3
21 ноября 2020 г., 18:56
Его глаза закрыты, шум в ушах нарастает, чередуясь с серебряными переливами. Если бы он захотел увидеть, что происходит с ним в данный момент, то не смог бы — веки плотно прикрывали глаза и не подчинялись его импульсу открыть их. Полностью погрузившись в себя, он ощущает свою душу, то, как её сжимает, деформирует и крутит волчком. Его куда-то стремительно уносит. Это мог быть верх или низ, может, сплошная горизонталь — что угодно. И отдавшись невидимому течению, доверившись действиям Безымянного, которые могли привести его куда угодно, он подпустил к себе окружавшую черноту слишком близко. Она укачивала его сознание, как на волнах, когда внутренний свет преображался в крохотную точку. Он ничего не видел, и в тоже время простирающаяся мгла, обтекающая его по контуру, вмещала нечто значительное, бездонный океан затерявшихся звёзд и смысла, который можно было увидеть, только потеряв зрение. Только что он был тем, кто заполнял сосуд доверху, находился в пределах своей формы, а в следующий миг он растворялся в безбрежности не то полёта, не то падения.
В ускоряющейся происходившей с ним метаморфозе он впервые узнал, каково это — забыться.
Голоса — мужские и женские — перемежаются со скрипом колесиков (этот звук он уже слышал не один раз), с равномерным подскакивающим писком и потрескиваемыми приказами, возникающими откуда-то из недр репродукторов.
"Доктор Ким, пройдите в палату 316". "Пациент Чанми, подойдите к стойке регистрации".
Женский голос разносится от одного угла к другому. Топот ног, шарканье и стук каблуков проникают в голову — строй этих хаотичных звуков приводит его в сознание.
Сделав резкий глубокий вздох, он с паническим непониманием осматривает место, в которое попал: белый потолок, бледно-голубого цвета занавески, огораживающие его от реального мира, бесцветное одеяло, под которым угадывается контур его ног. И никакого купола, никаких планет и пунктиров комет. Никаких крыльев. Он садится в кровати, не прекращая глубоко дышать, и несколько секунд неотрывно смотрит на левое запястье с пластиковым браслетом, на котором странными чёрными закарлючками что-то начиркано. Кислород натягивает до упора лёгкие. Он, задержав этот эфир в себе, пробует вкус воздуха, прикрыв веки и дыша ртом, нюхает, пытаясь определить резковатые не столь приятные запахи лекарств. Занавески едва колышутся, когда кто-то проходит мимо. Он дотрагивается руками до лица, ведёт ими ото лба к подбородку и чувствует его границы, выпуклости, выразительность. Его волосы щекочут ему щеки шелковистыми прядями, норовят закрыть глаза. Теперь он человек, а значит, его восприятие на одном уровне с другими. Возможно, с тем отличием, что поверхности, запахи и вкус откликаются в нем сильнее, чем у остальных людей.
Ладони скользят по одеялу, принимая его мягкость, переносятся на прохладный выступ в изножье кровати. Откинув одеяло, он прижимает голые ступни к холодному плиточному полу. Сжимая край кровати, он шевелит пальцами ног, скользит пятками туда-сюда, стучит пальцами по твердым, как камень, коленям и не может скрыть своей радости, необузданного восхищения, распирающего грудь. Тёплое щекочущее чувство рождается в животе, распространяется по телу, подначивая его отдернуть полотно и вторгнуться в мир, тотчас же узнать все его секреты. Сделав это, он видит, что рядом стоит точно такая же кровать, на которой, привалившись спиной к подушкам, сидит парень в наушниках и покачивает головой в такт. Человек из крови и плоти. Ему странно видеть кого-то со стороны и не думать о том, что сейчас может случиться непоправимое. Заметив его растерянный и немного испуганный взгляд, незнакомец снимает их и с приветливой улыбкой говорит приятным тенором:
— Я уж думал, ты не проснешься.
Музыка из наушников, обрамляющие полукругом его шею, доносится до него: барабаны, всплески гитары и избирательное вступление исполнителя. Он невольно засматривается на них, определяя, нравится ли ему то, что он слышит или нет.
— Нравится? — будто прочитав его мысли, спрашивает незнакомец, убирая со лба осветленную челку.
— Не знаю, — честно отвечает он.
— А это не всем по душе, — он берет что-то прямоугольное, ведёт по нему пальцем и снова обращает к нему своё гладкое лицо с чёрными глазами. — Как тебя зовут?
— Чимин.
— Намджун, — ему протягивают ладонь, и он оторопело таращится на неё.
— Что ты хочешь?
