВАТЬСЯ НО ЗНАЕТЕ ЭФФЕКТ ПОХОЖИЙ ТО ЕСТЬ КЛИЕНТЫ В ОСАДКЕ ПРЯМ ВОТ ЛЕЖАТ НЕ ВСТАЮТ КОРОЧЕ АААВВРОУАВРЫОВРА МАТТСУН ГРОБОВЩИК И ЭТО НЕ КОСПЛЕЙ НА АНИМЕ ФЕСТ — Да ты задрал, я не гробовщик, я агент похоронного бюро, ну-ка поуважительнее ко мне, — Матсукава пытается выдернуть телефон и на сердитого со своей лыбой до ушей не смахивает совершенно. — Ты вообще помолчи сейчас и не лезь, шинигами ебучий, — отпихивает его Ханамаки и сам сотрясается в хрюкающих смешках. В сообщениях вовсю катятся головой — двое с одного телефона, судя по манере письма, ржут небось на всю Калифорнию или Аргентину, Ханамаки не уточнил, кто к кому на этот раз приехал в гости — и отвратительно шутят, что лишний раз напоминает Матсукаве, что они с Ханамаки дружат с правильными людьми. Адекватность возвращается, когда Иваизуми начинает уже серьёзно рассказывать о престижности похоронного бизнеса и наставляет Иссея из-за хиханек не просрать хорошее место. Ойкава у него под боком интересуется, когда о начатой карьере Маттсуна оповестят остальных. Ханамаки отвечает, что к новости надо подготовить и желательно подкрепить её фотографией с места работы, а то не поверят. Переписка временно прерывается, потому что у Иваизуми с Ойкавой в комнату залетел какой-то адский таракан, и у них там назревает ночная битва с полотенцами и тапками. Матсукава под икание Ханамаки успевает напечатать им “прискорбно” и укладывается удобнее на диване, стараясь не расплескать колу из бутылки. — Господи, Маттсун, — восхищённо выдыхает Ханамаки, плюхнувшись Иссею на плечо. — Жить с тобой — это вечный мем-контент. — Благодарю, с тобой тоже скучать не приходится. — Маттсун из средней школы гордится тобой, — Такахиро мечтательно накручивает на палец одну из кучеряшек. — И я, конечно же. О да. Помешанный на черепах и на чёрном гардеробе мальчик с подведёнными глазами наконец-то пришёл к мечте. — Моя дорогая готическая фаза четырнадцатилетки, — Маттсун салютует колой невидимому себе из прошлого, — это трудоустройство я посвящаю тебе. Ханамаки щипает его за нос. Матсукава в ответ чмокает его в лоб, задрав чёлку, — отросла и очаровательно лохматится, цвет сам поблёк, Макки весь теперь какой-то персик, скоро будет перекрашиваться. За окнами какой-то придурок катается по двору на мопеде, а в целом идиллия греет подкожно, и окно если открыть на всю, то вдохнётся чем-то цветущим и пьянящим-вечерним. В свой первый рабочий день Матсукава делает селфи на фоне гробов и скидывает фото в общий чат Сейджо — и с гордостью наблюдает за разверзнувшейся в сообщениях истерией. Новая работа Маттсуна ожидаемо притянула за собой отдельный простор для шуток. “Вдохнул в наш юмор жизнь, прости господи” — как сказал Яхаба. Первое время людям находиться в одном чате с Матсуковой невыносимо — все разговоры так или иначе сводятся к чёртовым похоронам. Бедному Иссею даже нельзя ляпнуть что-то вроде “помянем”, чтобы не вызвать в чате очередной приступ, а Ойкава категорически запретил Матсукаве писать ему перед важными матчами “в добрый путь”. Чтобы не запустить ситуацию, Матсукава торжественно всем обещает не упоминать свою работу и не портить бывшим сокомандникам вечер. Его хватает где-то на пять сообщений, после чего его опять сносит, и он рассказывает, как в их офисе заказали сделать морской риф из праха аквалангиста, с припиской “как тебе такое, Ватари”. Ватари ему в ответ присылает эмодзи ножа и улыбочки. Иваизуми единственный продолжает проявлять какие-то остатки совести и человечности, отходит на время от шуток и серьёзно пишет про свойственные профессии стресс и эмоциональное истощение, а потому Матсукава ничего не должен копить в себе и должен всегда выговариваться, если чувствует, что не выдерживает. Матсукава проникается его строгой заботой и отправляет ему хнычущие смайлики и сердечки. Ойкава подхватывает и тоже пытается придерживаться серьёзности, раскатывает целую лекцию об этике и сострадании, и что чувство юмора Матсукавы, конечно, отчасти сработает в его случае как защитный механизм, но всё равно ему главное не перебарщивать и не ударяться в цинизм. Матсукава отвечает Ойкаве картинкой открытой форточки — Ойкава присылает ему смайлик с