4
27 ноября 2020 г., 18:13
— А как на счёт меня? У меня есть нить?
— Нет.
Как же это было давно, но почему-то именно об этом он сейчас подумал. В эпицентре жара, охватывающего его тело, разум в целях уменьшить влияние внезапной простуды на организм, подбрасывал кусочки разрозненных былых разговоров, чтобы отвлечь, перестать концентрироваться на ощущениях. Означало ли это то, что его действия ничего не стоят в этом мире и что бы он ни предпринял, вращение судеб никак не изменится? Или всё куда сложнее и он является тем роковым случаем, который неизбежно повлечет за собой сдвиг равновесия? Он улыбнулся про себя. Но тогда Безымянный никогда бы не осуществил его просьбу.
Поток мыслей в мутном сознании сплетался в узлы. Порой он останавливался, чтобы отдышаться или высвободиться из набирающего силу кашля и возвращался к их разговорам, таким далеким, что складывалось впечатление, будто всё это ему приснилось. В тяжелом дыхании, неустанном потоке дождя, он вливался в град вырисовывающихся образов, отстукивающий пульс в вене на виске, и ему чудилось, что частица разгадки у него в руке. Опираясь на плечо незнакомца, он помнил, что прямо сейчас, ощущая тепло под изнанкой мотоциклетки, он приближается к концу своего странствия. Но, как знать, не повлияют ли люди на него слишком сильно, не заразят ли и его безудержным стенанием души, стремящейся объять всё сущее? И каким будет его последний вопрос Безымянному? Или же в нём больше не будет нужды?
— Мы почти пришли, — он взял его под локоть, когда коварный камешек попытался изменить траекторию его движения.
Они остановились перед непримечательным высоким зданием, прячущим наличие этажей за плотной завесой воды. Парень пошёл в обход стены и, пошарив по карманам джинс, вытащил связку ключей. Свет сюда практически не доходил. Царапая поверхность на ощупь, прокручивая ключ, до него донесся щелчок замка. Он потянул дверь на себя, и полоска мягкого слабого света выбросилась на порог, захватив в бледный плен их ноги. Незнакомец сложил зонтик и протиснулся в дверь. Постояв немного на пороге, давая напоследок облить себя небесам, он оглянулся через плечо в неутихающий мрак, а затем вошел в укрытие.
Это оказался полуподвал, выходящий на небольшую кухню с хромированными поверхностями, вытяжками и холодильником. Над столешницами горели круглые лампочки, бросая отблеск на краны, согнутые в почтенном молчании над раковинами. Он медленно брел по плиточному полу, ощущая отголосок запахов еды. В желудке предательски заурчало. Взгляд выхватил двухстворчатую дверь, за которой слышались голоса.
— Промокни волосы, — возникший по правую сторону парень, попутно обтирая шею, кинул ему белое полотенце. Мотоциклетка небрежно покоилась на деревянном ящике у шкафа с застекленными дверцами.
Он приложил мягкое полотенце к голове, и оно практически сразу же намокло. С их одежды на чистый пол капала вода, собираясь в небольшие лужицы. Вытираясь, он украдкой посматривал на него: мокрая чёлка прилипла ко лбу, глаза-полумесяцы, четко очерченная челюсть и небольшой рот с бледно-розовыми губами без улыбки. Оттенок его волос — сейчас это было лучше видно — застрял между персиковым и рыжим. Короткие волосы на висках были темнее. Чёрная футболка плотно прилегала к телу, обозначая контуры впалого живота. В фартуке и белом жилете он выглядел куда внушительнее, хоть и был ниже его на несколько сантиметров.
— Надо подыскать тебе одежду, — окинув его критическим взглядом, он жестом велел идти за ним.
По ту сторону дверей скрывался просторный зал с круглыми чёрными столиками и перевернутыми на них стульями. Идя вслед за ним, поглощенный темным потолком, скидывающим с себя приглушенный свет на них, он не сразу заметил ещё одного присутствующего.