— Эм, — Намджун озадаченно смотрит на него, — пожать тебе руку?
— Зачем?
— Ну, многие так делают, когда знакомятся, — он повел плечами, но руку не убрал.
Поколебавшись, он протягивает свою. Намджун крепко её пожимает, слегка встряхивая. Он смотрит на свои пальцы, запоминая ощущение: тёплая широкая ладонь, суховатая кожа, запекшиеся твердые корочки на костяшках.
Намджун отвлекается на звук, раздавшийся из загадочного предмета, а он сглатывает слюну, успевшую заполнить рот, касается своего горла и снова сглатывает. Выступающий кадык дергается под пальцами — ещё одно открытие. Этот естественный процесс приводит его в изумление: проглатывать слюну приходится постоянно. Весь разговор он не заострял на этом внимания, а теперь ворочает во рту языком, ища источник, задевая при этом десны с зубами.
— Что такое? — немного обеспокоенно обращаются к нему. Наверное, он странно выглядит со стороны.
— Ничего, — спохватившись, он прекращает своё занятие. Он понимает, что привлекать к себе внимание по такому поводу лучше не стоит. — Где я?
— В больнице. Тебя вчера ночью привезли. Медсестры успели окрестить тебя как "Найденыш", — в конце он прижимает тыльной стороной руку ко рту, сдерживая смешок.
— "Найденыш"?
— Ты был, в чём мать родила. Девушек смутил, общественный порядок нарушил. Как тебя угораздило?
— Не знаю. Не помню.
Намджун с деланным неодобрением покачал головой. Вдруг его губы растянулись в улыбке, обнажая белые зубы и открывая ямочки на щеках. Его взгляд обращен куда-то ему за плечо. Эта трансформация эмоций, изменение блеска глаз поразила его, и он обернулся к тому, что стало причиной такой светозарной улыбки.
— Соён! Ты пришла!
— Я всерьёз раздумывала над тем, чтобы бросить тебя.
Он видит девушку с длинным каре, которая приближается к другой стороне кровати. Она берет стул, садится и даёт ему пакет с чем-то. Её оливковые глаза со смехом смотрят на Намджуна, и в тоже время она держит губы слегка сжатыми.
— И я тебя люблю.
Представив его ей, о нём на какое-то время забывают, и он озирается по сторонам. Две кровати напротив пусты, обрывки разговоров витают в воздухе, широкое окно задернуто жалюзи. Ему не хватает бескрайности. Стены кажутся неуместными и опасными — они закрывают обзор, прячут людей и будто что-то охраняют за изнанкой. Он подсматривает за работой медсестер, снующих из одного конца коридора в другой, следит за покачивающейся жидкостью в капельницах, когда кто-то из них проходит мимо. Ему любопытно для чего они всё это проделывают. Лампочка над ним пару раз мигнула. И он размышляет об этой лампочке, продолговатой и несуразной, дающий мертвый свет, пока Соён не приходит время спешить на работу.
Девушка целует Намджуна в лоб и уходит, не забыв и ему кивнуть на прощание.
— Однажды я сломаю что-нибудь покрупнее полочек, и она точно выставит меня за дверь, — радостно, что совершенно не вяжется со смыслом, говорит ему Намджун.
— Мне нужно уйти, — пропуская его слова мимо ушей, выпаливает он прежде, чем понимает, что сказал.
На него внимательно смотрят.
— Это не так уж сложно. Только, — он кивает подбородком в его сторону, — в сорочке будет проблематично.
— А что с ней? — он озадачено водит руками по ткани с мелким узором.
— Фасад закрыт, а сзади — бантик, вот что, — и потому, как он на него смотрел, Намджун устало вздохнул. — Ты можешь позвонить кому-нибудь, чтобы привезли одежду? Если выйдешь так, то запрут уже в других стенах.
Он молчит, не представляя, зачем ему, собственно, одежда и что такое "звонить". Он многое почерпнул из кратких наблюдений за людьми, за их обычной неприметной жизнью, но многие вещи оставались для него непостижимой тайной.
— Что? Никого нет? — Он утвердительно кивает. — Твой дом далеко?
— У меня нет дома, — ему лучше не знать, что то, что он считает своим "домом" существует где-то в иной плоскости пространства.
— Как? Вообще? — Намджун смотрит округлившимися глазами на него, в которых постепенно проявляется сочувствие.
Он разглядывает свои ладони, царапает ногтем еле заметные появившиеся борозды на них и думает о том, чтобы они могли значить. Приглядевшись внимательно к рукам, он заметил, что форма пальцев осталась прежней. Он сжимал и разжимал их, будто под таким давлением они смогут ему всё рассказать. Увлекшись этим занятием, он почти забыл о Намджуне.
