Первая попытка

Сразу же после событий, произошедших с графом Цинцинаром, леди Йошуа слегла с сильной простудой. Мадам Хайстр, не в силах ухаживать одновременно и за Катариской, и за слегшим из-за проблем со спиной мистером Хайстром, и за Ниской, у которой из-за проявившейся беременности разыгрались страшнейшие проблемы с тошнотой, перепоручила почти всю заботу о госпоже Ренэтусу. Тот справлялся на удивление хорошо, и леди Йошуа втайне была рада, что именно его руки она ощущала на своем лбу чаще других. Только вот спустя неделю, когда болезнь должна была уже пойти на спад, Катариске стало еще хуже. Она в бреду звала маму и цеплялась за запястье Ренэтуса так, что у того на совсем не по-мужски нежной коже оставались темные синяки. Молодой человек совсем перестал отходить от своей госпожи, засыпая на ковре у камина, а когда хозяйке стало совсем худо, решительно отправил Юверина за водой из ручья. Потом они вместе с мадам Хайстр держали леди Йошуа в ледяной ванне, и та, на мгновение приоткрыв глаза, снова схватилась за его руку и отказывалась отпускать. Женщина видела, с каким восторгом раб гладит тонкие пальчики госпожи, и только тяжело вздыхала, жалея попеременно то его, то Катариску. Потом встал вопрос, как переодеть леди Йошуа. Ждать помощи от Ниски не приходилось: та все еще мучилась с тошнотой. И тогда Ренэтус, удивив в который раз своими неожиданными умениями, без особых проблем надел на хозяйку новое ночное платье с закрытыми глазами, при этом совершенно не касаясь ее самой. — Это комнатных такому учат? — прямо поинтересовалась мадам Хайстр, понимая, что если юноша не захочет отвечать на такой вопрос, то просто не ответит. Игнорировать он точно умел. Но раб только улыбнулся совершенно беспечно. — Всех постельных. Господа нередко желают остаться анонимными, и все приходится делать в темноте. — А ты бы мог и подсмотреть, я бы все равно ей не сказала, — она прищурилась, встречаясь глазами с Ренэтусом. — Зачем? — в его голосе было слышно искреннее недоумение. — Она бы не одобрила. Да и куда мне спешить. В его ответе звучала такая уверенность, что мадам Хайстр только подивилась. Хотя, возможно, юноша просто и сам замечал, какие взгляды все чаще и чаще кидает на него хозяйка. Женщина вообще искренне не понимала, что творит леди Йошуа. Вот тебе, казалось, красивый парень, бери и наслаждайся. Ладно раньше, когда было непонятно, делает он это по своей воле или нет, а сейчас же явно видно, что не сдался ему никто, кроме Катариски. Рабом он быть скоро перестанет, все равно ж освободит, а что касается не совсем привлекательных шрамов от болезни, которые покрывали большую часть тела госпожи… Ну что ж, на хрупкий цветочек парень похож явно не был, переживет. И все же леди Йошуа, постепенно начавшая приходить в себя после болезни, была совершенно против того, чтобы за ней продолжал ухаживать Ренэтус. — Да я все это время в одной ночной рубашке была, а вы так легко подпустили ко мне мужчину, — возмущалась она, и мадам Хайстр не сдержалась. — Уж мальчонка-то повидал задниц побольше вашего, было бы перед кем срамиться, — проворчала она и пошла вон из комнаты. — Развелись тут неженки, глупости какие-то… Катариска была оскорблена ее словами до глубины души. Она прекрасно понимала, что нравы в обществе давно дошли до такого, что на ревностные попытки девушки отстоять свою честь все только пальцем у виска крутили. Она даже полагала, что узнай ее недоброжелатели о том, что своего личного комнатного раба она так и не коснулась… Попытки упечь ее в заведение, которое лечит психические недуги, точно стали бы сопровождать ее ежедневно. Говорить об этом она могла разве что с отцом Багретом, который всю жизнь хранил верность своей любимой жене, как того требовали религиозные обеты, но и он женился в семнадцать, а Катариске шел уже двадцать первый год. И сочувствующие глаза Ренэтуса, искренне переживающего за настроение госпожи после болезни, раздражали только сильнее. Она едва не выкрикнула что-то про то, что для того комнатный раб и предназначен, чтобы задницы чужие лицезреть, но слова застряли в горле. — Я понял, — он улыбнулся успокаивающе. — Не волнуйтесь, хозяйка, я следил, чтобы вы не скидывали одеяло, а ночные рубашки у вас очень длинные, так что выглядите вы вполне пристойно. А что касается слов мадам Хайстр… Не гневайтесь на нее, насчет меня она права. — Я не это имела в виду, — пробурчала Катариска, чувствуя, как лицо заливается румянцем от стыда. — Прости меня. — Вы не обидели меня, госпожа, так что вам не за что извиняться. Я надеюсь, вы позволите мне ухаживать за