— Розовый-березовый, как жизнь? — напускным деловитым тоном спросил сидящий на круглом столе парень. Одна нога упиралась в сидение стула, а другая расслабленно свешивалась рядом. В руке он держал пустой граненый стакан. Оголенный торс открывал обзор на шрамы разной величины и ссадины, рассыпавшиеся по упругим мышцам груди и бицепсов. Возле него стояла бутылка, опустошенная наполовину.
— Наверное, лучше, чем у тебя. Что опять?
Взгляд нового человека обратился к нему, идущему позади — смешно округлившиеся глаза на вытянутом лице, ворох густых каштановых волос, рот, приоткрытый в букве "о", — а затем, чуть выгнув бровь, на своего друга.
— Долго объяснять, — тот махнул рукой перед лицом и начал опускать стулья со стола, на котором в непринужденной позе сидел парень.
Неожиданно для него новый незнакомец поставил стакан и, улыбаясь, громко кому-то прокричал, слегка повернув голову к открытой двери, за которой просматривалась лестница:
— Чжихён! Юнги перешёл на людей! Кажется, он кого-то похитил!
— Да бога ради, заткнись, — зажмурившись, сказал Юнги, устало повалившись на стул.
Посмеиваясь над ним, не до конца стерев улыбку, обнажающую крепкие белые зубы, он представился:
— Меня зовут Хосок.
— Чимин, — помня о правилах приличия, почерпнутых из взаимодействий между людьми, он поклонился.
Он стоял перед ними, сминая полотенце в руках, и не знал, куда себя деть. Дрожь изредка прокатывалась по телу. Ему хотелось лечь и без разницы куда — слабость ломила его. И, тем не менее, он не мог перестать рассматривать обстановку: слева был подмосток сцены с микрофонами на тонких подножках и старым выщербленным пианино, вдоль противоположной стены, обшитой деревянными панелями, возле скрытой лестницы, расположился бар с висящими полками, на которых стояли многочисленные бутылки — прозрачные, зеленовато-мутные, разной высоты и с цветом жидкости. Круглые плоские лампочки, встроенные в полочки, мутным пятном света накрывали бутылки.
— Садись, — его подозвали, помахивая бледной ладонью вниз.
Как только он робко расположился на краешке сидения, по лестнице кто-то начал спускаться, сердито стуча каблучками. Хосок оглянулся через плечо и вернулся к бутылке, выливая остатки в стакан. Юнги откинулся на спинку стула, прикрыв глаза и зажав большим и указательным пальцем переносицу. Сначала показались длинные ноги в чёрных ботфортах, а затем край бордового платья, прикрывающее колени, грудь, плечи и овальное лицо девушки. Она остановилась у подножия лестницы, окидывая их недовольным взглядом и держа в руке желтую квадратную аптечку, походившую скорее на небольшой чемоданчик. Оказавшись под её прицелом, он растерялся и уставился на свои руки с трауром под ногтями.
— Нет, — категоричным контральто заявила она.
Он вздрогнул, плечи непроизвольно попытались завернуть в себя грудную клетку, имитируя невидимость. Его глаза изредка выхватывали уложенные волосы ниже плеча, дерзкий подбородок и красиво вырисованный рот.
— На пару ночей, — не меняя позы, отозвался Юнги.
— Я — не Флоренс Найтингейл. У нас и так проходной госпиталь для любой живности, включая его, — она указала длинным пальцем на ухмыляющегося Хосока, будто ему только что воздали заслуженные почести. Она продолжила: — У меня здесь бар, а не подполье анонимных медсестер. Возвращай его назад.
— Только в этот раз, — лениво протянул Юнги.
— Ты уже заводил подобную песенку, когда притащил на мой порог этого лиса.
Он слегка подпрыгнул, когда она резко взгромоздила аптечку на середину стола.
— Чжи, там ливень за окном. Выгонишь беднягу и в следующей жизни будешь муравьедом вот с таким уродливым носом, — встал на его защиту Хосок, показывая жестом руки наличие "уродливого носа" на себе, и тут же получил подзатыльник.
— Ты вообще помалкивай!