закатанными глазами и пишет какие-то ругательства на испанском, на что Ханамаки осуждающе качает головой. На работу Матсукаве приходится надевать чёрный официальный костюм — почему-то именно Ханамаки тяжело это переживает. — Уходи, — говорит он, в первый раз увидев Иссея в костюме. — Что-то не так? — Уходи, иначе меня увезут сейчас к тебе на работу. Матсукава отыгрывает недоумение и оглядывает себя в зеркале. Смотрит на Ханамаки искоса, затягивает галстук, ухмыляется и подмигивает. Ханамаки хватается за сердце, изображая прострел невидимой стрелой, и со своей миской хлопьев уходит на кухню от греха подальше. Поначалу Матсукава работает только в офисе. Под надзором семпаев он учится правильно заполнять документы — по количеству бумажек он будто попал в нотариальную контору — и заводит блокнот с черепком для записей — информации сваливается гора, и разгрести её нужно в короткие сроки, не зря же он в своём резюме указал ещё и пунктик про “обучаемость”. Дома же Матсукава почитывает каталог гробов, чтобы перед клиентами не доставать шпаргалки, и валяющийся на другом конце дивана Ханамаки, отвлекаясь от своей очередной “три в ряд”, смотрит на него с нечитаемой смесью чувств. Перед первой своей погребальной церемонией Матсукава всё-таки нервничает. С утра он распугивает всю Сейджо будничным “у меня сегодня похороны, пацаны”, но зато нарывается на слова поддержки от Иваизуми, который просит в случае чего не строить из себя крутого и уходить, если на похоронах вдруг станет плохо, и заодно кидает полезные ссылки вроде дыхательных упражнений при панической атаке. Матсукава снова благодарит его плачущими стикерами и не понимает, чем они все заслужили этого мужчину в своей жизни. — У меня кинк на загробный мир, Маттсун, — заявляет Ханамаки в прихожей, пока Матсукава обувается. — Бога ради, Макки, у меня через час похороны. — Ну там на шинигами, на жнецов вот этих всяких. — Приму к сведению. — У меня был краш в Уилльяма из дворецкого. — Понимаю. — Давай вечером смотреть “Потомков Тьмы”. — У меня триггер на это аниме после того, как ты три раза подряд спел в караоке опенинг. — А ты сразу соглашаешься организовывать чьи-то похороны, или ты сначала присматриваешься? — Нет, сначала мне должны рассказать анекдот, как Гробовщику. Ханамаки хрюкает, и Матсукава его целует на прощание — как в мелодрамах, типичный кормилец в классическом костюме, и Ханамаки контрастом такой домашний в своей бирюзовой тунике и в шортах. — Мы как будто парочка женатая, фу. — У тебя выходной сегодня? — О да. Вам на вашем мероприятии бармен не нужен кстати? — Нет, Макки, это не свадьба. — А кто на похоронах будет молитву читать? — Я. — Ты серьёзно? — Да шучу, конечно. — Не смей так шутить. — В храме же священник будет. — А знаешь, на кого ещё у меня кинк? — Так всё, я пошёл. — На католических, правда. — До свидания, Макки, храни тебя господь. Матсукава сваливает из дома нехотя и через силу, потому что с Ханамаки он бы с радостью провёл весь день, его и соблазнять не надо. И вообще — без шуток и на мизинцах клятвенно — всю жизнь, неразрывно, правда. Первые похороны не травмируют и от профессии не отворачивают. Матсукава всю церемонию стоит рядом с семпаем — пока в качестве стажёра, наблюдает и учится. Матсукава на похоронах был всего раз — ещё в школе у какого-то дальнего родственника, которого толком не знал при жизни — и сейчас он всё воспринимает примерно так же, кто-то умер, кто-то плачет, и это плохо, грустно и больно, но конкретно у Иссея почву из-под ног не выбивает, осколки летят, но его не задевают. Просто нужно принять, что чужая трагедия — часть его работы. В голове это укладывается, трещин не даёт и мир не рассыпается битой мозаикой. Уже позже в коридоре рядом с Матсукавой начинает плакать одна из родственниц умершего — почему-то одна, будто отдельно от остальных, застывает на месте, роняет голову и судорожно прячется от посторонних в своей скорби. Матсукава осторожно касается её плеча. Женщина содрогается от плача, зарывается лицом в платок и медленно идёт дальше. Матсукава подстраивается под её шаг и молчаливо, не убирая руку, сопровождает её до выхода. Матсукаве её жалко, конечно, но не до