— Я могу одолжить тебе свою. Соён только что её постирала. Правда, она будет тебе великовата.
Ему протягивают плоский пакет. Он растерянно смотрит на него.
— Бери, — пакет слегка встряхивается в его руке.
Прохладный, гладкий и искусственный — он скрипит под его пальцами. Внутри оказались просторные спортивные штаны и чёрное худи.
— Тебе нужно доктора дождаться.
— Для чего? — пакет шуршал, пока он доставал из него вещи — аккуратно, пополняя свой запас ощущений. Нос втягивал приятный запах кондиционера для белья, и он не мог дождаться, чтобы поскорее надеть на себя это. Одежда — материальное доказательство деятельности человека, — принадлежащая только ему.
— Чтобы проверить тебя.
— Я в порядке.
— Иисусе, прикройся! — потрясенно вскрикнув, Намджун вытянул руку открытой ладонью от себя, а сам отвернулся. — Парень, да что с тобой не так?
— Ты сам сказал, чтобы я оделся, — замерев, он растерянно уставился на него. Ошибок, пока он здесь, быть не должно. Ему известно, что люди вряд ли проявят к нему милосердие, если узнают, что он не такой, как они.
— Обычно это делается за ширмой. Задерни занавеску.
Он послушно дернул занавесь, скрывшись от его глаз.
— Нет, доктор тебя все-таки должен осмотреть. Вдруг ты головой ударился.
Намджун что-то ещё бормочет себе под нос, а он неспешно развертывает штаны, всматривается в шов и цвет. Ткань худи приятно касается кожи, и он, немного оттопырив воротник пальцами, втянул с новой силой запах кондиционера.
— Тебе придется подкатить штаны или ты себе нос разобьешь.
Его рассеянный взгляд, блуждающий по своим ногам, в попытке верно понять то, что от него хотят, вынуждает Намджуна похлопать по одеялу рядом с собой:
— Поставь сюда ногу, — он сам регулирует ему длину и в конце бодро шлепает по голени. — Всё, теперь только под ноги смотри.
— Спасибо.
— Не за что. На всякий случай скажу: под твоей кроватью стоят больничные тапки. Босиком ходить сейчас не модно.
— Мне нужно уйти, — повторяет он.
— Да, я уже понял. Ты точно в порядке? Ты чудной какой-то.
— Всё хорошо, — спросить, что же в нём такого чудного, он не решился.
Он вытащил тапки с прорезиненной подошвой. Он отметил про себя, что после ледяного пола ступням непривычно мягко внутри них.
— Куда пойдешь?
— Не знаю.
Повернувшись спиной к нему, он уже было исчез из поля его зрения, но Намджун окрикнул его.
— Возьми, — в руке клочок бумажки. — Если понадобится помощь — позвони.
Несколько секунд он смотрит на закругленные восьмерки и резко вычерченную семерку — это нечто важное, некий шифр, по которому люди образовывают связи, провода, опутывающие их день и ночь над землей и асфальтом. Об этом он имеет незначительное представление, достаточное для того, чтобы сложить листок и сунуть в карман.
Он ещё раз благодарит его и уходит. Минует бледные сверкающие коридоры, ориентируясь по интуиции и по идущим в такой же отличительной обычной одежде людям — прямо к выходу. Он идёт мимо раскрытых палат, стоящих автоматов с едой и бутылками разного цвета, обходя неумолимых работников здания, вечно идущих по линиям на полу, огибая примыкающий к стене ряд кресел, чьи сидения заняты ребенком, печальным мужчиной, ждущим чего-то, задумчивой женщиной в больничной пижаме, прижимающей к себе забинтованную руку — он оставляет всех людей в том же месте и состоянии, в котором они пребывали и до его появления.
Двери раздвигаются в обе стороны, и он вступает в мир, пахнущий дождём и асфальтом, имеющий ветер и закрытые небеса. Свежий кристальный воздух наполняет лёгкие. Он делает один глубокий вдох, затем второй. Он пьёт этот воздушный поток, отдающий привкусом листьев, ещё не потерявших окончательно память жизни и влажной земли. Он выставляет раскрытые пальцы перед глазами и высматривает между ними редкий луч солнца, бьющий в стекла и придающий всему окружающему проблеск веселья, лёгкого шлейфа возможности на предстоящий вечер. Запрокинув голову, он видит голубизну океана — отдаленное подобие его купола, если бы тот был прикрыт саваном — с пухлыми клочками облаков, которые, достигнув максимума в своём объёме, укрывают сенью крыши домов, проезжающие автомобили и стоящие ровным рядом деревья. К одному из них он подходит и прикладывает ладонь, ощущая шершавость и дождь, пропитавший ствол и оставляющий мокрый след на руке. Он не знает, что это ему должно дать. Наверное, он просто хочет на миг представить, что любое из этих деревьев имеет непосредственно отношение к его дереву, и что через тысячи невидимых миров оно, как бы это самонадеянно не звучало, присматривает за ним.
