Первая попытка

С того момента, как леди Катариска Йошуа стала рабовладелицей, прошло четыре месяца. За окном уже была весна, на деревьях завязались почки, на лугах появилась первая зеленая трава. Казалось бы, благодать. В реальности все было совсем не так радостно. Практически сразу после злосчастного события мистер Хайстр подошел к госпоже и рассказал ей про то, что его сын наговорил Ренэтусу перед тем, как его запереть. Катариска не стала разбираться в том, какова вина мужчины во всем этом. Ей было всегда понятно, что в семье Хайстр главой семьи он был только номинально. — Спасибо большое, что рассказали мне, Морган, — обратилась она к нему, и мужчина улыбнулся ей в ответ неуверенно и несчастно. — Я подумаю, что делать с юным Хайстром, а вы с мадам можете не волноваться за свое будущее, в произошедшем нет вашей вины. Конечно, больше всех Катариска винила во всем случившемся себя, но это не помешало ей справиться у своих немногочисленных приятелей о месте для юного Хайстра и вполне вежливо указать тому на дверь. Мадам Хайстр пусть и сокрушалась, но недолго: в конце концов, сын был трудоустроен ничуть не хуже, чем у леди Йошуа. На его место взяли молодого и крепкого парня по имени Юверин, к которому быстро прониклась чувствами Ниска. Да и он к ней тоже. Члены новообразованной пары были, пожалуй, единственными счастливыми жителями поместья. Возраст мистера Хайстра давал знать о себе все чаще и чаще, и мадам Хайстр ужасно волновалась о его здоровье. У Катариски были некоторого рода проблемы с семейными мастерскими, на которые уходило больше времени и сил, чем обычно. Теперь леди Йошуа приличное количество незанятого работой с семейным делом времени проводила в постели, реже посещала церковь и совсем прекратила свои речи за свободу рабов на площади. Ренэтус же только скользил по комнатам ничего из себя не представляющей тенью. За эти несколько месяцев он перестал выглядеть болезненно худощавым, но все еще оставался стройным. Теперь его волосы доросли до того, что стало возможно заплетать их в аккуратный хвост. Он стал следить за своим видом даже тщательнее, чем обычно, и много помогал по дому. Сон его, насколько могла судить Ниска, наладился, и теперь его больше не встречали в коридорах дома, и синяки под глазами юноши сошли совершенно. Юверин обучал его работе с лошадьми, и у Ренэтуса, казалось, получалось совсем недурно. Только вот выглядеть более живым он от этого не стал. В один из теплых деньков, которые напоминали о неумолимо приближающемся лете, в двери дома постучался мужчина. Мадам и мистер Хайстр были на рынке, а Ниска с Юверином — где-то в стойлах, так что открыть дверь мог только Ренэтус. Обычно ему говорили не делать этого, если в доме есть кто-то помимо него и леди Йошуа, но на этот раз других вариантов не было. Вошедший господин показался Ренэтусу смутно знакомым. Он хитро улыбался и во все глаза рассматривал юношу, пока тот приветствовал его и интересовался его именем и целью прибытия. — Передайте леди Йошуа, что пришел ее добрый друг Закария. Ренэтус передал. Лицо Катариски, на котором редко в последние недели проступало что-то помимо уныния, вдруг совершенно перекосилось. Она почти кубарем спустилась по лестнице, только и успев, что запахнуться поплотнее в домашний халат. — Граф Эйтон, — выплюнула она, явно желая испепелить того взглядом. — Леди Йошуа, рад вас приветствовать, — мужчина же, напротив, выглядел крайне довольным. — Дверь там, — вскинув голову, Катариска указала в нужную сторону и скрестила руки на груди. — Не волнуйтесь, я всего на минуту. Хотел поинтересоваться, по каким причинам вы перестали устраивать свои проповеди, но, видимо, все более чем очевидно, — граф Эйтон не сводил глаз с юноши. — Убирайтесь! — закричала девушка и подлетела к нему, намереваясь собственноручно вытолкать из дома, но ей наперерез кинулся Ренэтус. — Господин, вам лучше уйти, — сухо проговорил молодой человек, удерживая хозяйку за плечи. Брови графа Эйтона поползли вверх. — Вы слишком много ему позволяете, леди Йошуа. Но не волнуйтесь, все придет с опытом. Когда мужчина наконец ушел, Катариска не выдержала и разрыдалась прямо на полу прихожей. Граф был прав, когда решил проучить ее таким способом. Ведь, возможно, ей бы и удалось сделать из Ренэтуса полноправного члена общества, но испортила она все своими же руками, и это разбило ее гораздо сильнее бумаги о приобретении раба. Тот