Первая попытка

В день первого настоящего снегопада Криус привел в поместье господина Силестинуса Гохар. Имя мужчине подходило замечательно*: первым делом Катариска приметила именно глаза небесно-голубого цвета. Выглядел он при этом как настоящий вояка: высокий, коренастый и угрюмый. Деревянную ногу за собой он тащил так, будто надеялся, что она отвалится поскорее. Леди Йошуа встретила их в необычном для себя наряде: молочного цвета платье не скрывало руки, спину, плечи и грудь. Она, будучи владелицей мастерских, замечательно знала, что такой фасон нынче в моде, но мужчины в проеме замерли явно не от этого. Катариска носила закрытую одежду не только по той причине, что не хотела привлекать внимание. Еще одним поводом были шрамы от болезни, которые скорее походили на свежие ожоги, хотя с выздоровления девушки прошел уже не один год. Еще леди Йошуа знала, что с такими повреждениями люди обычно не выживали, и ей повезло невероятно. Но вот только былой внешний вид уже не вернуть, а платье светлого цвета только подчеркивало уродство красно-коричневых корок. — Я знаю, что вы плохо относитесь к своему ранению, господин Гохар, поэтому решила, что вам так будет комфортнее, — спокойно заявила она почти сразу после приветствия, когда поняла, что иначе разговор с места не сдвинется. Оба мужчины выглядели ошарашенными, но Катариска намеренно игнорировала их удивленные лица. Еще она запретила выходить Ренэтусу: нечего смущать гостя Криуса идеально выглядящим комнатным рабом. Совсем растерянным господин Силестинус Гохар стал выглядеть, когда леди Йошуа невозмутимо поведала об относительной фиктивности ее брака и сделке, заключенной между ней и Криусом. Чем больше говорила Катариска, тем более виноватым выглядел возлюбленный мужа. Последним гвоздем было признание девушки в ее полном сексуальном безразличии по отношению к законному супругу, и тут господин Гохар уже растерял совершенно все аргументы. Уходя из-за стола и давая мужчинам возможность пообщаться наедине, девушка все не могла перестать думать о том, как сильно она изменилась с прошлой зимы. Да, она все еще следовала своим интересам и делала все для счастья своего мужа, которого искренне любила, пусть и по-своему. Но сейчас ей казалось, что она избавилась от того, что так раздражало в ней мадам Осборн, графа Эйтона и всех прочих. Она осознала, что ее идеалы — это ее идеалы, и навязывать другим, как им следует жить, никогда не было выигрышной позицией. — Знаешь, я подумала над твоими словами о том, чтобы выкупать рабов, — Ренэтус как раз расплетал ей волосы после ужина, делая это как-то медленнее обычного. — Я теперь понимаю, что все мои идеи и попытки привести других к отказу от рабовладения были детскими и наивными мечтами. А делая так, как ты мне предложил тогда, я и вправду смогу спасти и наладить множество жизней. — Это замечательное решение, госпожа, — девушка слышала по его голосу, что он улыбается. — Тогда ты будешь считаться моей первой попыткой, — она обернулась, чтобы смотреть ему в глаза. — Тебе нужно будет быть примером для всех прочих. Я тебя освобожу через месяц, как и обещала, и надеюсь, что ты захочешь остаться. — Я же говорил вам, что буду ждать, пока вы сами позовете, — Ренэтус выглядел хитро-хитро, и Катариска, не выдержав, заливисто рассмеялась. — Мне кажется, там речь шла немного о другом, — девушка отвернулась, позволяя молодому человеку закончить с прической, но тот расценил это по-своему, горячо целуя ее в шею. Она дернулась, прикрываясь волосами, а на вопросительный взгляд тяжело вздохнула. — Не надо. Не хочу, чтобы ты смотрел на шрамы. Он ничего не ответил, отводя пряди за одно ее плечо и целуя другое. И Катариска расслабилась, понимая, что не заставит его отойти. Просто не захочет. Она все еще ощущала себя грешницей, но теперь стыд и ужас потонули в чувстве истинности ее любви. Она наслаждалась его губами на шее и груди, прикрывая глаза, и едва заметно улыбалась своим собственным мыслям. — Поцелуйте меня сами, — Ренэтус говорил ей это прямо в губы, и