Скрытое небо

Не успел Хаято опомниться, как начались зимние каникулы. Впервые за много лет он с нетерпением ждал Рождества: в этот раз ему было, что праздновать. Его подарок для Тсуны-сама — набор для каллиграфии в западном стиле — был уже выбран и завёрнут. Прозвенел звонок с последнего в этом году урока, и ученики повалили из класса. Тсуна-сама едва дождался, пока все уберутся, и последовал за ними. — Хаято-кун, Такеши-кун, не могли бы вы переночевать у меня? — Конечно, Тсуна-кун. — Конечно, Десятый! — Небо уже приглашал их раньше по выходным, и Хаято никогда не отказывался от возможности провести с ним больше времени. Однако на этот раз его формулировка отличалась… — Отлично! И Хаято, не забудь взять с собой все свои классные игрушки и фейерверки. Хаято почти подпрыгнул от неожиданности. Тсуна-сама хотел, чтобы он пришел вооружённым? — Да, Десятый. Я заскочу к себе домой и заберу их. На полпути всплыло воспоминание: нарисованная диаграмма с датами. О боже — печать! Конечно, Тсуна-сама хотел, чтобы его хранители были с ним. Судя по рассказам Тсуны-сама, после снятия печати он едва оставался в сознании и становился ужасно уязвимым. Он проходил через это уже дюжину раз, и никто не мог за ним присмотреть. С этой мыслью Хаято переоделся из школьной формы в свой едва ношеный костюм. Это был стильный костюм серого цвета, Хаято добавил алый галстук, чтобы подчеркнуть своё положение. Поскольку это был костюм мафиози, он не стеснял движения, а также имел множество скрытых карманов. Сегодня вечером подрывник взял весь запас. Он также захватил с собой дорожную сумку и рождественские подарки, так как знал, что не выпустит Небо из виду ещё несколько дней. Нана выглядела смущённой, когда он появился в костюме, но отмахнулась от этого, как от прочих заскоков иностранцев. Хаято всё равно, лишь бы Тсуна-сама одобрил. Так и случилось. Заслужить улыбку Неба было всё ещё самым большим достижением Хаято, и весь остальной мир мог катиться к черту. — Ты хорошо выглядишь в костюме, Хаято-кун, — боже, он сейчас растает и превратится в лужу. Тсуна-сама сделал ему комплимент! Ему удалось с достоинством сесть. — Какие у тебя планы на вечер, Десятый? — Ты уже понял, что я собираюсь сломать ещё один слой печати. Ламбо и И-пин остались у Хару, Реборн согласился наблюдать за периметром. Я сказал Хибари, чтобы он был поблизости, — Тсуна-сама опустил голову. — Даже если ничего не случится, я буду чувствовать себя лучше, когда вы оба здесь, со мной. Неужели он ожидал, что они будут возражать? Он хочет, чтобы они были с ним не для дела, а для него? Хаято придвинулся к нему ближе, и бейсбольный придурок с другой стороны сделал то же самое. — А-а-а, вот что делают друзья друг для друга, не так ли? Как это по-граждански! Хаято закатил глаза. — Не важно, всё, о чем ты просишь, Дечимо, для меня большая честь. *** Тсуна-сама подождал, пока не наступит время спать, и только тогда приступил. Он предупредил их, что смотреть особо не на что, и это оказалась чистая правда: он сидел на полу, скрестив ноги и закрыв глаза. А вот его пламя... Оно пылало, не распространяясь наружу, образуя раскаленный добела мрамор в сердцевине. В этом свете печать была заметна: темная липкая холодная паутина, которая блокировала часть сияния. Когда-то, согласно рисункам его Неба, паутина была такой толстой, что ни свет, ни тепло не могли пройти сквозь неё. Даже когда осталась всего треть, это было отвратительно. И какой-то придурок сделал это с пятилетним ребёнком! Тсуна-сама