Скрытое небо

Впервые за долгое время у Тсуны возникли проблемы с самоконтролем. Теперь, когда его пламя снова разгорелось, он хотел хотя бы раз увидеть, как много у него осталось… и он нервничал. Он буквально обнажит свою душу перед всем Намимори; как они на это отреагируют? Будет ли он им по-прежнему нравиться? Будут ли они его бояться? — Пушистик-Тсуна, ты выбираешь самое странное время, чтобы чувствовать себя неуверенно, — Реборн шлепнул его по голове. — Смирись с этим; босс мафии всегда уверен в себе. — Неважно, Маттео-сенсей, — его наставник, по крайней мере, никогда не будет бояться его. Как и остальные его хранители, они повсюду вокруг него. Здесь, в амфитеатре Кокуйо ленда — которым он владел — как он мог так жить? — у него семья больше, чем он когда-либо мечтал иметь. — Делай все, что в твоих силах, босс! Мы все тебя подбодрим! — Хару была одета как чирлидерша, с двумя бумажными веерами и очень короткой юбкой. Как бы глупо это ни было, но Тсуна сразу почувствовал себя лучше. Он почесал шею. — Я надеюсь, что это будет хорошее шоу. Сколько времени, Хаято? — Час, Дечимо. Правильно. Тсуна закрыл глаза и сосредоточился на своем пламени. Вот оно, в самом центре его тела, спрятанное под кожей так, чтобы ничего не было видно. Он так долго скрывал его и, вероятно, всегда будет скрывать, но не сегодня. Здравствуй, Мир. Он поднял пламя и дал ему распространиться. Наслаждался отсутствием сопротивления. Сначала по его хранителям, задержавшись на мгновение на каждом. Затем дальше, за Туманный барьер, окружающий базу, со всеми ее огненными устройствами и животными, которые называли ее домом. Он прошел через жар режима посмертной воли в устойчивый огонь гипер режима посмертной воли; его пламя подняло его над землей. Дальше, через Намимори, Кокуйо и другие соседние деревни, к Туманному барьеру Кавахиры, который ограничивал всю нейтральную зону. *** В Такесуши, Цсуеши кладет свои ножи, когда волна неба омывает его. Он один из немногих, кто имеет некоторое представление о том, чего ожидать, или так он думал. Последние два года он имел честь служить непосредственно Тсуне-сама, и его пламя много раз касалось его. Но это небо Тсуна-сама, не скованное печатью, освобожденное от его железного контроля, и оно продолжается, продолжается и продолжается. Цсуеши отступает назад и опирается на стену для поддержки; он откидывает голову назад, чтобы обнажить горло перед лордом, которого там даже нет. *** У подножия холма Кокуйо Лэнда пара почетных гвардейцев триады с удивлением смотрела в небо. *** — Ланчия, почему мы не боимся? — Не знаю, — если бы это было какое-нибудь другое пламя с таким размахом и мощью, Ланчия уже мчался из города на следующем поезде. Вместо этого он, Кен и Чикуса растянулись на футоне мальчиков, наблюдая, как небо Тсуны-сама поглощает город. — Было бы разумно испугаться. Но с небом — это просто не имеют смысла. — Ты когда-нибудь встречал таких раньше? — спросил Чикуса. — Во всем мире их меньше сотни; я знаю только истории. Например, есть одна история о Вонгола Примо… — Ланчия покачал головой. *** Оставшись одна в своей комнате, Хана перевернула страницу романа. — Обезьяны будут выпендриваться, я думаю. *** Бьянки поставила чашку с кофе так, чтобы она ее не уронила. Черт возьми, во что же ввязался ее младший братец? Отношение ее отца к небесам лучше всего было охарактеризовать как смущение и негодование. Несмотря на все причудливые вечеринки и развлечения, все рычаги и силу, которые он мог собрать, он не получил и половины того уважения, которое было бы у неба. А что такого есть у Вонголы, говорил он себе, чего нет у него самого? Теперь она знала. Напротив нее сидел Шамал, бледный и весь в поту. На полу в гостиной Фуута и И-пин раскрашивали картины, не обращая внимания на