самый раб что-то тихо приговаривал про грязный пол, попутно стирая с лица Катариски градом катившиеся слезы. Успокоившись только минут через пять, девушка встала, покачиваясь. — Просто скажи мне, что я могу сделать, — охрипшим голосом сказала она, все еще придерживаясь за плечо Ренэтуса. — Это была ужасная ошибка, я не знала о твоем страхе, и прошло уже так много времени… Я правда сожалею, что так вышло, но следующей зимой я в любом случае добьюсь твоего освобождения. Мне бы очень хотелось, чтобы ты смог хорошо устроиться в жизни, но сейчас ты просто делаешь то, что говорю тебе я, — Катариска выпрямилась, прокашлялась и уже более уверенным голосом продолжила, глядя юноше в глаза. — Если ты так злишься на меня, что решил отомстить своим безразличием, то смотри, у тебя получилось. Но теперь, с этого самого дня, я хочу возобновить наши занятия, — она заметила, что на лице у Ренэтуса появляется легкая улыбка. — Да, отлично. С этого момента я приказываю тебе быть прежним. И больше я ничего тебе приказывать не буду, только просить. Ты примешь мои извинения? Молодой человек молчал с минуту, только сверкая глазами из-под черной челки. — Конечно, госпожа, — что-то такое совсем восторженное было в этом «конечно», но сейчас Катариска была бы рада даже его вопиющему раболепию и испуганному виду. Восстановившиеся занятия стали для девушки бальзамом на душу. Ренэтус большую часть времени вел себя все также невозмутимо и холодно, но в атмосфере дома что-то неуловимо изменилось. Катариска понимала, что никоим образом не влияет сейчас на то, чтобы сделать раба обычным человеком, а только возвращает его восхищение собой. Но она, с одной стороны, понимала, что только страхом точно не добьется никаких изменений, так что надо было воссоздать более-менее положительное отношение к себе. С другой стороны, отказать себе в удовольствии снова наблюдать за тем, как юноша с большим интересом слушает ее разглагольствования о географии или истории, она не могла. За то время, что прошло с появления в поместье Йошуа Ренэтуса, она сумела привыкнуть к постоянно безупречному виду юноши. Ей чисто по-женски все еще было тяжело смотреть на себя в зеркало, но после установившегося между ними равновесия молодой человек сам взялся решать эту проблему. Пусть и не самостоятельно. Когда Ниска и мадам Хайстр с хитрыми лицами притащили сундук, в котором Катариска тут же узнала походный набор для демонстрации тканей одной из их мастерских, девушка, конечно, посопротивлялась для приличия, но недолго. Вскоре должны были начаться весенние приемы, а ее единственное парадное платье было уже совсем безнадежно прогрызено молью. И тут-то началась какая-то вакханалия, в результате которой у леди Йошуа к концу следующего месяца появился чуть ли не целый гардероб. Та, толком сама не понимая, как это произошло, тут же закатила скандал, но Ренэтус как-то быстро задавил ее возмущения своим обаянием. Все это закончилось тем, что на первый из весенних балов Катариска пришла в таком наряде, что граф Цинцинар, даже не признав ее c первого взгляда, рассмеялся ей в лицо. — Рабовладение вас красит, — заявил он, а леди Йошуа только сдержанно улыбнулась на эту реплику. По правде говоря, за тот месяц, что прошел с налаживания их отношений с Ренэтусом, произошло еще одно важное событие. Одним утром, разбирая почту, Катариска наткнулась на весьма занимательное письмо. В нем говорилось, что леди Йошуа является редким для этого мира примером правильных идеалов, выражалось сожаление по поводу «отвратительного и наглого поступка графа Эйтона», много разглагольствовалось об ужасах рабовладения и необходимости привести страну к новому строю. Девушка читала длинное послание и все больше осознавала, что это не может быть чьей-то шуткой — уж больно революционно звучали описанные в нем идеи. Сама Катариска никогда не призывала ни к какому насилию, а здесь были написаны такие слова, что становилось ясно: человек, написавший это, готов добиваться своего любой ценой. Между строк призыв к агрессии читался явно, но леди Йошуа все равно зацепилась за эту возможность. Впервые кто-то поддержал ее идеи, и разные способы достижения цели сейчас не казались ей такой уж большой проблемой. И вот, в этом же самом письме назначалась встреча в тот самый день на том самом месте. Так что графа Цинцинара она провожала с внутренней ухмылкой и ликованием. Конечно, в чудеса девушка