вами дальше, — леди Йошуа кивнула, и Ренэтус вдруг потупил глаза так, как делал это во времена его первых дней в поместье. — Есть еще одна вещь, хозяйка. Пока вам было совсем дурно, я спал на ковре у камина. Я бы хотел попросить вас позволить мне продолжить это делать, пока вы не поправитесь, — Катариска уже открыла рот, чтобы начать возмущаться, но молодой человек торопливо продолжил, — только пока не поправитесь. А вдруг вам станет плохо ночью или снова начнется жар. Леди Ниски сейчас нет в соседней комнате, она временно живет у родителей господина Юверина, его мать — лекарь, она присматривает за ней. — Спать на ковре — это несусветная дикость, — леди Йошуа казалось, что ее лицо от красного цвета переходит в бордовый. — У нас есть несколько диванов, которые не используются, возьми себе один из них. Ренэтус буквально засветился, и Катариска с тяжелым сердцем подумала, что все свои попытки сделать из раба свободного человека она сама же и обесценивает вот такими вот решениями. — Ренэтус, — начала она, когда юноша наконец принес диван, — ты же понимаешь, что не любишь меня? — Как же не люблю? Люблю, — совершенно спокойно ответил тот, взбивая подушку, а девушка чуть не вскочила с кровати от отчаяния. — Нет, ты не понимаешь, это… Это рабство. Я — твоя хозяйка, и у тебя нет выбора, любить меня или нет. — И что с того? — тот посмотрел на Катариску так, будто она была ребенком. — Разве это обесценивает то, что вы для меня желаннее всех на свете? — Конечно же, да, — устало сказала та. — Почему? — Да потому, что у тебя и не было никого другого. — Были, — не согласился тот, отложив наконец свою работу и становясь на колени перед кроватью леди Йошуа. — Я не про, — она замолчала и натянула одеяло повыше, — прелюбодеяния. — Я любил всех своих хозяев, — немного помолчав, ответил Ренэтус. — Кроме того, что много бил меня и… Плохо обращался. Но все остальные были хорошие, вели себя со мной ласково. — Но они все тебя насиловали и продавали, — в голосе Катариски было неприкрытое отчаяние. — За свою жизнь нужно как-то отплачивать, — не согласился тот. — Комнатные рабы дорогие, им не вредят без надобности, так что со мной обращались хорошо. Я только надеялся, что каждый мой следующий хозяин будет не хуже предыдущего, и так и выходило. — Но я хочу тебя освободить, — тихо проговорила она. — Что ты будешь делать после этого? — Я люблю вас, — снова повторил Ренэтус, и леди Йошуа принялась с усердием рассматривать костяшки пальцев, — но если вы не хотите меня, то я пойду работать в дом, где хозяин будет мне рад. — Что?! — Катариска была готова захлебнуться злостью от того, что только что услышала. — Я больше ничего не умею. Для подмастерья я слишком стар, да и у меня уже есть навыки, с которыми мало кто может сравниться, — начал было тот, но девушка не выдержала. — Навыки шлюхи?! Да как так можно! — Вы не понимаете, — парень прищурился и поднялся с колен. — Вы не понимаете, почему комнатные рабы стоят таких денег, потому что не пробовали. Я могу сделать так, чтобы любой человек потерял сознание от удовольствия, и даже не один раз, за ночь со мной. И мы не такие послушные, как обычные рабы для утех, нам не забивают характер, нас учат играть ту роль, которую захочет господин. И учат так, чтобы мы сами получали от этого удовольствие. Знать не покупает комнатного только для того, чтобы избить его и бросить, — Катариска уже вжалась в постель, стараясь как можно дальше оказаться от лица Ренэтуса и его слов. — Нас покупают, чтобы потом кричать наше имя и никогда не прикасаться к другим любовникам, потому что с комнатным рабом не сравнится никто. А я знаю, леди Йошуа, что вы из тех людей, которые днем бравятся своей независимостью и только ждут оказаться под кем-то ночью. — Отойди, — просипела она ему в самые губы, и молодой человек в мгновение отодвинулся. — Я говорил вам, что не приду, если не позовете, — сказал он как ни в чем не бывало. — Но если позовете, то уже вы не уйдете от меня. Я принесу вам чаю, вы выглядите так, будто не сможете заснуть. Катариске казалось, что она вот-вот выплюнет свои легкие, а сердце разломит грудную клетку. Она хотела схватить крестик, обычно висящий на шее, но его там не оказалось, и это привело ее в еще больший ужас. Ревность, ярость, похоть — все это калейдоскопом пронеслось в ее голове, оставляя после себя небывалые разрушения. Те жалкие минуты, пока Ренэтус заваривал чай, прошли буквально в одно мгновение. — Почему вам не ломают характер? Господа же любят послушных рабов, — спросила она, естеством ощущая, что взорвется, если не услышит ответ. Молодой