бушующее вокруг пламя. Это не было таким уж большим проявлением доверия, как казалось; И-пин могла бы уничтожить их обоих, если бы использовала свои особые способности. И тогда небеса прикончат их. Нет, Бьянки и пальцем не пошевелит в отношении семьи Тсуны. Даже если ее пальцы иногда так и чесались дотронуться до формы для кекса. *** В школьном спортзале, почти заброшенном во время зимних каникул, спал молодой боксер. *** Лар ругается так, как может только военный инструктор. Она не уверена, злиться ей, гордиться или просто радоваться, что она на стороне Тсуны. Иэмицу облили из шланга, и она будет свидетелем каждой минуты происходящего. Отец и сын примерно равны в силе — родословная Вонгола это гарантирует — но в чистоте и мастерстве? Тсуна далеко впереди. Если Иэмицу попытается это сделать, он подожжет половину города. Она открывает банку пива и пьет. Десятое поколение будет веселым, она уверена. *** Молодая мать, стоя у кухонной раковины, моргает, словно очнувшись от долгого сна. -…Тсу-кун? *** Услышав о том, что сегодня происходит, Энрико решил устроить себе долгий обед; вряд ли у него будут какие-то клиенты. Игорный зал был переполнен и шумел от разговоров, но как только произошло это, наступила тишина. Энрико поежился. Пламя такой чистоты и силы, которое так нежно обнимало их всех, было достойно всего, что он мог дать. Даже самый последний головорез мог это понять. После бесконечных минут небо снова отступило, оставив после себя глубокую тишину. Никто не мог придумать, что сказать, пока кто-то на балконе не крикнул: — Тост! Долгих лет жизни и здоровья Интен-сама! — от ответного рева задрожали стены. *** Тсуна втянул пламя обратно в себя и осел на землю, чувствуя себя так, словно растянул сведенные судорогой мышцы. Его хранители пребывали в различных состояниях ошеломления; Реборн был без сознания, блаженная улыбка застыла на его лице, и все, что Тсуна мог видеть в Хаято — это его склоненный затылок. Его равновесие пошатнулось, и он вздохнул; он еще не совсем привык к своему новому уровню. — Хаято, сюда, — тихо позвал он. Хаято преодолел небольшое расстояние между ними и встал на одно колено, у ног Тсуны. Это позволило Тсуне опереться на его плечо, в то время как Хаято все еще оставался ниже его. — Умный мальчик, — Тсуна поцеловал его в волосы. — С вами все в порядке? — Лучше не бывает, босс, — сказал Такеши и поклонился. Обычно он не обращал внимания на подобные жесты, но сейчас речь шла о чем-то более глубоком, чем дружба. Они принадлежали ему; они будут жить, умирать и убивать для него. А он, в свою очередь, принадлежал им; они видели его в самые слабые моменты и в самые сильные. Он протянул к ним приглашающую руку. *** Дисциплинарный комитет, столкнувшись с событием, для которого у них не было инструкций, собрался на специальное заседание. Кусакабэ попытался привести их в некое подобие порядка, но он все еще был ошеломлен тем, что они все испытали. — Мы уже работаем на Интен-сама, через Хибари-тайчо, — указал он. — Что еще нам остается делать? — Я не знаю, — отозвался Канеда. — Но должно же быть что-то, что мы можем сделать, чтобы показать, где мы находимся. — Дань уважения? — Я разорен, и ты тоже! — У кого-нибудь есть настоящее предложение? — Кусакабэ хлопнул в ладоши. — Бумажные журавли? — донеслось из задней части группы. — Ну, скажем, десять тысяч бумажных журавликов. Мы могли бы подарить их на Новый год. — Это же меньше чем через неделю! — возразил Танака. Тем не менее, эта идея получила всеобщее одобрение — отчасти из-за вызова. Имея в виду цель, Кусакабэ был на более знакомой почве; он думал о том, как это сделать. — Правильно. Держу пари, кое-кто из взрослых захочет поучаствовать в этом; если мы заставим сотню человек сделать по сотне журавликов каждый, это