прижал пламя к печати, стало больно; тупая боль эхом отозвалась в узах хранителя, и дыхание Тсуны-сама перехватило. Дрожь сотрясла его тело, кожа побледнела. Пламя взметнулось вверх; медленно тончайшие нити превратились в пепел. Он стиснул зубы, на лбу выступили капельки пота. Просто смотреть было пыткой, и Хаято ничем не мог помочь. Он взглянул на Такеши и увидел в его глазах ту же беспомощную ярость. Их Небу придётся сделать это снова. Печать не поддавалась легко, масса нитей от главных ветвей не сгорела, а все основные не стали тоньше. После самых долгих десяти минут в жизни Хаято небесное пламя вспыхнуло ярче и чище, чем прежде, сквозь увеличившиеся щели в печати. Затем оно выплеснулось наружу, и Тсуна-сама со стоном схватился за голову. Хаято мгновенно оказался рядом с ним, а Такеши — с другой стороны. Они осторожно положили Тсуну-сама на кровать и укрыли его одеялом. Он обмяк от усталости и лихорадки, но всё же нашел в себе силы улыбнуться им. — Простите, что заставил смотреть на это. — Какого чёрта ты извиняешься? — Хаято зарылся лицом в постель. Он был бы счастлив жить как раб Тсуна-самы, он едва осмеливался поднять голову в его присутствии. И это было до того, как он увидел его лицом к лицу с испытанием, которое сломило бы большинство опытных киллеров. Тсуна-сама занимался этим с пяти лет. Он ничем не обязан Хаято. Дрожащая рука обвила его шею и нежно обняла. Боже, он жалок. Он должен заботиться о своем Небе, а не быть утешенным им. Не тогда, когда он не мог справиться с такой простой задачей, как произнести его имя. Он вздрогнул и глубоко вздохнул. — Тс… Тсуна-сама… Пальцы пробежались по его волосам. — Иди сюда, Хаято. Он с трудом поднялся и сел, прислонившись спиной к спинке кровати. Тсуна-сама тут же прижался к нему и заснул. — Ты покраснел, — пробормотал Такеши. Хаято уделил ему секундное внимание; его улыбка полностью исчезла, и в глазах появилась темная решимость. — Заткнись, — так же тихо ответил Хаято. Он не собирался спать сегодня ночью, не тогда, когда его Небо беспомощно лежал в его руках, доверяя ему свою безопасность. *** Бита Такеши теплая в его руке, хотя никто из команды не понял бы, почему. С тех пор, как он нашел Небо — нашёл свой дом — он чувствует себя как дома в своей коже, а не чужим. Если будет угрожать опасность, он не допустит - не может допустить - чтобы Тсуне причинили вред. Шум на подоконнике. Он поднимает биту и не опускает её, пока не замечает Хибари. Конечно, его потянуло в логово «маленького зверька» посмотреть, как он там. Он изучает спящего Тсуну, свирепого Хаято. Тсуна держит их всех душой, держит их жизни, делает их целыми. Хибари тоже почувствовал, как он горит. Он проходит через окно и, повернувшись, снова закрывает его. — Дай мне одеяло. Значит, он присоединяется к их дозору. — Ты принес тонфа? — Бах. Глупый вопрос… — Разбуди меня на рассвете, — он забирается в угол и отдыхает, устраивая себе гнездо из запасного одеяла, но сон у него легкий. Где-то в ночи тоже бродит Солнце, так что их четверо. Их слишком мало; они не могут позволить себе рисковать своим небом, так долго отказывая ему в его долге. Чтобы стоять рядом с ним, Такеши должен быть сильнее. Придёт утро, и он обменяет свою биту на меч. *** В отличие от сна после предыдущих сеансов взлома печати, сегодня Тсуна спал как младенец и проснулся после восхода солнца. Он всё ещё лежал, прижавшись к Хаято, и единственная причина, по которой он проснулся - Реборн, который захлопнул дверь и получил нож, брошенный