девушка поцеловала его глубоко, со всей пылкостью разгоряченного сердца. Они никогда не заходили дальше, но в тот день, пока молодой человек спешно расшнуровывал ее платье, Катариска осознавала, что все происходящее правильно в высшей степени. В голове мелькнуло то, как странно смотрелся со своим возлюбленным Криус, и девушка, оставаясь в одной ночной рубашке к тому времени, ощущала только страсть и умиротворение. Может, такая любовь, как у нее или у ее мужа, и была абсурдной, но она принимала ее всей душой. — Не сейчас. Ничего не будет сейчас, — девушка ощутила явный укол разочарования, но нежные руки, оглаживающие ее бедра через тонкую ткань, быстро выбили это чувство. — Это произойдет, когда я стану свободным. Чтобы вы точно не смели испытывать никаких глупейших мук совести. Катариска рассмеялась, обвила Ренэтуса руками за шею и прижалась к нему всем телом, стараясь сохранить столько тепла любимого человека, сколько могла. Зима продолжала входить в свои права. В поместье Йошуа было наконец в достаточной мере тепло и уютно. Криус настоял на том, чтобы в парадном зале разжигался камин, и теперь, входя в дом после посещения мастерских или похода в церковь, Катариска ощущала не усталость, а небывалый прилив сил. Дом вообще заметно ожил: граф Йошуа по своему положению обязан был иметь личного слугу, и он нанял молодого сироту Хедэса, который горел желанием работать и не мог ни минуты усидеть на месте. С его приходом в поместье сложилось впечатление его полной заселенности. Мадам и мистер Хайстр тоже выглядели небывало счастливыми: юный Хайстр написал им в письме о своей помолвке. Криус тоже был необычно доволен жизнью, хотя все еще и выглядел хмурым и угрюмым большую часть времени. Но Катариска видела эти легкие изменения в его лице, когда он возвращался домой ранним утром, стараясь выглядеть так, будто просто ходил подышать воздухом. Но, видя по-настоящему радостную и немного хитрую улыбку жены, Криус сдавался и едва заметно поднимал уголки губ в ответ. Господина Силестинуса Гохара Катариска с тех пор видела несколько раз и по большей части случайно, но тот выглядел порядком лучше, чем в их первую встречу. Радость от атмосферы, царящей в доме, омрачал лишь факт скорого отъезда Криуса на фронт, но тот уверял, что война в скором времени подойдет к концу и он вернется в поместье. К тому времени также должна была быть готова летняя усадьба, в которой по негласной договоренности супругов большую часть года будут жить Криус со своим возлюбленным. Катариска ничего против не имела. Когда муж осторожно поинтересовался ее желанием заиметь детей, девушка уверенно отказалась. Сейчас ее мысли занимала их с Ренэтусом идея по покупке рабов, и все силы она планировала вкладывать именно в это. Зимние праздники впервые с года смерти родителей и братьев прошли так, как того и желала душа Катариски. Она настояла на приходе господина Гохара, и отмечали они почти в полном составе. Только Юверин попросился отметить с Ниской, которая к тому времени, по рассказам мадам Хайстр, уже ходила с очень округлившимся животом и крайне одухотворенным настроем. Леди Йошуа не имела совершенно ничего против, передавая Юверину с собой подарки и праздничную еду и для него, и для его жены. Конечно, никто из знати не отмечал праздники вместе со слугами, но ни Катариска со своими революционными взглядами, ни Криус с характером, принимающим всех людей без оценивания их рода или статуса, не хотели проводить вечер торжественно на одном из устраиваемых балов. Поэтому они оба, сидя на богато украшенных креслах, которые Ренэтус откопал где-то в необжитых комнатах, молча пили вино, наблюдая за веселящимися обитателями поместья. Господин Гохар, устроив Дориану у себя на коленях, рассказывал девушке какие-то сказки, и та, являясь по возрасту уже девицей на выданье, получала искреннее удовольствие от незамысловатых детских историй. Хедэс отплясывал вместе с мадам Хайстр под музыку гармони мистера Хайстра, а Ренэтус, жмурясь как сытый кот, просто смотрел в глаза