человек выглядел явно удивленным ее вопросом, но довольным. — Далеко не все, — ответил он, подавая хозяйке кружку. — Некоторые ищут себе верхнего, да и многие женщины предпочитают, чтобы поводья были не в их руках. — Верхнего? — переспросила девушка, не понимая, о чем идет речь. — Вы много знаете об отношениях между мужчинами? — Катариска от неожиданности поперхнулась чаем и закашлялась, а от того, что Ренэтус заботливо забрал кружку и постучал по спине, дышать стало только труднее: тепло рук через ночную рубашку ощущалось четко, да и юноша будто не бил, а гладил. — Содомия, — прохрипела она в перерыве между вдохами. Молодой человек от этого только рассмеялся. — Большая половина совета с вами бы не согласилась, — казалось, удивляться больше было уже некуда, но воспитываемая в относительной строгости и саморучном затворничестве леди Йошуа от такой информации чуть не потеряла сознание. — Так вот, верхние — это… — Я поняла! — закричала Катариска, понимая, что стоит ей услышать еще хоть одну подобную ремарку, и она точно лишится чувств. Ренэтус улыбнулся понимающе, забрал пустую чашку и поправил одеяло. Девушка видела, с каким наслаждением он ухаживает за ней, и втайне восторгалась этим. От разговора, пусть он и был очень смущающим, по телу разлилось приятное тепло. Ночью Катариске впервые в жизни приснились такие красочные непотребства, что она подскочила еще засветло, силясь перевести дух. Чуткий раб тут же проснулся, и спросонья, по какой-то своей ужасающей привычке, принялся просить прощения, стоя на коленях. А леди Йошуа, до конца не разбирающая сон и явь, вылезла из кровати и стала рядом с ним, обняв так крепко, как только могла. — Вам приснился кошмар? — через несколько секунд спросил Ренэтус, устраивая голову у девушки на плече и обнимая в ответ. Катариска неразборчиво прошептала «лучше бы кошмар», но юноша не смог понять, что она сказала. Зато он чувствовал, как она судорожно мнет в пальцах его плотную одежду, в которой он спал, не смея раздеваться в покоях леди Йошуа. Они простояли так несколько минут, и Ренэтус, восторженный таким поворотом событий, все не решался встать и сказать хозяйке, что она замерзнет, что сотрет о ковер нежные колени… Она тоже не отталкивала его, пусть и перестала держать так крепко. И было что-то в этом всем такое интимное, такое будоражащее, что у обоих буквально захватило дух. Они простояли так с четверть часа, после чего Катариска, выпутавшись из объятий, легла в кровать, не сводя с молодого человека глаз. Тот сел рядом, и она, как во время болезни, взяла его за запястье и мигом провалилась в сон. А Ренэтус, не в силах вывернуться и уйти, сел на пол подле, положив подбородок на соседнюю подушку, и любовался госпожой до тех пор, пока не уснул. В то же время активным ходом шло расследование по делу графа Цинцинара. К леди Йошуа, когда она еще была в состоянии отвечать на вопросы, несколько раз приходили, но она умалчивала о своем разговоре с графом Аскабеа. Саму Катариску никто как убийцу не рассматривал: девушка была безобидна как муха, несмотря на громкие высказывания, а в последнее время и сама стала едва ли не образцовой рабовладелицей. И ничего полезного сказать она не могла: в момент смерти графа была далеко и на виду у многочисленных гостей приема, пусть и вбежала в комнату раньше всех. Самой леди Йошуа было, о чем подумать. Уверенности в том, что убийца непосредственно сам граф Аскабеа, она не имела, но была убеждена в том, что организация, в которой тот состоял, приложила руку к этому событию. Первые часы она стремилась рассказать обо всем, что знает, но потом внезапно осознала: у нее нет никакой поддержки и внятных доказательств. А граф, судя по всему, имел крайне влиятельных и могущественных друзей. Ничто не помешает ему выставить виновной саму Катариску. Пусть отец Багрет и ужаснулся бы от таких мыслей леди Йошуа, но смерти графа Цинцинара она была рада. Рассказы о его зверском отношении как к рабам, так и к свободным слугам были известны всему городу и далеко за его пределами. Так что новости о его смерти принесли облегчение не только Катариске. Но в картине событий все же не складывалась одна существенная деталь. Зачем было посвящать миролюбиво настроенную леди Йошуа в предполагающие насилие планы организации и тут же убивать одного из высокородных господ? Демонстрация силы для Катариски? Она не оценивала свой потенциал настолько высоко. Приемов благородных семей должно было становиться все больше и больше, так какой смысл класть все яйца в одну корзину? Что-то точно не сходилось во всем происходящем.