разрыва сердца и не до рыданий в унисон. И это пугает. Уже в офисе семпай говорит много важного. Что Матсукава умничка — не проявил безразличие, поддержал деликатно и сдержанно. Профессионализм ритуального агента на этом и строится — на способности стать надёжной поддержкой в тяжёлый период, уверенно и без лицемерия, но это не значит, что каждый клиентский случай нужно пропускать через себя и с каждым умершим хоронить свою частичку. Да, не становись чёрствым, но нет, не изводи себя чужим горем. И если Матсукаве удалось сразу отыскать этот баланс — то в эту профессию он пришёл не зря. И Матсукава вроде как успокаивается. Вечером Ханамаки наваливается на него с приступом стихийных поцелуев. Матсукава кое-как удерживает его у себя на коленях и чувствует себя бессовестно живым. — Меня уволили. Иссей поднимает голову, оторвавшись от экрана ноутбука. Ханамаки перед ним печально теребит край толстовки — губы надутые, брови сердитым изгибом, в волосах зефирное-закатное. У Ханамаки с трудоустройством как-то не ладится — по сравнению с относительно финансово стабильным Матсукавой он успел сменить уже пять работ. — Уволили? Не сам ушёл, как обычно? Ты что-то натворил? — Бар сгорел. Матсукава настороженно молчит. У соседей сверху что-то с грохотом падает об пол. — Не по моей вине, — спешит уточнить Ханамаки. — И нет, Маттсун, никто не умер. Матсукава молча убирает визитку обратно в карман. Да, у него визитка похоронного офиса в кармане домашней футболки, зато сколько шуток благодаря ей было спасено за ужином. — Вот я и снова безработный, эх, — Ханамаки валится на диван в заранее раскрытые руки. — Начну высыпаться, но снова буду в загонах. Лежать неудобно, держа одновременно заваливающийся вбок ноутбук и Ханамаки, елозящего затылком по клавиатуре. Как кот, мешающий работать и подлезший гладиться, уставший больше всего от себя, молчит отстранённо и хмурится в потолок. Матсукава проводит ладонью по его волосам, пальцами вскользь под чёлку — как же Макки идёт — касается тёплого лба и разглаживает почти невесомо переносицу — озлобленность изломом между бровями, непривычно и неправильно, лучше глаза-щёлочки от солнца или от смеха до слёз. — Сводить тебя в кафе, чтобы ты не грустил? — Отвратительно, сразу начал хвастаться своими деньгами. — Ну так если они у меня есть? — Не хочу быть твоей содержанкой. — Ага, конечно, по глазам вижу, что только и мечтаешь о такой жизни. — Ой да пошёл ты в жопу. — Какой неблагодарный нахлебник. — Деньги испортили тебя, Маттсун. — Каюсь. — Хочу, чтобы ты теперь испортил меня. Матсукава хмыкает, закрывает ноутбук и спихивает его под бок к диванной спинке. Ханамаки же остаётся лежать на нём полноправно и невозмутимо, сморённый усталостью и сверлящими мыслями, развалился и закрыл глаза, футболка задралась и оголила бледный синяк на боку, штанишки на завязочках, растрёпанный бардак и очаровательность. — Тяжёлая ты жопа, Макки. — Ну так и жизнь такая, Маттсун. Матсукава вздыхает и гладит Ханамаки по голове — коралловые облака растекаются между пальцев, солнце лезет в окно и расползается перебитыми лучами по ковру, мимо кофейного пятна до выжженной утюгом вмятины, тишина шьётся редкими шорохами и стуками где-то извне, с приглушённого телевизора бубнят прогноз погоды, а Ханамаки затихает и успевает задремать. И всё хорошо — переменчиво, но всё же. — Что ты на себя надел, Маттсун! — Рубашечку. — Чёрную! — Да. Расстёгнуто-закатано, как ты любишь. — Негодяй! Матсукава пожимает плечом и мычит под нос мотив играющей песни. У них гулянка по барам в честь приезда Иваизуми и Ойкавы, и у Ханамаки в голове карнавал, а Матсукава пообещал побыть его кавалером и живёт лучшую жизнь, пока Ханамаки на него наваливается, жмётся и периодически спонтанно целует в щёку, а ещё смеётся до слёз и до свиста, рискуя задохнуться. — Да блять, хорош меня смешить, Маттс, я ж так помру! — Так не о чём переживать, детка, я обо всём позабочусь. Ханамаки отпихивает Матсукаву от себя прочь и ржёт в пиво, и он — очеловеченное лето, с разбега и выстрелом, ветер вдоль шоссе и проводами перетянутый закат, мороженое в рожке и дурашливые пузыри кислотно-розовой жвачки. — Ясно, клоуны не