Он делает шаг от него и чувствует, как его нога тонет в чем-то ледяном — тапок полностью погрузился в незамеченную им лужу, вода задела кайму штанины и он, вытянув ногу из воды, теперь зябко водит плечами, стоит ветру пройтись по намоченной коже. Прихрамывая на одну ногу, он неторопливо идёт к высушенному небольшому круглому фонтану, который будто отделяет собой больницу и остальное, превратившись условно в центр. Три чаши — от большей к меньшей — нависают друг над другом в безмолвии, и он отождествляет себя с ними: невидимый, необъяснимый, сливающийся с остальным фоном.
Вокруг него люди, спешащие к своей цели, солнце, которое из последних сил тянет к ним огненные руки, сопротивляясь натиску облаков, упорно скапливающихся в одну сплошную угрозу. Он смотрит в разных направлениях — для него открыты все пути и, стоя под трепещущими листьями, отданный самому себе, он не знает с чего начать в этом мире сплошных загадок.
Слишком много впечатлений, слишком много звуков и запахов. Раздробленная вселенная ворочается под каждой тенью, прячется в глазах прохожих и стекает с чернеющего свода и все кусочки нужно отыскать.
Первое, что он сделал — рассматривал своё лицо часами, останавливаясь перед отражающими улицу дверями, в проходе небольших магазинчиков, где по углам были развешены овальные зеркала, даже в заполнившихся водой ямах, по которым ветер пускал рябь. До чего было странно — невообразимо — чувствовать в кончиках пальцев подтверждение своего облика в зеркале. Он до конца не мог осознать, что его лицо принадлежит только ему, что оно является отображением его внутреннего "я". В янтарных глазах — диковинных и странных: зрачок окружали солнечные протуберанцы, переходя в изжаренную пустыню — он видел призраков тех, кто в последний раз проходил мимо доказательства, что они есть. Их эхо, смутные черты лиц, обрисовывались в его собственном. Но что есть лицо, как не совокупность тысячи глаз и ртов, в каждом из которых таится свой неповторимый штрих?
Он сидит у корней дерева, обняв себя за дрожащие плечи, и смотрит в вечное мерцание звезд: единственное, что роднит его с этим местом. Ему кажется, что у него коченеют ноги и спина от сидения на сырой земле. Голод — острый и неутолимый — буравит дыру в желудке, проворачивая в ней на вертеле жалобного кита. Повсюду бесчисленное количество мест, где он может получить свою долю тепла, но стоит ему задержаться подольше, как его тут же в сдержанной форме выпроваживают за дверь. Он не знает, что ему нужно иметь, чтобы достать еду — он попытался было взять что-то вкусно пахнущее с подноса из разъезжающего фургончика, но на него накричали и грубо толкнули, велев убираться, — но многие люди, прежде чем им дают в руки всё то загадочное с дурманящим его обоняние запахом, протягивают в обмен непонятные бумажки и карточки. Когда он спросил об этом незнакомого мужчину, указав пальцем на бумажку с каким-то лицом, ответом ему было недоуменное "деньги".
Три дня он скитался по разным улочкам, между небоскребами, под эстакадами и терялся в небольших парках. Ему встречались бродяги, похожие на него: изношенная одежда, грязь на лице и глаза, изголодавшиеся по мягкому теплому сну. Не всегда они были рады, когда он робко присаживался рядом, укрываясь от дождя или, как лежащие бок о бок собаки, греющие друг друга, ища случай сбыть хотя бы частичку холода с костей. Но иногда ему везло и ему отщипывали из скудных запасов ломтик от булки или рис, завернутый в водоросль, оставляющий склизкий налёт на зубах. Бывало и так, что после таких "угощений" его тошнило до горечи на языке где-нибудь в кустах, но голод был сильнее и он оставлял далеко на периферии оценку предлагаемой еды.