Чжихён, немного выдвинув челюсть и подбоченясь, пристально разглядывала его с видом человека, чьё мнение неоспоримо. Он чувствовал на себе её изучающий взгляд и не посмел поднять головы. Секунды тишины, в протяженности которых решалась его судьба, наконец, были прерваны:
— Ладно, — уступила она, взяв спиртовые салфетки. — Но он полностью на тебе. Один пасынок фортуны у меня уже есть, — сказала она, взявшись обтирать саднящиеся участки на спине Хосока.
— Как скажешь.
— У него жар. Лекарства ты знаешь где, — не отвлекаясь от своего занятия, проговорила она.
— Угу, — Юнги поднялся, бросая мокрое полотенце на стол.
— Ужин в холодильнике.
— Только не увлекись там и не забудь про меня! — возбужденно затараторил Хосок в спину удаляющегося друга, на что получил ещё один подзатыльник.
Волна облегчения — ему не надо возвращаться назад — прокатилась по телу, сменяясь скованностью: он был нежеланным гостем, но найти остатки гордости в плавящихся от жара костях и ступить вновь под извергающееся уныние неба, было неосуществимо. Встав, он тихо пробормотал благодарность, на что получил легкий кивок с её стороны, и пошёл, немного пошатываясь, за Юнги.
Лестница привела его прямиком в гостиную, смеженную с кухней и разделяющую спальни на противоположных концах. В воздухе витала карусель запахов: сигаретный дым, кофе, слабый оттенок жареного мяса, резкий запах цитрусовых. Откуда-то доносился шум воды из крана. Почти посредине стоял громоздкий коричневый диван, упирающийся в низкий столик. Вдоль стены за спинкой дивана теснились столешницы с навесными шкафчиками, посуда в сушке, висящие на крючках сковородки, пузатый низкий холодильник и подобие небольшого дерева в горшке в правом углу. Круглый обеденный стол выделялся неким островком и притягивал взгляд — гладкая поверхность, неубранная белая чашка с кофейной бороздой на стенке, хлебные крошки и покинутый раскрытый журнал. Над столом висела небольшая люстра в виде трёх матовых шаров. В зашторенное прямоугольное окно над раковиной барабанил дождь. Несмело шагая по ковру, он рассматривал разбросанные книги, журналы, набитые сигаретными окурками пепельницы под столиком у дивана, отражающую чёрную поверхность телевизора перед ним, разглядывал развешенные плакаты и фотографии на скудных свободных клочках стены. Перед одной из них он остановился — пожелтевший от старости снимок с оборванными краями был помещен в рамку со стеклом. Сепия добавляла запечатленному моменту больше лет, чем, по-видимому, ему было на самом деле: девушка с распущенными волосами стояла вполоборота у стены, одна рука заведена за спину, в другой белел цветок. Её взгляд и улыбка были обращены в сторону от объектива, будто бы никакого фотографа не существовало, будто это просто чей-то снимок в чужой памяти.
Справа от него открылась дверь, выпуская наружу звук непрестанно вытекающей воды.
— Иди, прими ванну, — Юнги прошел мимо него, исчезая в комнате рядом.
Он повернул смесители и уставился на бирюзовую прозрачность — глубокий слой исходил паром из чугунной овальной ванны на ножках. Прикрыв дверь, он разделся, бросив одежду на пол, и нерешительно сунул руку в воду. После непрерывного холода на улице она показалась ему невероятно горячей и притягательной. Погрузившись в неё, он дал себе расслабиться. Его лоб упирался в прохладный край ванны. Пар обдавал его лицо, и на нем выступила испарина. Ему становилось всё жарче, кровь шумела в ушах и толчками натягивала на висках вены. Закрыв глаза, он прислушивался к аритмичному перестукиванию его сердца и дождя, их разобщенности: казалось вот-вот и их нота совпадет, но кто-то обязательно замедлялся или вступал раньше заданного темпа.
Взяв мыло, он прошелся по предплечью и это его отвлекло. Он заново начал изучать себя: ни одного шрама, царапины или синяка, кожа оплетена венами, которые то тут, то там выступали голубыми ветвями. Ему никогда не приходило в голову обращать внимание на своё тело, не имеющее чувствительность, и никак себя не проявлявшее. Став человеком, для него открылось масса сюрпризов, за некоторые из которых он испытывал безосновательный стыд.
С обратной стороны двери послышался стук.
— Я могу войти?