изменились, — закатывает глаза Ойкава. — Можем то же самое сказать про вас, — Ханамаки деловито оплетает руку Матсукавы и укладывает голову ему на плечо. — Вы хоть расцепитесь, а то как будто это вы друг к другу в гости приехали, а не мы к вам. — Никто не отцепит меня от Маттсуна, только через мой труп. — Зай, — Матсукава расплывается в обольстительной улыбке. — Ива-чан, давай отсядем от них. — Устал на вульгарщину смотреть? — хмыкает Иваизуми. — Невыносимо просто. — Хочешь отсесть, чтобы мы наедине вели себя ещё хуже? — Ты вот не помогаешь ситуации, и да, хочу. — Это что тут такое началось, соревнование? — Ханамаки стукает по столу пивным стаканом. — Вы давайте не нарывайтесь, вы ж нас знаете, у нас с Маттсуном нет стыда и совести. — Ого, вы только поглядите, — Матсукава поднимает руку и смотрит на часы. — М? — дёргается к нему Ханамаки. — Время трогать тебя за коленку. Что Матсукава и делает, скользнув рукой под стол. Ханамаки не теряется и в ответку исщипывает Матсукаве всю ляжку, противостояние завязывается нешуточное, и Ойкава уже грозится позвать полицию. — Вы как этот мем про два дома, — Иваизуми улыбается и раскидывает руки по спинке дивана — расслабленный и исцелованный калифорнийским солнцем. — Где один чёрный готический, а второй розовый. Матсукава хрюкает и сводит вместе колени Ханамаки, чтобы тот угомонился. Хаджиме прав, они оба контрастные с виду, но вечно один ядерный взрыв на двоих, и они знакомы до неприличия, до взаимопонимания с полуслова и по глазам, и всё равно им друг друга мало, как и взаимных мурашек и восхищения взахлёб. У Ойкавы с Иваизуми одновременно звонят телефоны, и они оба уходят разговаривать подальше от шума — деловые и незаменимые, что с них взять. Оставшиеся не скучают нисколько, Матсукава в принципе не представляет, как можно заскучать с Ханамаки, и вообще он уверен, что если даже закрыть им рты, они без проблем продолжат переговариваться и обмениваться шуточками телепатически. У Ханамаки зреют планы на их следующую культурную вылазку. — Слушай срочно, — Ханамаки хлопает Матсукаву по костяшкам. — Хочу на улице на гитаре играть. — Чтобы денежку кидали? — Да нет, просто для души, типа я уличный музыкант. — Клёвый ты, ну давай. — А ты будешь стучать по этому… — Ханамаки напряжённо мычит и трясёт нетерпеливо рукой. — Ну этот, деревянный который. — Гроб? Ханамаки давится смехом — дурной и влюблённый, пьяный и любимый — берёт со стола оставшееся меню, прикрывается им от шумного зала и целует Матсукаву, вот так тайно и хитро, спрятав и выкрав у всех на виду. Иссею с него в голову бьёт раз за разом, подсел со школы и не понимает до сих пор, откуда они такие друг другу взялись. Четвёрка воссоединяется, и остаток вечера пролетает на эйфории, болтовня бесконечная, у Тоору с Хаджиме запас историй неиссякаемый, и мир в их понимании теперь такой огромный, вне границ географических и собственных. Матсукава на всё выражает своё важное мнение, которое никто не оспаривает, потому что он время от времени показывает из кармана краешек визитки. Ханамаки глушит смешки в его плече, цапается с Ойкавой из-за бургеров и по-королевски отбивается от подколов о своей безработице. Годы идут, а они всё так же на одной волне, обожающие друг друга в масштабах космоса и родные настолько, что тянет на сентиментальные слёзы, и это в планах, но позже. Из бара они выбираются отдельным коридорным цирком и постоянным риском по пути что-то грохнуть. Иваизуми и Ойкава снова где-то теряются, и Матсукава с Ханамаки устраивают перекур, пока ждут их на крыльце. Над ними небо чернотой залило, фонари двоятся отсветами и зазывают мотыльков, в пятиэтажке через дорогу зажигают разноцветные окна, а из-за крыши скромно выглядывает полумесяц. — Бэээйби, айм вэээйстэээд, — завывает Ханамаки на ухо прицепившуюся строчку, опирается на колону и задирает ногу завязать шнурок на кедах. Матсукава смотрит на него как сквозь помехи, дым свой же перед глазами, фильтр сигареты во рту, фильтр стеклом выгнутым на зрачки, чтобы размывало слегка и покачивало как на волнах, и в раздробившейся картинке Ханамаки рисуется единственным цельным и нужным, влюбившее ещё со школы и вплетённое под