Те, которых он жаждал понять, теперь старались идти на расстоянии от него, гнали прочь и отводили глаза, когда он смотрел прямо. Трудно было точно сказать, сколько он так ещё протянет. Время ускользало от него и маятник, раскатывающий тень, скрывался за белесыми облаками. Ему нужно так много успеть, и Безымянный, предвидев его трудности, как назло дал в насмешку ничтожный промежуток жизни.
Засыпая под доносящееся грохотание мчащихся машин, он подпускал вялые обрывки мыслей: почему люди позволяют, чтобы их собрат мерз у стены и мучился урчащим желудком и почему иной раз человеку выпадает такой способ уплаты цены, ожидая, что в постоянных отупляющих метаниях за выживание он поймёт, за что ему все это.
Новое утро встретило его безупречной ясностью неба. Уснув на пожухлой траве и обломках веток, он долго лежал и смотрел ввысь, такую глубокую и неохватную, вызывающую головокружение, что на миг он дал себя обмануть, будто за ней ничего больше нет.
— В центр даже не суйся, парень, — бездомный по кличке Джо отдал ему половину завтрака, а сам, попивая что-то из жестяной банки, давал советы, сидя на складном стульчике.
Его занесло к окраине, подальше от жилых комплексов. В этих местах было больше пустырей, отгороженных под застройку высотных зданий, чем реальных домов. Ночью он набрел на мужчину перед собой благодаря огню, который тот разжигал в железной бочке. Он заночевал в грязном спальном мешке под открытым небом, так как в маленьком фургоне без колёс и для одного было места мало, но даже такому сочувствию он был благодарен.
— Почему? — тщательно пережевывая слипшиеся рисинки, чтобы сытость продержалась подольше, спросил он.
— Днём прохожие или владельцы магазинчиков обязательно будут гнать тебя в шею, а ночью возьмет полиция и запрет в клетке. Зимой это даже необходимо: всё-таки тепло и может что-то перепасть в рот.
— Джо?
— Что?
— Почему твоё имя отличается от большинства? — сколько бы он ни проходил мимо толп, редко слышал подобные имена. Обычно, когда он ещё следил за нитями, их носили люди с другой внешностью, другим цветом глаз и волос, и ему всегда была любопытна эта разница.
— Потому что, когда становишься бродягой, хочется стереть прошлую жизнь и начать новую с с чистого листа, с другим именем, каким бы нелепым оно не казалось остальным, — рука с банкой опустилась, и он потухшим взглядом уставился на каменное покрытие тропинки, теряющуюся вдалеке за деревьями и кустарниками. — Ты создаешь личность и выкидываешь все воспоминания за борт.
— Но нельзя потерять память по собственному желанию.
— Можно, только нужно очень постараться, — он улыбнулся, показав ряд желтоватых зубов, что, однако, не портило искренность момента.
— А кем ты был до улиц? — он облизывал горьковатые пальцы, слизывая с них присутствие риса.
— Да ни кем, в общем-то. Когда-то я водил большую машину, имел семью и никогда не опаздывал к ужину, — его рука, облаченная в обрезанную перчатку в пальцах, стискивала колено, из-за которого он прихрамывал.
— И что случилось?
Он замолчал, уголки морщинистого рта опустились, глаза заволокло блестящей пеленой. Затем он встряхнул головой, втянул носом и бодрым голосом ответил:
— Это уже не имеет значения. То, что уже не вернуть, теряет ценность. И порой лучше всё забыть, чем сидеть над разбитой чашкой, — Джо достал замызганный платок и вытер нос.
— И ты стал бродягой?
— Да. Когда что-то разбивается, ты вдруг понимаешь, что остальное на полках тоже разлетится вдребезги и не всегда тебе дадут в руки метлу и совок, чтобы это убрать. Скорее наоборот — добьют оставшееся.
— Поэтому ты решил, что на улице проще?
— Просто у меня не осталось больше чашек, — с сардоническим смешком сказал Джо, почесывая затылок.
Он был вторым, кто помог ему. Джо давал советы, изредка угощал его, тем самым снабжая энергией до следующего рассвета. Он смотрел на других и учился элементарным основам поведения, правда, не всегда у него всё шло гладко и порой его действия давали обратный эффект. Шлепая по лужам замершими ногами, он наблюдал за всем, что попадало в поле его зрения: птицы, собаки, бегающие дети, разговаривающие незнакомцы. Он подолгу мог нести караул на лавочке в парке, пока солнце медленно не начинало разводить огонь на горизонте. И в те часы, когда погода дышала умиротворением, мир будто замирал в его глазах — неподвижный, стряхнувший с себя власть времени, он просто был. Лишенный признаков какой-либо стороны — чёрного или белого — он смешивал вместе свет и тень, где люди, оставившие на потом свои сомнения и хлопоты, замедляли шаг, словно падающая на них истончающаяся золотая паутинка вот-вот приоткроет им что-то важное, нечто знаменательное и они, хлопнув себя по лбу, воскликнут "и как же я раньше до этого не догадался?!" Но ткань сумерек подбиралась всё ближе и они, вспомнив, что у них есть дела и вообще надо как-то пережить эту ночь, ускоряли шаг, возвращаясь к тому, что считали правильным.