— Да, — он неосознанно соскользнул под воду, прикрывшую его по подбородок.
Юнги держал в руках сложенную стопку одежды.
— Это Хосока. Тебе может быть слегка великовата.
— Спасибо, — руки плавно заскользили под водой.
— Тебе помощь нужна? — Юнги положил одежду на высокий табурет возле умывальника с зеркалом в деревянной раме, стоящего напротив ванны.
Он помолчал, смотря на глянцевую от воды руку.
— Кажется, зря ты меня привёл. Почему ты не послушал ту девушку? Она ведь была против.
Юнги, сложив руки на груди, прислонился поясницей к умывальнику. Его глаза цвета жженой карамели в упор посмотрели на него. Не понимая, что в нём хотят увидеть, он не разрывал зрительного контакта. Вздохнув и сжав выступ раковины, Юнги сказал:
— Чжи добрая, только не любит это показывать. К тому же, до нашего прихода, а я в этом уверен, её успел вывести из себя Хосок. Так что тебе не о чем переживать.
Он прикусил нижнюю губу.
— Ты знаешь, что такое "шампунь"? — перевёл на него стрелки Юнги, и тут же добавил: — Я на всякий случай спрашиваю.
— Да, — почувствовав, как его уши начинают гореть, он отвернулся. Неприятно было осознавать, что люди вот так запросто обличают его скудно запятнанный информацией холст. В его голове были разрозненные факты, о которых было невдомек большинству, и вместе с тем он путался в самых заурядных терминах.
— Как закончишь, иди в спальню рядом.
Просидев в остывающей воде ещё немного, наслаждаясь ощущением чистоты, он кое-как оделся, балансируя на уходящем из-под ног полу. Путаясь в длинных штанах, он прошлепал босиком в комнату, где горел маслянисто-теплым светом небольшой ночник в углу на полу. Его заставили выпить таблетки и уложили на футон с ворохом одеял. На предложение кинуть что-нибудь в рот он отказался, ощущая, как забвение стремительно опутывает его с ног до головы, плавит мышцы, погружая в пленительную тьму.
Едва коснувшись подушки, он провалился в сон без сновидений.
Наступившее утро серой моросью проходило мимо окон. Ему было так тепло и комфортно, что с трудом верилось, будто до этого он лежал на твердой земле. До него доносились голоса, звон посуды. В нос проникал устоявшийся запах кофе и сигарет, который был намного сильнее, чем в гостиной. Пахло чем-то ещё, слово вертелось на языке, не желая взять себя в ловушку. Он повернулся на другой бок и ладонь коснулась тёплого пола. Откуда-то сверху, за изголовьем, что-то поскрипывало. Марево сна ещё не отпустило его, заполняя тёплой леностью, и открывать глаза совершенно не хотелось.
— Доброе утро, — поприветствовал его знакомый голос.
Поняв, что он не один, бодрость понеслась с кровью по конечностям. Сев, он обернулся — Юнги, прислонившись спиной к откосу окна, обосновался на широком подоконнике с тетрадкой и карандашом, от которого как раз и исходил поскрипывающий звук.
— Доброе, — он прикоснулся к горлу — саднящая боль не давала толком сглотнуть.
— Как самочувствие?
— Нормально, — сказал он полуправду.
Юнги не смотрел на него, всецело предаваясь своему занятию. Свисающая нога не доставала до пола, а другая упиралась в плоскую чёрную пепельницу. Шорты оголяли бледную кожу худых ног с острыми коленками и тонкими щиколотками. Скользя от них к лицу, он рассмотрел на нем отпечаток бессонной ночи. Упираясь ладонью в матрас, с одеялом на плечах, он бы так и продолжал пялиться на него, если бы его не одернули:
— Что?
— Почему ты решил помочь мне?
— А почему нет?
— Другие проходили мимо.
— Это не означает, что они бездушные.
Он задумался.
— За зеркалом в ванной есть навал одноразовых щеток. Выбирай любую.
— Что ты делаешь? — пропустив его слова мимо ушей, спросил он.
— Пишу, — отрезал Юнги.
— Зачем?