кожу, родное из взглядов, жестов и интонаций, ухмылки и смешки дурные, сакура в волосах и вечное цветение где-то там под рёбрами, когда смотришь неотрывно и пропускаешь невольно вдох. Ты не думаешь о любви как о чём-то абстрактном, когда любовь пыхтит сбоку от тебя и демонстрирует чудеса равновесия, мужественно расправляясь с дурацким непослушным шнурком. Боже, это ж надо. — Это ж надо, Макки. — Ась? — Ханамаки сдаёт в балансе, пошатывается и падает на Матсукаву. Матсукава ловит его одной рукой и даже не глядя, держит крепко и не отрывается от сигареты. Ханамаки фыркает что-то про “крутого ублюдка” и тычется носом в шею, вертлявый и аномально горячий, расслабленный вроде, желе сплошное, но приставучий и цепкий, тонет в мареве чёрном и тянет за собой. — Мы с тобой, Макки, — это ж надо. — Надо, очень надо, — Ханамаки впивается одной рукой в плечо Иссея, а с другой затягивается, докуривает и швыряет окурок в урну. — Да где эти свиноты, а? Опять сосутся где-то? Почему мы не сосёмся, Маттсун?! — Так мы потом. — Точно? Обещаешь? — Конечно. Мы тааак засосёмся. Ханамаки смеётся — иканием ужасным, родным и незаменимым. Всё так же цепляется за плечо — пальцы так и лезут к шее, опаляют и без того раскалённое — другой рукой лезет Матсукаве в нагрудный карман и достаёт зажигалку. — Маттсун, — он смотрит пьяной пеленой из-под чёлки, искажает улыбку шальной ломанной и щёлкает кнопкой. — Ты — мой вечный поджог. Матсукава молча смотрит на огонёк перед своим лицом, накрывает пальцы Ханамаки своими и без усилий вынимает из них зажигалку, чтобы убрать обратно в карман — спасибо за фаер-шоу, но не подожги мне брови — и Ханамаки он всё так же держит, в обнимку и на весу, и не насмотрится никак, потому что Макки дурной и красивый. — А ты знал, кстати, что при кремации… — Заткнииись, Маттсууун, я так тебя люблююю. Ханамаки прирастает к Матсукаве затяжным поцелуем в щёку — Матсукава этим порывом живёт и не прерывает ни в коем случае, с равнодушным прищуром оглядывает случайных оглянувшихся и выдыхает медленно дым. Ханамаки так и не отцепляется, даже когда наконец-то возвращается остальная половина их компании — у Ойкавы мокрые штаны, потому что у них с Иваизуми в туалете случился какой-то апокалипсис с раковиной — и покидает крыльцо бара в полуобъятии Матсукавы, громко смеётся и постоянно откидывает голову назад, замедляя шаг и тормозя, размахивает руками и хвастается прохожим, что ему не надо завтра на работу. Ночной город слепит огнями и выбивает гравитацию по косой — Матсукава чувствует впившиеся в плечо пальцы и вжимает ладонь в горячий бок, и только поэтому не выпадает из реальности. — Макки? Ты тут живой? — Угомонись, твой рабочий день закончился. Матсукава прячет руки в карманы пижамных штанов и подходит ближе. Ханамаки сидит на табуретке у стола, сгорбленный и потерянный, будто не досчитался на кухне четырёх углов. — Ты просто ушёл за мороженым и пропал на двадцать минут. — Я словил внезапный кризис личности по пути до холодильника, охуел и присел подумать. Матсукава пододвигает к столу вторую табуретку — скрежет мерзкий и чёрточки по полу — и садится рядом. — Что у тебя случилось? — Догадайся, — Ханамаки раздражённо фыркает и прикладывает руку к голове, взъерошив чёлку. — Я хуёвый и бесполезный, ничего нового. — Ебанулся что ли, — Матсукава тюкает его кулаком в плечо. — Идиотские мысли какие-то. Осуждаю. Ханамаки не отвечает, смотрит в стол и треплет за край пачку салфеток — чёрные и с белым крестиком в уголке, готическая фаза Матсукавы не просто восстала из прошлого, но и пробралась в интерьер. — Макки, — Матсукава подносит руку и зачёсывает вбок нависшую чёлку. — Ну-ка глянь на меня. — Что ты увидеть хочешь? — Дуралея, который загнался и наговаривает на себя херню. — Залупу из-под коня ты скорее увидишь, никчёмную такую и мерзкую. — Хиро, блять. — Что, Иссей, что?! — вскидывается Ханамаки, пугающе меняясь в лице, привычное спокойствие и насмешку над миром сметает ураганом. — Я ною, традиционно и без намерения что-то менять. Я заебался тыркаться хуй пойми куда, в то время как другие прокладывают себе путь, строят карьеру и преисполняются каждый день в осознании, что нашли себя и