Подступающий холод и его вынудил покинуть свой пост. Фонари зажигались один за другим, застигнув грань перехода от тускнеющих разноцветных полос до первых восходящих белых точек. Стаканчики с кофе грели руки пешеходов, кто-то спешил домой, энергично постукивая каблуком по мостовой, вокруг звучало эхо музыки: она лилась из наушников, билась в недрах машин, перекатывалась волнами за широкими окнами. Он любил музыку. Наступала пора иных перспектив, когда темнота придавала многоликость предметам и лицам, преломляла свет, делая его в глазах наблюдателя шире или уже, в зависимости от желаний. Она была надеждой на нескончаемое продолжение возможности и тем, от чего хочется укрыться, запереть окна и, держа фонарик у груди, считать шёпотом до ухода последней звезды. За короткий срок он увидел, как одни люди с приходом ночи меняются, расправив руки в попытке вместить в объятия и океан и землю, полные предвкушения свершившихся иллюзий, воодушевленные своей силой, жизнью, способностью что-то изменить в эту секунду и благодарные, что у них в запасе ещё тысячи таких секунд, а другие — идут с бессмысленным взглядом к метро, автобусным остановками, открывают двери машин и свои собственные, больше не слыша стук часов внутри. Первые живут предчувствием будущего, выбирая инструмент, который поможет оставить им след, вторые — ничего не ждут, окруженные пометами человеческого безумия и играющие роль зольников у Жизни.
В своих стремлениях они были одинаковыми, но причины, побудившие их зажечься или затухнуть — были у каждого разные. Идя с ними в толпе, прикасаясь рукавом одежды к чьей-то куртке, пальто или уголку сумочки, он чувствовал себя как никогда раньше по-настоящему одиноким. Возможно, что в этом одиночестве, разобщенности с другими и держало своё начало подлинное единение, в первую очередь, с самим собой, а затем и с остальными, такими же скитающимися странниками.
Вступительное знакомство было завершено: он познал на себе то первобытное, что стирает личину всего человеческого — голод и всё ему сопутствующее и ставит его на одну из многочисленных подножек веревочной лестницы, чей конец ведет к пониманию людей, к становлению своего неповторимого портрета. Будучи невольно откинутым на задворки социального круга, он ощутил на себе презрительное равнодушие и немного жалости. Это был лишь один из слоев людской сущности, и ему предстояло открыть целиком градацию их душ, до последнего оттенка.
У фургончика Джо он не застал, а в парке, где тот часто околачивался, его тоже не нашлось. Собаки, часто теснившиеся подле него, были на своих облюбованных местах: за лавочками, ближе к центру парка. Он хотел пить, желудок корёжила ноющая боль (он отличался, как сказал Джо, завидным аппетитом, потерпевшего кораблекрушение), и ему, за неимением более-менее пристойного варианта ночлега (на земле стало слишком холодно спать, а с дерева он то и дело падал, с лавочек же частенько гнал охранник), пришлось пойти туда, где были люди.
Ночь обещала быть чистой. Зернистый асфальт под ногами водил его от одной улицы к другой. Он проходил под высотными зданиями, непроизвольно воображая, что с ним случится, если все монументальные постройки начнут падать. Они давили на него, мешали дышать полной грудью, и он шёл туда, где дома укорачивали свою длину, а количество людей, наоборот, росло. Идя хвостом за компанией студентов, он прислушивался к их диалогам и возлагал на них решение, когда ему остановиться. Через несколько кварталов они скрылись за дверью под яркой вывеской. Он постоял немного, не понимая, что на ней написано, и свернул за угол, в котором прижимались друг к другу стены соседних зданий, образуя полоску пустующего пространства. Он присел на землю между железными мусорными баками и прислонился к кирпичной стене, натянув на глаза капюшон. Клочок ровного неба посылал на него мерцающий свет карликов, а он, изо всех сил сопротивляясь укорительному визгу желудка, предавался мыслям, тщательно воссоздавая ворох сегодняшних картин и обрабатывая их, ища нужный ему кусочек.