не займет слишком много времени. Привезите их сюда тридцать первого, чтобы мы могли связать их вместе. Но сначала нам нужно купить бумагу… *** Реборн моргнул и очнулся от вызванного небом сна. Это его дом, а не то здание, в котором ему довелось жить, и единственное место, где он мог по-настоящему отдохнуть. Естественно, его небо будет самым сильным из тех, что Вонгола создавали в течение многих поколений, а также самым подготовленным. В данный момент пушистик-Тсуна хихикал под собачьей кучей хранителей. В одной руке он держал Ламбо, в другой — Фонга, Деймон Спейд обвивал его лодыжки, а Хару и Хром только что поцеловали его в щеки одновременно. Реборн неторопливо подошел к ним. — А на что это было похоже с твоей стороны, пушистик-Тсуна? — Я мог видеть все, — Тсуна улыбнулся. — До самых городских границ. Я чувствовал каждое пламя в Намимори — О да. Кея? — Хн? — Облако застыло, поглаживая пушистика-Тсуну по волосам. — Я думаю, что несколько человек после этого активировали пламя; ты можешь попросить дисциплинарный комитет присмотреть за ними? Возможно, нам придется открыть клуб или что-то в этом роде. — Ты несешь чушь, — проворчал Спейд. — Я знаю! — Это будут не единственные последствия сегодняшнего дня, — предупредил его Реборн. У него потеплело на сердце, когда он увидел, как его ученик вырос до его статуса; после этого он мог ожидать более формального признания своего правления. — Я разберусь с этим по мере необходимости. Прямо сейчас мне не помешало бы что-нибудь поесть. *** Два помощника Цуеши суетятся перед ним, ожидая, когда другой заговорит первым. Как и следовало ожидать, тишину нарушает Солнце. — Босс, нам надо поговорить. Насчет Интен-сама. — Я знаю. Мы не можем продолжать в том же духе, — с тех пор как его сын привел юное небо домой, Цуеши был непоколебим в своей преданности. Он был советником, представителем, эрзац — родителем — и все же он не принес никакой клятвы Тсуне-сама. Сначала потому, что молодое небо было неудобно с формальностями, и почему-то с тех пор эта тема не поднималась. Это позорная ошибка. — Я положу свой меч к его ногам, — он уже платит самую высокую дань, которую позволяет их небо; он понимает, почему существует этот предел, но он все еще раздражает. Тсуна-сама достоин всего. — И я намерен предложить ему владение Такесуши, если он согласится. У кого-нибудь из вас есть возражения? — У них — нет. Цуеши улыбается: вот уже почти двадцать лет он сам себе хозяин, и ему нетрудно забыть об этом. *** Вернувшись домой, Тсуна застал свою мать плачущей в объятиях Бьянки. Шамал, сидевший рядом с ними, встревоженно поднял руки, защищаясь. — Я не виноват! Это привлекло внимание Наны, и внезапно она сжала Тсуну в объятиях, полных слез. — Тсу-кун, мне так жаль! — Тсуна неловко похлопал ее по спине и попытался понять, о чем она говорит. Возможно, это как-то связано с пламенем дождя, которое он теперь ощущал внутри нее. — Я говорила все эти ужасные вещи, — продолжала Нана. — Ты никогда не был никчемным, и я этого не видела! — Она извинялась за это? — Ты хотела, чтобы я был счастлив, — сказал Тсуна. — Все в порядке, мама. — Он подвел ее к дивану. Он заметил, что на ней шарф Фууты, а на столе чайные чашки. Ламбо помчался наверх и вернулся с плюшевой игрушкой для нее. Тсуна заметил бы, если бы у его матери было скрытое пламя. Но был способ заставить пламенно активного человека казаться беспламенным… печатью. Он обменялся взглядами с Реборном. — Мама, прости, что я ничего не заметил. — Ты не мог знать, Тсу-кун. Это было, когда ты родился… О, этот ужасный человек! — Кто? — Тсуна моргнул. — Твой отец… он сказал, что мне не нужен красивый огонь голубого цвета… он сделал меня такой… и я все еще люблю его, — она снова расплакалась. Бьянки открыла было рот, но Тсуна