— Правильнее будет "о чём", — он повернулся к нему, накрыв рукой исписанную часть листа. Покрасневшие глаза взирали на него с труднообъяснимым выражением: нечто среднее между сдержанным раздражением и любопытством. — Я пытаюсь подобрать слова к песне, так что тебе лучше пойти умыться.
— Что такое песня? — не унимался он.
— Слова, соединенные с музыкой.
— И какие ты ищешь?
— Рожденные в тишине, — видя, как он склонил голову набок, не слыша намека, Юнги сказал: — Пропустишь завтрак — и весь день будешь ходить голодным.
Последний аргумент возымел действие. Нехотя он начал выбираться из уютного плена одеял, словно снимая с себя защитный панцирь.
— Ты здесь живёшь?
— Да.
Он попутно окинул взглядом комнату, шириной в два с половиной футона: полки с книгами и пластинками, шкаф с неплотно прикрытой дверцей, в котором мелькал рукав висящей рубашки, стопка одежды, а снизу виднелся выскользнувший из плена белый шнурок, на вбитом в стену гвозде рядом с многочисленными снимками висела непримечательная старая гитара в деревянном корпусе. Его окружало множество мелких вещей, чьё назначение могло бы помочь узнать их владельца — они заполняли комнату, выделяясь контрастом на фоне габаритных предметов, но своим молчанием создавали пустоту.
Притворив за собой дверь и оставив Юнги наедине с тишиной, его поприветствовала подобревшая Чжихён, подойдя к нему с чашкой чая, чтобы приложить ладонь ко лбу. Ростом она была выше его на полголовы.
— Тебе определённо лучше, — затем, задержав руку, её взгляд скользнул по его лицу. Она заинтересованно хмыкнула. — А у тебя довольно необычные глаза.
Он смутился и посмотрел себе под ноги, не зная, что на это нужно ответить. Хосок, жующий на диване бутерброд, с набитым ртом сказал, поднимая в воздух такую же чашку, подливая тем самым масло в огонь смущения:
— Ты, оказывается, у нас красавчик.
Не привыкший к повышенному вниманию к его персоне, он застенчиво поклонился в ответ и прошмыгнул в ванную.
Рассматривая своё лицо в зеркале, как и в сотый раз до этого, — пухлые губы, вылепленный небольшой нос с едва видимой горбинкой, прямые брови, линия челюсти, подчеркивающая абрис подбородка и глаза, его яркие янтарные глаза, акцентирующие внимание на нём, чей блеск вызывал у него лёгкую паранойю, словно за ними стоял кто-то другой, — он не смог определить критерий оценки, по которому его внешность подходила бы под определение "красавчик" и тем самым подтвердила бы правдивость слов Хосока. Люди в этом отношении представали перед ним ещё одной неразрешимой головоломкой: они возводили в культ образ, меняющийся ежедневно и раздуваемый до непомерных размеров. Срабатывал эффект пандемии и уже десятки тысяч гнались за эфемерным идеалом, изменяющимся с каждой секундой. Зачастую они уделяли куда больше времени поверхности, забывая работать над тем, что внутри, и их взлелеянное на честолюбии и восхвалении шаблонов уникальности "я" было тоньше прослойки воздуха между пальцами. Это стало настолько обыденным явлением, что никто и не думал бить в гонг, а если где-то и мелькал его отзвук, то он тут же тонул в одержимости завладеть толикой совершенства.
Чжихён, в голубой пижаме с белыми медвежьими мордашками и забранными в пучок волосами, не вязалась с той, что вчера решительно была против его присутствия. Она подала ему пиалу с рисом и, пока Хосок — одетый в белую майку и шорты, с запутанными спросонья волосами, — успевший сменить дислокацию, посмеивался над его попытками совладать с палочками для еды, спрашивала его о больнице. Они то и дело посматривали на браслет, очищенный с ванны от чёрных символов.
— Значит, ты ничего не помнишь, кроме имени, — подытожила Чжихён, сидя напротив него за круглым столом.
— Зачем тогда ушёл? Там могли бы помочь восстановить твою личность. Может, тебя семья ищет, — вставил Хосок.