в него. Тсуну разбудил не столько шум, сколько движение Хаято. Он с трудом открыл глаза. Реборн стоял в дверях, Ламбо и И-пин выглянули из-за дверного косяка. — Эй. Как прошла ночёвка? — Лаки Ламбо повеселился! — Хару-тян активировала свое пламя грозы, — сухо сказал Реборн. Тсуна внутренне сжал ладонь. Оставалось надеяться, что величайший киллер мира ничего ей не сказал; он наверняка дал ей неверное представление. — Ты заболел, Тсуна-нии? — спросил Ламбо, и губы его задрожали. — Немного. Я обычно болею во время зимних каникул, — сказал ему Тсуна. — Но через пару дней мне станет лучше, так что не волнуйся. — Ладно… — Ламбо встал в позу. — Лаки Ламбо приготовит завтрак в постель! — Он умчался с И-пин на буксире. Реборн вытащил из стены нож и вернул его Хаято. Ураган выглядел так, словно не спал всю ночь. — Спасибо, что остался со мной, Хаято. — Мне было очень приятно, Десятый, — значит, называть его по имени пока не получится. Он повернулся к другим хранителям — и почему Такеши старается не рассмеяться? — И вам тоже, Такеши-кун, Хибари-Сан. Спасибо. Хибари хмыкнул, а Такеши засмеялся и почесал шею. — Маа, ты сегодня очень небрежно обращаешься к Хаято-Куну. — Ну, теперь, когда я переспал с ним, это кажется естественным, — Хаято стал ярко-красным. Через мгновение то же самое стало и с Тсуной; неужели он только что это сказал? Его наставник начал ему надоедать. Реборн проигнорировал их смущение и запрыгнул на кровать. Его руки вспыхнули жёлтым пламенем. — Дай-ка я посмотрю, что это маленькое упражнение сделало с тобой, пушистый Тсуна. *** На рассвете Нового года Хаято сидел на крыше дома Тсуны-сама, наблюдая за восходом солнца вместе со своим небом. Позже они собирались встретиться с Ямамото, чтобы посетить храм Намимори, и Тсуна-сама уже достаточно оправился, чтобы пойти туда, не цепляясь за Хаято для равновесия. Хаято по-прежнему намеревался держаться поближе; лестница, ведущая к святилищу, была не из приятных. Сейчас они только вдвоем. Тсуна-сама выпустил свое пламя, и Хаято грелся в нем, наблюдая, как его Небо проходит через него, это было базовое упражнение по контролю. Всю свою жизнь Хаято слышал истории о гармонии, о чувстве безопасности, о том, что не нужно ничего доказывать, о стабильном центре своей жизни. Он даже не мечтал, что когда-нибудь испытает это. Небо - редкость, и узы не могут быть принудительными. Люди пытались — это мафия — но это никогда не срабатывало. А вот и Хаято, ублюдок и беглец, правая рука Неба. И это не просто Небо, а Тсуна-сама, пугливый и пушистый, с решимостью, способной сокрушить горы. Его пламя чистое, как лучшие драгоценные камни, и он пишет им. Огненные нити образовывали кандзи для Нового года, затем тускнели и сменялись иероглифом с символами скрытого неба. — Это странно, — сказал он. — В прошлом году я боялся, что никогда не смогу завести друзей. И теперь все эти удивительные люди смотрят на меня снизу вверх. И ты, и Такеши, и Хибари. Ради этого стоит мириться с мафией. — Ты знаешь, что я в твоем распоряжении, Десятый. Я буду повиноваться тебе во всём. — Не обещай этого, Хаято, — его сердце упало, но тут же снова воспарило, когда Тсуна-сама продолжил. — Потому что ты умнее меня, и тебе, возможно, придётся остановить меня, чтобы я не наделал глупостей. Хаято сглотнул. Это невероятная ответственность, которую только что возложил на него Небо. И в то же время совершенно простое. — Я буду рядом с тобой, Десятый, чтобы подхватить тебя, когда ты упадешь.

Конец первой части.