предостерегающе посмотрел на нее. Сейчас им не нужны были ее взгляды на «любовь побеждает все». — Коленные чашечки и локти, — мрачно пробормотал Реборн. — Шамал, по твоему медицинскому заключению, с мамой все в порядке? — Физически все в порядке — ты можешь чувствовать себя теплее, чем обычно, Нана-тян, или замечать изменения в энергии или аппетите; это нормально, — кивнул Шамал. — Это не редкость для женщин, активировать пламя во время родов. Пламя Наны-тян стабильное, так что не о чем беспокоиться. — Пламя? Так вот как оно называются? — сказала Нана. — Хиии? Он даже не… — Тсуна глубоко вздохнул и взял себя в руки. — Да, Мама. Это нечто драгоценное и тайное, и у многих людей оно есть. Вот видишь. — Он создал на ладонях маленький небесный шарик. — Ара! — она накрыла его ладони своими. — Такое нежное и яркое. Совсем как Тсу-кун, а? Теперь он собирался заплакать. Сколько же времени прошло с тех пор, как его мать в последний раз сделала ему безоговорочный комплимент? И это неестественно — сделано с ними. *** Хаято вертел в руках чашку, ожидая, когда чай начнет завариваться. И-пин весь день угощала взрослых чаем и нуждалась в отдыхе. Хаято нужно было что-то делать, чтобы не отвлекать Тсуну-сама от матери. Он мог чувствовать эмоции, бурлящие в его небе, гнев и горе, а также более сложные вещи. Это место Хаято — служить, а не добавлять проблем Тсуне-сама. Он осторожно отнес поднос с чаем в гостиную. Даже спустя несколько часов его колени были как желе в присутствии своего неба. Ему потребовалась вся его дисциплина, чтобы не упасть к ногам Тсуны-сама и не поцеловать их. Вместо этого он налил чаю и выпрямился, ожидая дальнейших распоряжений. Тсуна-сама взглянул на него и похлопал по дивану рядом. Хаято сел и обхватил руками небо. Пламя такой всепоглощающей мощи, и он хотел его, доверял ему. Он замурлыкал. Нана моргнула и впервые заметила его. Хаято дернулся; формально она была взрослой в этом доме, и она могла решить, что не хочет видеть его там. Если Хаято придется жить в коробке в переулке, чтобы служить своему небу, он это сделает. — Хаято-кун, ты ведь очень любишь моего Тсу-куна? Хаято кивнул в волосы Тсуна-сама. — Тогда я рада, что ты здесь, — Нана наклонилась и чмокнула Хаято в лоб. Он вдруг крепко зажмурил мокрые глаза. — Эй, а Лаки Ламбо тоже будет плакать? — Как будто тебе нужен предлог, ковбой, — Хаято фыркнул. — Ты злой, тупица. — Не надо плакать, Ламбо, — сказал Тсуна-сама. — Но у меня есть для тебя очень важная работа — решить, что есть на ужин. Я подумал, что мы могли бы сделать заказ, и дать маме немного отдохнуть. — Наверное, я устала, — сказала Нана. — Но я приготовлю пир на Новый год! — Договорились, — просиял Тсуна-сама. — Я обещаю объяснить тебе все, что ты пропустила. — Я знаю! — Ламбо взбежал по лестнице и вернулся с раздражающей базукой. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он прицелился в И-пин и выстрелил. — Будущая доставка рамена! — И-пин поставила на стол миски. — Не могу поверить, что это сработало, — проворчал Хаято. И-пин подмигнула. — У меня есть кое-что особенное для Ламбо-тян, — она протянула ему миску с нарисованной на ней зеленой ковбойской шляпой. Ламбо нетерпеливо открыл ее. — Эй, это же брокколи рамен! Я достану тебя за это, И-пин! — Тебе придется ждать десять лет, чтобы все было честно~! — Это будет одно из тех длинных объяснений, не так ли? — Нана взяла миску с голубой цифрой 7. — Боюсь, что так, мама, — Тсуна-сама вздохнул. — Ничего страшного, если ты оставишь это на другой день, — сказала она. — Я уверена, что вы двое хотели бы побыть наедине. Хаято стал ярко-красным. — Надеюсь, вы используете защиту. — Хииии? Мама! — Не волнуйся, Нана, я купил им презервативы на Рождество, — Реборн опустил свою фетровую шляпу. — Хиииии! Сэнсэй!