Он не сумел логически обосновать, почему он ушёл и донести им, что его личности в принципе не существует в мире, но Чжихён, взяв себе за цель, во что бы то ни стало изменить эту нелепость его поступка и недосмотра работников больницы, решительно заверила его, что поможет ему.
— Только учти, диван я с тобой делить не буду, — Хосок предупредительно направил на него палочки.
— Утро, — пробубнил Юнги, выйдя из комнаты и направляясь к кофейнику.
— Юнги, ты слышал? — обратился к нему Хосок.
— Что?
— Диван я не отдам.
Чжихён, намазывая джем на тост, молча наблюдала.
— Да он никому и не нужен.
— Ты понял. Он будет спать с тобой.
— Интересно, что бы ты сказал, приведи я девушку, — прислонившись к столешнице, он с усмешкой посмотрел на него поверх чашки.
— Я бы задумался, — Хосок бросил настороженный взгляд на Чжихён и добавил, — но ненадолго.
— Задумался бы над тем, чтобы её пустить к себе или наоборот?
— В следующий раз я наплюю тебе в кофе, — загнанный в тупик, мрачно отразил он вопрос.
Сдерживая смешок, Юнги сел рядом с ним, потеснив Хосока, и взял последний лежавший тост на тарелке. Увидев, как он роняет палочки, стоит ему зажать их между пальцами и поднести ко рту крошку риса, Юнги без слов взял ложку и воткнул её в горку каши.
— Так что вчера случилось?
Чжихён смерила Хосока взглядом ореховых глаз.
— Я был у Чао, — почесывая затылок, ответил тот.
— Нахрена?
Он, набив рот и медленно пережевывая, переводил взгляд с одного на другого, не имея понятия, о чем идёт речь.
— Играл в маджонг. Я выиграл двести штук, а эта жертва неудачного секса его матери с козлом ничего мне не отдала.
— Тебя вообще не должно было быть там. Кто-то в прошлый раз слово дал, — Чжихён кинула несколько кубиков сахара в чай и теперь яростно размешивала их ложкой.
— Тебя избили?
— Прикалываешься? — он фыркнул.
— Он напился и каким-то непостижимым образом унёс входную дверь, — она, придерживая чашку кончиками пальцев, устало возвела очи горе.
Юнги поперхнулся кофе.
— Что ты сделал?
— Я решил проучить этих самодовольных китайских ублюдков.
— Спиздив у них дверь? — Юнги затрясся в смехе.
— Но это ещё не всё, — Чжихён, не сводя взгляд с Хосока, откинулась на спинку стула. — Мне продолжить?
— Я упал.
— Он нёс её на спине всю дорогу, а когда на горизонте замаячили ступеньки, ему ничего лучшего в голову не пришло, как представить, что он гребаный серфингист, — выдержав паузу, пока виновник вчерашней ночи прикрывал ладонью глаза, сознавая всю степень своей пьяной глупости, а Юнги смеялся, держась за живот, она сказала: — В ней было стекло, которое не выдержало испытания его больной головы. Он споткнулся, и несколько осколков поранило спину.
— Идиот, — резюмировал Юнги.
Когда буря смеха поутихла, Чжихён озвучила вопрос, вертевшийся у каждого:
— А что теперь с китайцами делать?
— Не думаю, что им понадобится психологическая помощь, — Юнги, взял пачку сигарет со стола и прикурил одну.
— В отличие от меня.
— Они даже ничего не заметили, — заверил их Хосок.
— Учти, если они придут сюда и потребует хоть одну щепку из моего бара, я лично заверну тебя для них в подарочную упаковку и оплачу доставку, — пригрозила она.
Наблюдая за этой троицей со стороны, всего на миг ему показалось, будто разыгрываемая перед ним сцена происходит в круге Колодца, что лица, диалоги и эмоции лишь чья-то бутафория. Стряхнув с себя наваждение, он вернулся к завтраку и их шутливым перепалкам. Он старался быть незаметным, не издавать ни звука. В душе, робко надеясь, он лелеял мысль, что, возможно, смог бы найти здесь кладезь того, что поможет ему приблизиться к ним. Увидеть жизнь так близко. Жизнь, предшествующую смерти, способную наделить особенным смыслом их последние минуты.