Головокружение — пленительные волны, затягивающие его в сон — уносило твердость из-под ног, он кружился в танце, готовый отдаться на милость случаю и просто поспать, как вдруг над ним раздался грохот и звяканье бутылок. Он в страхе подскочил и ударился затылком об стену. Это оказался лишь вышедший из двери напротив парень, который метнул мусорный пакет в бак и напугал его. Почесывая ушибленное место, он прижал колени к груди, не желая быть замеченным. Уличный свет фонарей скудно освещал обстановку, но он, слегка изменив угол и вытянув шею, наблюдал за человеком в длинном чёрном фартуке. Тот повернулся к нему спиной и сел на корточки, кого-то подзывая. На его зов пришло несколько кошек: выходя из теней, просачиваясь через груды мусора в баках — они спешили к нему, радостно подняв хвосты. Они мурчали, требовательно мяукали и замолчали после того, как человек дал им что-то из карманов. Затем он привалился к противоположной стене и закурил. Огонёк сигареты затрагивал его пальцы, отражаясь в зрачках. Он же сидел неподвижно, сгорбившись, и подсматривал за ним.
— Хочешь отнять ужин у моих кошек? — осведомился низким хрипловатым голосом незнакомец.
От спокойного тона, внезапного к нему обращения, он вздрогнул, услышав негласные предупредительные нотки. Когда кто-то вот так обращался к нему, он начинал паниковать, не зная, как лучше ответить, потому что он ещё не привык, что его замечают, видят, опровергают мысль, что он чей-то сон. Мышцы непроизвольно напряглись и слюна, которую он старался проглотить, стала поперёк горла.
— Ты глухой? — не меняя оттенка, спросили его.
— Нет, — тихо, сжав пальцы и ведя костяшками вдоль бедер.
— "Нет" на первый вопрос или на второй?
— На оба, — после короткой паузы, сказал он.
Парень издал неопределенный звук, который он посчитал за одобрение. Медленной походкой, чуть пошаркивая подошвой обуви, к нему подошли. Он увидел сначала белые загрязненные носки кед, потом фартук и наконец лицо стоящего перед ним человека — тот, прищурившись, вбирал в себя вспыхнувшую искру сигареты и рассматривал его, слегка склонив голову на бок. Свет неровно падал на него, оставляя одну половину тела в тени, изменяя черты лица, цвет рыжеватых волос и придавая неясный блеск глазам: он не знал, чего ему ожидать.
— Бездомный, что ли? — вскинув брови, спросил парень.
Он утвердительно кивнул, хотя таковым себя не считал.
— Подожди немного здесь, — он щелчком пальцев отправил наземь окурок и скрылся за дверью.
Склонив голову, изучая мелкие впадины в асфальте и сиротливый примятый губами фильтр, он обнял колени, послушно ожидая его возвращения. Толпы людей высыпались из зданий в дышащую осенью ночь: угрюмые, весёлые, громкие, — они растворялись за искусственным светом, оставляя после себя только эхо. Он продолжал дрожать от холода, бесцеремонно впивающегося в спину.
Дверь со скрипом открылась, и незнакомец подошёл к нему, протягивая бумажный пакет.
— Возьми. Но больше не приходи сюда. Если босс тебя увидит, то засунет в сливную трубу задницей вперед.
Он пробормотал что-то невнятное и взял пакет. Без лишних слов дверь за парнем закрылась, оставив его и кошек одних среди утихающего города. Развернув шелестящую бумагу, он достал не тронутый ножом кимпаб. Повертев осторожно его в руках, он принюхался как следует к запаху. Впившись в него зубами, жадно проглатывая куски риса и шумно дыша носом, он не мог насытиться едой — свежей, вкусной, пахнущей морем и дождём. С момента своего появления ему ничего вкуснее этого ещё не перепадало. Из-за необоснованной спешки он давился и кашлял, пока слезы не брызнули из глаз. Покончив с подвернувшимся ужином, он с усилием встал и побрел в сторону парка, держа своё продрогшее тело в руках.
Проснувшись не то от влажной травы, что пропитала ему одежду, не то от боли в голове, он кое-как сел, прижав ладони к вискам и слегка покачивался из стороны в сторону, словно так боль могла уйти. С неба срывались редкие дождевые капли, падая ему на горячий лоб. Кап — и его пробирает дрожь. Кап — и зубы сводит оскоминой.
Новый день разительно отличался от своего предшественника — серый, хмурый, пропитанный недовольством, будто его вынудили снизойти до людей, чтобы не испортить строгий порядок чисел. Люди спешили укрыться от промахивающихся жидких стрел, тарабанящих их тугие зонты. Его взгляд поверхностно скользил по ним. Он обязательно попробует сегодня найти хоть какой-нибудь приют, немного теплого чая (что было дерзко с его стороны даже мечтать о подобном) и нового собеседника с историей. Клочок бумаги, который Намджун вверил ему, он потерял.