Катариске. Большего, чем то, что она имела, девушке в тот вечер было и не надо. Когда все разошлись спать, она посидела в одиночестве еще некоторое время, вспоминая родителей и братьев и тихо читая молитвы за их упокой. В теплой комнате ее уже ждал Ренэтус и согревал постель углями. Катариска быстро скинула платье и забралась под одеяло, наблюдая за тем, как молодой человек подкидывает дрова, а после медленно раздевается. Они договорились спать в ночных рубашках совсем недавно, и девушка все еще не могла привыкнуть к виду его почти обнаженного тела. Так что за руками, неспешно перебирающими шнуровку, она следила с задержанным дыханием. — Нравится такое? — девушка кивнула, прижимаясь к нему поближе, стоило молодому человеку улечься в кровать рядом. — Я хотела поговорить с тобой о том, каких рабов выкупать лучше. В каком возрасте, с каких работ, какого пола… Говорю это, и самой тошно, будто мясо на рынке выбираю, — Ренэтус обнял Катариску и принялся пальцами перебирать ее волосы. — Пусть это и звучит жестоко, но вы задаете правильные вопросы. Я не думаю, что вам стоит выкупать дорогих рабов или тех, у кого была действительно сложная судьба. Вы просто не справитесь на первых порах. Я бы советовал вам купить сильных и здоровых с такими навыками, которые могли бы пригодиться на ваших мастерских. Думаю, лет тринадцати. — Мне страшно, — тихо сказала девушка, накрывая его ладонь своей. — Что, если ничего путного из этого не выйдет? — Как ваша первая попытка, могу признаться, что результат ваших стараний получился совсем недурным. — То-то ты лежишь со мной в одной кровати, — усмехнулась девушка, на что Ренэтус картинно закатил глаза. — Может, вам и кажется, что я не так уж и далеко ушел от того, кем был раньше… — Я пошутила, прости меня, — мягко перебила Катариска. — Я просто надеюсь, что ты будешь помогать мне заниматься с этими детьми. Читаешь и пишешь ты уже вполне сносно, да и твое общество будет им поприятнее моего. Я же все-таки ими владею. — Все будет в порядке, госпожа. Спите и не волнуйтесь, я обещаю вам: ваше предприятие ждет успех. В скором времени в поместье остались только леди Йошуа, Ренэтус и Хедэс. Ниска родила двух мальчиков, и Юверин с Дорианой отпросились у госпожи на несколько дней, чтобы помочь семье. Мадам и мистер Хайстр отбыли в город, где ныне служил юный Хайстр и в котором должна была пройти его свадьба. Мадам очень волновалась, оставляя госпожу на целых две недели, но Ренэтус уверил ее, что со всем справится. Криус к тому моменту уже полмесяца как уехал на службу и успел даже прислать несколько писем, некоторые из которых адресовались не Катариске, а господину Гохару. Когда леди Йошуа отправила Хедэса передать очередное послание возлюбленному мужа, она еще раз удивилась той жизни, которой жила сейчас. Наверное, ее мать и братья пришли бы в бешенство, если бы узнали о том, в каком браке состояла их дочь и сестра. А отец только посмотрел бы грустными глазами и пожелал бы счастья, пусть и не такого, как у всех прочих. Сама Катариска испытывала все меньше и меньше угрызений совести и молилась только о том, чтобы тихая радость, поселившаяся в поместье Йошуа, осталась здесь еще хотя бы ненадолго. За окном было уже совсем темно, до начала комендантского часа оставалось совсем немного времени, и девушка с волнением поглядывала на дверь кабинета, ожидая, когда же влетит Хедэс и доложит о доставке письма. Скрип замка заставил девушку наконец выдохнуть спокойно. — Долго ты сегодня. Что-то было не так по дороге? — спросила она, поворачиваясь. То, что это не Хедэс, девушка поняла по массивной высокой тени и тут же отшатнулась. Но короткий нож, с мерзким звуком всаженный ей между ребер, был быстрее. Катариска только и успела, что судорожно перехватить руку нападавшего, чтобы тот не вытащил оружие, и осесть на пол. — Тише, тише, — граф Аскабеа закрыл ей рот ладонью в черной кожаной перчатке, но девушка от шока и боли и так не могла вымолвить ни звука. — Вы сегодня умрете, леди Йошуа. Вопрос только в том, одна или в компании.