своё призвание. Ханамаки бьёт руками по столу. На правой от запястья до сгиба локтя — переводные татуировки вразброс, котики и киты, кресты и звёздочки, черепок и единорог. — Да, я ною и завидую, — выдыхает он вымученно. — Я горжусь всеми этими охуенными засранцами и желаю им счастья, господи, конечно же желаю. Просто… Почему я такой всратый? — По-твоему, я всю жизнь мечтал работать в похоронном бизнесе? Прям к цели шёл, весь выпускной класс гробами увлекался? — Я бы охуел, но завёлся. — Я ж просто по приколу к ним сунулся, ты вспомни. — Ну так и в итоге это оказалось прям твоё? А где мне найти моё? Честно, я хочу сидеть дома и нихера не делать, и я бы даже не чувствовал за это стыд, если бы не накручивал себя, что это, как бы, плохо, мать твою, люди стремятся к развитию, Макки, а ты до холодильника дошёл и уже утомился от этой жизни. Матсукава смотрит тяжело и сочувствующе — уже профессиональный навык. У Ханамаки как-то не складывается — паззлы растеряны, или их и не было вовсе, он привык радоваться — искренне, до головокружения и охрипшего горла — за других, а за себя как-то не приходится. И что-то внутри надламывается, завывает и кутается в сквозняки, когда цифра у двойки неминуемо меняется, как будто сет вот-вот закончится, а у Макки ни черта, Макки в заднице полнейшей, он будто обманулся и застрял в одном из мартовских вечеров — ветер в голову и поцелуями в шею без шарфа, дорога с тренировки домой, дорога в фонарях и в проплывающих вспышках фар, смех звоном и мысли одуряющей беззаботностью — а теперь очнулся и осознал, что вселенная дала сбой, что он сам — ошибка и недочёт. — Ладно, забей, я еблан, — отмахивается он, морщится болезненно и трёт виски. — Башка болит, будто брови кто-то выковыривает, охуевший. Ханамаки поднимается из-за стола и идёт к шкафчику, достаёт аптечку и вытаскивает коробку, вынимает таблетку и кладёт её на ложку, придавливает её сверху второй и крошит в осколки и порошок. — Её раскусывать надо. — Не могу я раскусить, блять! — Ханамаки психует и звенит ложкой об столешницу. — Твёрдая как пиздец, зубы сломаю — на какие шиши новые ставить буду? Матсукава поднимается и подходит к нему, обнимает со спины и прижимается губами к виску. Ханамаки в его руках запивает раскрошенную таблетку водой, стукает стаканом и сжимает кулак, сдувает чёлку со лба и обессиленно роняет голову. — Послушай, Макки, — Иссей перехватывает его руками накрест, будто ослабь и отпусти — вырвется и прямиком в пропасть. — Нет привязки к цифрам, понимаешь? — Только если это не даты на надгробной плите. — Да послушай меня, — Матсукава встряхивает Ханамаки за плечи. — Всё придёт в нужное время. Это не соревнование и не марафон на выживание, и в условные двадцать пять мы не должны куда-то домчать и отчитаться об успехах. Я понимаю, что сравнивать себя с другими ты не перестанешь, но просто знай, что ты — сам по себе, без оглядки на других — в порядке. И никому ничего не должен. Ханамаки затихает и не шевелится, какой-то смиренно подбитый и тряпочный в своей неподвижности. Матсукава начинает его осторожно укачивать. — Найдёшь ты дело своей жизни — отлично, круто, повезло. Останешься в вечном поиске — тоже классно, ты уже сейчас посмотри, в скольких сферах ты успел повертеться, это ж всё твой опыт, не на помойку же его, правильно? Хочешь сделать перерыв и пока посидеть дома — без проблем, Ива ж нам постоянно говорит — берегите менталочку смолоду, пацаны. А хочешь вообще не работать — да ради бога. Только жди меня вечером домой не в петле, договорились? Ханамаки выдыхает судорожно — хочет что-то сказать, поспорить или возмутиться, но сам уже устал от слов-слов-слов — откидывает голову на подставленное плечо и мажет по потолку стеклянной отстранённостью. — Я бы умер у тебя на руках, Маттсун. Матсукава щипает его в бок. Такое случается, вечер обступил и загнал в тупик, с толку сбил и озадачил, как кафель в этой дурацкой квартире — бирюзовый с рыбками на кухне и жёлтый с поварёнком в ванной, какое идиотство, Маттсун, давай здесь жить — и ты скулишь под обломками до утра либо в одиночку, либо под присмотром кого-то, кому доверишь себя в трещинах, и всё наладится, нахлынуло и