давно не верила, но ее столь окрылила возможность долгожданных изменений в этом закостенелом обществе, что никакие оскорбления не могли испортить ее хороший настрой. Мадам Осборн, которая за прошедшее время набрала еще пару килограмм и совершенно не растеряла своей бараньей настойчивости, попыталась пообщаться с Катариской, но девушка мигом пресекла это. Высокородная дама выглядела крайне оскорбленной, но леди Йошуа не было до этого никакого дела. Та, видимо, решив, что рабовладение и правда избавило Катариску от ее вздорных идей, в одном из посланий похвасталась приобретением личного комнатного раба, и это стало последней каплей. Теперь гонцов с ее письмами разворачивали прямо на пороге, и девушке от этого стало гораздо легче жить. Как именно она должна узнать того самого человека, леди Йошуа не имела ни малейшего понятия. Она только медленно плыла по залу в объемной темно-фиолетовой юбке, ловя на себе скептические взгляды. Ее мало волновало мнение высокородных господ. Гораздо более значительным было то, что весь этот шифон и парча вызывали отвращение у нее самой. Излишняя роскошь и деньги, потраченные впустую — вот и все, чем она видела это платье и все прочие. Только вот руки Ренэтуса, которые перетянули корсет на платье потуже, были тем самым, ради чего Катариска была готова появляться в таком виде чаще. Она видела в глазах молодого человека одобрение, и пусть сама виду не показывала, но пребывала в восторге от такого необычного отношения к себе. Леди Йошуа вообще не была избалована мужским вниманием. Ее мать, пусть и любила дочь, гораздо больше интересовалась выставками и светскими раутами, перепоручив все воспитание девочки нянькам. А те, в свою очередь, были не в силах разлучить Катариску с ее старшими братьями, которые в итоге и сформировали личность девушки такой, какой она была сейчас: сильной, не желающей зависеть от других, поэтому и совершенно неподходящей на роль жены. Единственное, что еще могло спасти ее от перспективы остаться старой девой, — это привлекательная внешность, но и этим природа ее обделила. Невзрачные мышино-русые волосы, карие глаза без какого-то захватывающего оттенка, слишком маленькая грудь, чтобы завлекать юношей, и слишком широкая талия, чтобы быть симпатичной для мужей постарше. В общем, взгляду зацепиться было совершенно не за что. Катариска отчетливо поняла это тогда, когда брат привел в дом свою жену, красавицу с очаровательными ямочками на щеках. Тогда ее мать, отличавшаяся любовью ко всему прекрасному, с восторженным блеском в глазах проявила к ней за день столько тепла, сколько дочери не доставалось и за месяц. Открытием для леди Йошуа это не стало, просто окончательно убедило ее в собственной правоте. И вот теперь, когда она видела, что Ренэтус, этот дьявольски красивый юноша, которому вслед оборачивались многие, смотрит с упоением только на нее, в голове что-то щелкало. Что-то такое, что шло наперекор и религии, и собственным идеалам, и вообще всему существу Катариски. Она все еще была тверда в своем намерении освободить его, но малодушно надеялась, что тот захочет по своей воле остаться подле нее. Она все думала о том, как тот обещал ей, что рано или поздно она позовет его сама, и пусть тогда слова юноши показались леди Йошуа полным кощунством, но сейчас она со всей серьезностью осознавала, что после ее ужасного поступка желание быть с комнатным рабом рядом все возрастало и возрастало. Так что, находясь в сомнениях относительно своей собственной сути, она была еще сильнее воодушевлена посланием. Ее грела мысль, что все происходящее может хорошо отразиться на ее моральном состоянии. И вот когда ее после долгого и утомительного ожидания наконец осторожно тронули за плечо, она еле удержалась, чтобы не развернуться на каблуках. За спиной стоял слуга, держа на серебряном подносе записку, которая, однако, была скреплена сургучом. В ней была описана дорога до комнаты, в которую ее пригласили прийти, и леди Йошуа, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, последовала в указанном направлении. В комнате ее ожидал молодой высокородный господин, которого Катариска когда-то видела, но лично знакома не была. Его отличала военная осанка, высокий рост и совершенно по-женски вздернутый носик. — Леди Йошуа, большая честь познакомиться с вами, — голос у мужчины был низким и сипловатым. — Меня зовут граф Аскабеа. Я представитель одного