От предстоящих возможностей его пробрало воодушевление. Ему показалось, что он обладает вечностью: стоит нащупать нужные струны, попасть в одну тональность с человеком, и он поймёт, обязательно поймёт.
Чжихён, несмотря на то, что он не раз убедил её в своём хорошем самочувствии, велела ему сидеть наверху. Периодически она наведывалась к нему, давая лекарство или заставляя пить травяной чай. Юнги ушёл на работу, предварительно срезав ножницами с его запястья больничный браслет, а Хосок пропадал внизу. Его тело быстро шло на поправку — температура спала, кашель потревожил пару раз, — что удивляло и радовало. Он позволял себе рассматривать (не трогать) их вещи: главным он выделял фотографии — их общие, по отдельности, незнакомцы, просто пейзажи, пойманные в кадр собаки и кошки (последних было явно больше). Он искал мелкие детали в застывших улыбках и выражении глаз, нечто, приближающее его к ним. Оно витало между ним и снимком — неуловимое и бессловесное.
Шагая из одного угла в другой, он в отчаянии понимал, что попусту теряет день. Хотя Хосок показал, как пользоваться пультом от телевизора — вереница реклам, мыльных опер и новостей ничего ему не дала. Однако, невзирая на усталость глаз и рассудка, онемению которого поспособствовало мельтешение разношерстных кадров без права на отдых, он просидел перед ним несколько часов кряду, пристально всматриваясь в ролики, мелькающие улыбчивые физиономии и вслушиваясь в бессмысленный поток слов с таким выражением лица, будто он уловил третий смысл Вселенной. Он вслушивался в голос диктора, с переменным ужасом взирал на трансляцию происшествий и думал, что бы они сказали, если бы смотрели на смерть непосредственно из глаз умирающего. Чудо техники не слишком сильно задействовало его внимание, как это сделали фотографии на стене.
Вечером он слышал доносящуюся с первого этажа музыку, разобщенные голоса. Через неопределенный промежуток времени раздался писк микрофона и шум приглушился, освободив место для иных нот. Выключив телевизор, он прислушался: кто-то стоял на сцене и пел чистым нежным голосом под аккомпанемент гитары. Он не понимал, о чём поется в песне, но выводимые исполнителем слова что-то затрагивали в глубине души — сокрытое от него самого, неосознаваемое до этой минуты оно дрожало в темных углах, лишенное имени. Музыка умолкла, ожили аплодисменты, угасшие в перезвонах стаканов и ожидании следующего кратковременного обладателя микрофоном. Он стряхнул наваждение и посмотрел в чернеющее окно.
Так он и провел вечер — навострив уши, ища в себе отклик на того, кто становился под рампы.
После того, как тишина утвердила своё появление с поворотом ключа в главных дверях, все трое поднялись. Юнги — уставший, волоча ноги после душа — сразу же лёг спать, пока Хосок и Чжихён соблюдали, как он понял, ритуал мелких пререканий. Он, закрыв дверь спальни, тихо крадучись вдоль стены с книжными полками, пробрался к окну и сел на подоконник, как Юнги утром. Прижав колени к груди и положив на сложенные руки подбородок, он смотрел через колышущиеся ветви на непроницаемое небо, постепенно очищающееся ветром от туч. Редкие прохожие разбавляли собой открывающийся перед ним обзор, проходя под безучастными фонарями, и каждого он силился рассмотреть, запомнить, представить, что у них за жизнь, откуда они идут и куда возвращаются. Думая о людях, вышагивающих под окном, он обернулся, вернул взгляд в комнату.
Юнги мирно спит на боку, вытянув правую руку, а левой сжимая уголок подушки. Бледная кожа выделяется в отсветах ночи. Он смотрит, как поднимаются и опускаются его плечи в такт дыханию, непроизвольно сгибаются пальцы во сне и думает: если он сможет разгадать хотя бы одного человека, то, возможно, отыщет ответ на своё существование. Но будет ли этого достаточно? И не слишком ли самонадеянно с его стороны?