Несмотря на то, что тело само по себе впадало то в жар, то в холод, он упрямо оставлял позади себя кварталы и скопление магазинчиков, пока приближающийся вечер не подытожил за него пустые итоги проходящего дня. Обессилено облокотившись о каменную низкую ограду над крутым спуском, под которым рассыпались плоские крыши домов, он разочарованно смотрел на раскрытые чуть подрагивающие ладони, которые заполняла вода. Сложив их ковшом, он пил прохладную дождевую воду, но легче от этого ему не стало. Как бы он не противился мысли, возникшей в мозгу ещё до того, как он пересек парк, она вставала перед ним, теснила к краю, доказывая, что её идея — лучшее за сегодня, что с ним произошло.
Он шёл к вчерашнему месту, в надежде ещё раз увидеть того парня и вместе с тем боялся, что вместо него застанет "босса". Хоть он и старался держаться тех, кто проявил к нему доброту по нескольким причинам: благодаря им он познавал мир и получал крохи пищи, чтобы иметь запас сил для исследования этого же мира, но чувство, зависшее между стыдом и виной, замедляло его шаг. Что, если его действительно прогонят? Ему не хотелось об этом думать.
Дождь усиливался. К тому времени, как он добрался до знакомого уголка, водный поток, подстегиваемый ветром, упругими лентами хлестал его по спине. Кошки — в силу непогоды — солидарно скопились под днищами баков и поблескивали на него из-под них любопытными и предостерегающими глазами. Он, в свою очередь, старался лишний раз не двигаться и не смотреть в их сторону. В конце концов, и у него, и у кошек была одна цель — ждать.
Понял он, что уснул, когда рядом — практически над ним — забарабанили жидкие камешки с каким-то упорным остервенением. Он дернулся, несколько раз сильно зажмурился, перед тем как открыть глаза.
— Я ведь сказал тебе не приходить, — та же сигарета, тот же отстраненный голос.
Незнакомец — уже без фартука, в мотоциклетной поношенной куртке с белыми надписями на рукавах и груди и рванных в коленях джинсах — возвышался над ним с зонтом и невозмутимо смотрел.
— Я... — начал было он оправдываться, как зашелся кашлем, царапающим горло. Прикрывая рот рукой, словно то, что рвалось из лёгких наружу, заберется обратно и будет и дальше себе помалкивать, он кашлял снова и снова.
— Ты из больницы сбежал? — спросил он, когда буря, сотрясавшая его тело пару секунд назад, утихла. Он недоуменно посмотрел на него. — Браслет, — длинный бледный палец указал на запястье, оголившееся в попытках затушить звуки, прорывающиеся изо рта.
— Вроде того.
Огарок сигареты, изящно проделав дугу, утонул в луже. Парень присел на корточки перед ним, держа в левой руке зонт, а другой схватил его запястье и направил на свет фонаря.
— Ты откуда? — вчитываясь в побледневшие символы, он как будто силился восполнить пробелы в работе медсестры.
— В смысле?
— Какой у тебя адрес?
— Не знаю, — застигнутый врасплох допросом, он не потрудился придумать более-менее подходящую легенду. Никто раньше не интересовался им.
— А имя знаешь? — он отпустил его руку и выпрямился.
— Чимин.
— Просто "Чимин" или есть фамилия?
— Что такое "фамилия"?
Образовалась тишина, заполняющаяся аритмичным перестуком капель. На него как-то странно смотрели. В глазах напротив плескалась догадка, зарождающееся подтверждение мыслям. Ему вдруг пришло на ум, что сейчас его раскроют.
— Ты идиот или головой ударился? — развеяв его опасения, потребовали от него ответ.
— Не то и не другое.
— Долго здесь бродишь?
— Не знаю. Может, неделю.
Тот лишь неопределенно хмыкнул. Чувствуя подступающую волну кашля, он попытался опередить её и натужно вытолкнул из лёгких воздух.
— Вставай. Пойдёшь со мной.
— Куда?
— Ко мне. Или у тебя есть варианты получше?
На это ему нечем было ответить. Он встал, придерживаясь за стену. Ноги то и дело норовили его подвести, и он надеялся, что спасительный дом окажется не слишком далеко.
Незнакомец, так и не удосужившись представиться, подстроился под его шаркающий шаг и весь путь держал над ним зонт.