отпустит, таблетка подействует, голова пройдёт. Всё пройдёт, только одно неизменно — Матсукава напоминает это Ханамаки, пока крепче сжимает его в объятиях. Жизнь идёт своим чередом — для Матсукавы, но не для человека, чьё свидетельство о смерти он оформляет. Не для убитой горем вдовы, которая у храма берёт Матсукаву под локоть, сдерживает всхлипы и прячет под вуалью заплаканные глаза, пока Матсукава молчаливым спутником прячет её под чёрным зонтом. Не для рыдающего в офисе паренька, которому Матсукава позволяет сжать свою руку, пока тот успокаивается. Матсукава всё ещё боится показаться кому-то отталкивающим, неискренним и не вызывающим доверия, но люди сами к нему тянутся, доверяют ему свои трагедии и свои слёзы, утешаются в его спокойствии и надёжности и подолгу благодарят, когда их пути расходятся. Тянутся порой чересчур — один бизнесмен, чьей матери Матсукава организовывал похороны, оставил Иссею свою особую личную визитку. Матсукава задумчиво вертел её в руке и поглядывал вопросительно на Ханамаки — тот спокойно и сдержанно ему пояснил, что выставит его сейчас к чертям из квартиры. Матсукава скидывает в общий чат баннер его агентства с информацией о скидках — в чате все дружно предлагают ему сходить нахер, потому что нет, не будут они заключать с похоронным бюро договор при жизни, и слали они вместе с Маттсуном эти двадцать процентов. Редко, но всё же иногда Матсукаве кажется, что роль проводника на тот свет выскребет из него человечное, что хождения рука об руку со смертью его затянут, и однажды он, пропахший ладаном и чужими потерями, не вспомнит, как вернуться обратно. А потом он приходит домой, и Ханамаки оплетает его руками, рассказывает об очередной твиттерской шумихе и сообщает, что вечером они созваниваются по видеосвязи с Ойкавой, так что им ещё надо выбрать идиотские парные наряды. И Матсукава улыбается, жмурится сонным котом и баюкается голосом — и в его мире цвета не поблекнут, пока любовь в оттенках розового утягивает в объятия, о чём-то оглушительно хохоча. — Короче, если будет опять про тебя гадости говорить, то передашь мне трубку. — И чё ты скажешь ей? — Скажу, что буду рад видеть её у себя в офисе. Ханамаки прыскает в бутылку лимонада. Он стоит перед Матсукавой, пока тот сидит на ступеньках, и на этом куске набережной почти не проходят мимо люди, любезно оставили в уютном уединении или просто затерялись где-то на фоне. — Как некрасиво, — цокает Ханамаки с наигранным осуждением. — Пытаться подкатить ко мне шутками про похороны моей бабушки. Бабушка достаёт Ханамаки неустанно — непутёвый внук, ветер в пустой башке, стыдно родственникам рассказывать. За цвет волос прилетает до сих пор, господи, она со школы никак не угомонится, и Ханамаки бы её устроил только в одном случае — если бы просто никогда не рождался. — Мне нужно кое-что тебе сказать, Маттсун. Иссей смотрит на него, как завороженный, глазами нанизывает образ и вбирает себе подкожно, пока за Ханамаки небо бледной синевой с мазками розового, пока сам он — небо и звёзды, солнце и сакура в цвету, мартовская влюблённость и летняя бессонница, влюбляться по новой, влюбляться сильнее, залипнуть беспричинно, любоваться до чего-то ноющего и распускающего бутоны и шипы. И каждый раз кажется, когда вот так накатывает, — в груди что-то прорвёт, он не выдержит, он задохнётся. — Алё, Маттсун? Ты со мной? — Всегда. Ханамаки вздыхает. Садится рядом, плечом вжимается и как-то напряжённо накручивает на руку ремешок сумки. Матсукава наблюдает за его движениями, заглядывается на очередные переводные картинки — парад планет по траектории восьмёрки и какие-то египетские символы. — В общем, дело такое. Тамуру помнишь? Ну который с последней моей работы. — Ну. — Короче он же в Токио перебрался, и вот он там свой бар открыл. — Так это он ваш бар поджёг? — Да ты слуууушай меня, — Ханамаки бодает его лбом в плечо. — Он пока персонал набирает, и с интерьером они чё-то мутят, но… Он зовёт меня. К себе. Ну. Работать там. Вот. Матсукава слушает. Прям внимательно, прям как попросили. Зрачками рисует контуры облаков, штрихи пролетающих птиц цепляет мимолётно и теряет из виду. Удивительно, как слова вроде звучат на