из, увы, угасающих провинциальных родов, так что вы вряд ли слышали обо мне, — Катариска кивнула, сделала реверанс в качестве приветствия и села напротив мужчины. — Я не очень большая фигура среди людей, заинтересованных вашими мыслями и делами, но, поверьте, мы не желаем выказать вам неуважение таким образом. Напротив, мы беспокоимся о вашей безопасности. Нежелательно, чтобы вас связывали с некоторыми событиями, которые в скором времени будут происходить. — Я не очень хорошо понимаю вас, уважаемый граф Аскабеа, — девушке не были по душе такие расплывчатые формулировки, но сам мужчина, на удивление, вызывал доверие. — Я не могу посвятить вас во все детали, но мы бы очень хотели, чтобы вы, как член древнего и уважаемого рода, поддержали нас в момент нужды. — Если я посчитаю нужным такой поступок, то сделаю это, — без лишних колебаний ответила леди Йошуа. — Но если вы полагаете, что я буду добра и благосклонна лишь из-за одного лестного письма, то мне придется вас огорчить. — Конечно, нет, — граф Аскабеа добродушно улыбнулся. — Я бы хотел обсудить с вами некоторые наши идеи и убедить вас в том, что я ваш друг, а не враг. Они беседовали около получаса, и за это время Катариска искренне прониклась к мужчине. Тот говорил о землях, в которых он побывал по долгу службы, и где рабство было либо запрещено, либо медленно умирало само по себе. Он говорил о том, что сейчас, в этой стране, никто не понимает, что чем сильнее растет численность тех самых рабов, тем больше вероятность их неконтролируемого восстания. Катариска решила не спорить, но, вспоминая Ренэтуса, понимала, что тот скорее умер бы, чем причинил кому-то, а особенно ей, физический вред, и это было в самой его сути, глубоко в подкорке. Граф Аскабеа был человеком военным, и он много говорил о свержении власти и кровавой революции, но это были громкие идеи без какого-то подспорья, и он сам это признавал. Мол, народ еще не готов к таким резким переменам, и сейчас было необходимо подточить сами столпы власти рабовладельцев. Леди Йошуа кивала, соглашаясь, изредка задавая вопросы или вставляя свои реплики о том, что она, как глубоко духовный человек, не признает насилие. Граф такого ее мнения явно не разделял, и Катариска могла его понять: этот человек всю свою жизнь посвятил стали и крови, так что ожидать от него чего-то иного было бы полнейшей глупостью. — Я рад, что мы побеседовали с вами, графиня Йошуа, — у Катариски что-то заныло внутри от такого обращения, которое она теперь носила по праву. — Вы и правда столь умный и глубокий человек, сколь мне о вас рассказывали. — Кто рассказывал? — насторожилась та. — Наш общий знакомый, — граф явно увиливал от ответа, но это было вполне оправданно, так что Катариска не стала расспрашивать. Только было интересно, какие же общие знакомые могут быть у замкнутой столичной леди и высокородного провинциального военного. После их разговора ничто уже не держало леди Йошуа на приеме, но она решила остаться еще ненадолго, чтобы не вызвать подозрений своим поспешным уходом. Она видела, как прожигает ее взглядом граф Эйтон, чувствовала также недовольство мадам Осборн, но ее в тот момент это совершенно не волновало. Разговор оставил после себя трепет, легкое волнение и почему-то огромное желание поскорее увидеть Ренэтуса. Визг, раздавшийся с верхних этажей, был столь оглушительным, что гудевший до этого большой зал мигом погрузился в тишину. Катариска, как и некоторые из стражников, стоявших ближе всего к лестнице, ринулись наверх. Девушка слышала, что ее окрикнули, призывая пропустить вперед охрану, но кровь билась у нее в ушах. Врожденная интуиция подсказывала, что ей откроется что-то очень важное, и она, не слушая никого, влетела в комнату, из которой все еще доносился женский вой. Сначала леди Йошуа замерла на пороге, но потом отошла, пропуская вперед стражу. Те мигом оттащили служанку в залитом кровью переднике от обезглавленного тела, которое было распластано на полу. Катариска, не в силах пошевелиться, смотрела, как кровь еще капает из разрубленной шеи, повязанной черным узлом платка, и вспоминала руки графа Цинцинара, которые поправляли его, когда тот отпускал о девушке язвительный комментарий. Пока все суетились вокруг, не обращая внимания на застывшую у стены Катариску, она, не в силах отвести взгляд от еще теплого трупа, начала сползать по стене, понимая, что мир перед глазами постепенно меркнет.