знакомом тебе с рождения языке, но смысл как-то не улавливается, выпадает за грань и распадается на нечёткие отзвуки, пока внутри что-то ощутимо отмирает. — Маттсун? — На блядки поедешь, значит. — Маттсун, укушу. — Скажи честно, это гей-бар? — Да ты бесишь. — В глаза смотри. — Маттсун, блять! — Ханамаки вскакивает и встаёт прямо перед Матсукавой, склоняясь к самому лицу. — Что мне делать? Матсукава смотрит на него, потерянного и запутавшегося, боящегося важных решений и перемен. И обнять хочет до россыпи искр под веками. — Ехать, что ещё? — спокойно отвечает Матсукава, и Ханамаки медленно отшатывается назад. — Только сам понимаешь, я так быстро с работы не уволюсь, нужно будет дела всякие доделать, с документами там и прочим, плюс с хатой надо будет разобраться, в общем, подтянусь я к тебе чуть попозже. — Чё? — Ну, если ты, конечно, не сбегаешь в Токио от меня. — Ты вообще о чём? — Или сбегаешь всё-таки? — Да ты ебанулся или как? — Ладно. Тогда план такой: ты едешь в Токио, обосновываешься там, нагреваешь жопой место, как говорится. Ты жить кстати где собрался? У Тамуры? — Нет, Тамура живёт с парнем своим. Но квартиру мне обещали подогнать, если что. — Хорошо. Смотри — в Токио ты устраиваешься на работу, заодно присматриваешься к городу самому, надо оно тебе вообще или нет. Может, ты заебёшься и захочешь обратно домой, всё может быть. Но если решишь, что всё клёво, в Токио тебе дышится иначе и тебе там прям нравится, то я поеду за тобой следом. Норм замут? — Погоди-погодииии, — Ханамаки машет руками, не справляясь с потоком услышанного. — Ты ж не идиот, чтобы всё бросать и ехать за придурком своим в неизвестность? — Я, Макки, как раз-таки идиот. Ханамаки смешно моргает. У него, видимо, мир немного мимо оси и за грани осознания, непонимание искреннее, почему с ним до сих пор возятся и почему его не отпустят в одиночку за пределы видимости перекрёстков. Матсукава сам не страдал от подобного, но интуитивно понять может — город, в котором ты вырос, который ты не оставил, который пустил корни в тебя, застывшего в мёртвом отрезке без ориентиров, — душит оковами и напоминанием, кем ты был и кем ты никак не можешь стать. И смена городов — не всегда ответ и спасение, но вдруг у Ханамаки получится, может, отпустит хотя бы чувство “я не уехал, я остерегался перемен, я не попытался”. Может, перестанет наконец-то при пересмотре “В гости к Робинсонам” реветь каждый раз на финальной сцене, когда Льюис поднимает глаза к небу и улыбается. Господи, какое же дитё. Матсукава ловит всё ещё растерянного Ханамаки за руку, сцепляет пальцы и покачивает беззаботно на ветру. — Езжай, Макки, серьёзно. Сам себя встряхни и Токио на уши поставь. И кафешки изучай, прикидывай заранее, куда меня на свиданки будешь водить. — Ты ужасный. — И кстати в Токио похоронный бизнес прибыльнее. — Кошмарнейший. Ханамаки подходит вплотную, наклоняется и стоя обнимает, срастается с ним в осколочный момент вселенной, в нечто вне времени и пространства, мир иллюзорно делится только на двоих, и даже звонок проезжающего где-то неподалёку велосипеда не выдёргивает из замершей точки. Матсукава обнимает Ханамаки в ответ и прикрывает глаза, чтобы небо узкой полосой, розового на небе теперь больше, розовое треплется на ветру и щекочет висок. — Если я сильно заебусь в столице или сильно соскучусь, я ж могу приехать прям среди ночи? — А вдруг ты внезапно нагрянешь и застанешь меня за омерзительным занятием. — Ну-ка удиви меня. — Вдруг я буду вылавливать из молока пенки и есть их. — Ты настолько планируешь впасть в отчаяние без меня? — Кто знает. — Я прощу тебя за пенки. — Ладно. Тогда приезжай. И Матсукава думает, что так оно и складывается — без боязни километров между и звонков по вечерам, когда хочется глаза в глаза, но нет возможности, на обещаниях и уверенности, что расстояние ничего не изменит, и у них пример под носом — разбросанные по континентам, а спаянность всё та же, срок годности не истекает даже с годами. От Мияги до Токио, да ещё и временно — это ж такая ерунда. Переживётся всё, и Матсукава качается назад, падает спиной на ступеньки и утягивает Ханамаки за собой — и небо осыпается лепестковым-розовым.