Он старался не задумываться о нитях своих новых знакомых. О том, кто из них волен делать со своей жизнью, что душе угодно, а кто, напротив, связан цепями судьбы. Но в будущем мысль об их жизни, о возможных узлах то и дело всплывала перед ним, и беспокойство, навязчивое переживание стискивало его сердце.
Он так и не сомкнул глаз. Потолок вселял в него тревогу. Вчерашнее обессиленное состояние просто-напросто не оставило ему выбора. Меж домов проглядывала предрассветная дымка, словно солнце где-то за горизонтом готовилось скинуть с себя одеяло.
Шорох за спиной привлёк слух. Сонный взгляд уставился на него. Пребывающий во власти видений, Юнги лениво взъерошил волосы на затылке.
— Ты не спал, что ли? — охрипшим после сна голосом спросил Юнги.
— Нет.
Он прикрыл глаза, собираясь с духом проститься с тёплым футоном, сглотнул и нехотя отогнул край одеяла.
— Надо было просто потеснить меня. Я бы не укусил.
— Не в этом дело, — хотя ему и в голову не пришло толкнуть его к стене. Он направил палец вверх: — Не могу заснуть из-за потолка.
Юнги посмотрел в заданном направлении, затем на него.
— И что с ним?
— Кажется, будто он раздавит меня.
Юнги выдержал паузу и подытожил скорее для себя, чем для него:
— Ясно. Ты ещё и клаустрофобией грешишь. Однако на сюрпризы ты не скупишься.
Он ничего не ответил, так как не знал, что такое "клаустрофобия", и Юнги, по-видимому, отлично понимал причину его молчания.
Просыпающийся день в противовес своему предназначению навевал дремоту. В отличие от него остальные были полны сил и бодро уминали рис, тосты и яичницу.
— Чимин, — обратилась к нему Чжихён, водя кисточкой лака по ногтям на ногах вместе с зажатой сигаретой между пальцев, держа при этом чашку с чаем в свободной руке, — если ты хорошо себя чувствуешь, то сегодня мы могли бы сделать марш-бросок в поисках твоего начала.
Он согласился, радуясь, что может выйти за стены.
— Если она заведет тебя в женский магазин — беги. Скажи охраннику, что она тебе угрожает, — Хосок поморщился от толчка Чжихён ему в бок локтем.
— Лучше побереги советы для своего поставщика. Он приедет через полчаса, — приказным тоном сказала она.
— Женщина! — возмущенно проголосил Хосок. — У меня, между прочим, работа есть!
— Поставщик твой. Его косяки — твои косяки. Если не хочешь помогать, тогда плати за жилье! — разозлилась Чжихён. Сигарета превращалась в серый хоботок, угрожающе осыпавшийся на ногу от её крика.
— Откуда в тебе столько злости?! Я и так вношу свой вклад, а ты спасибо ни разу не сказала!
— Да неужели? — она сделала притворно-изумленное лицо. — А кто шьет-перешивает тебя, стоит твоей башке возомнить, что в ней есть мозги?!
Он, держа пиалу с рисом и палочками навесу, замер и в растерянности глазел на их ссору.
— Не обращай внимания, — спокойно бросил рядом сидевший Юнги, неспешно поглощая завтрак.
Помня об утренней сцене, ему было не по себе идти рядом с ней. Весь её вид наводил на него ужас, то, с какой самоуверенностью она себя держала: упругая походка, приподнятый слегка заостренный подбородок, плавные жесты рук и взгляд, в зависимости от настроения, располагающий к себе или отталкивающий. Не возникало никаких сомнений, что при желании она могла бы одним словом опустить человека до уровня лавочки, мимо которой они проходили. Чжихён шла чуть впереди, пока он осматривал знакомые места в поисках изменений. Поначалу ему было неловко рядом с ней (первая встреча ещё была свежа в памяти), но мало-помалу ему становилось в её в компании все более комфортно. Они не обменивались словами по пути в больницу и ближайший полицейский участок, в котором он вымазал подушечки пальцев в чем-то чёрном. Никто ничего им не сказал, кроме того, что они обязательно приложат силы, чтобы отыскать мало-мальски удовлетворительную подсказку, и что его амнезия, по-видимому, результат сильного удара, которого у него на голове не наблюдалось. Он не стал расстраивать ободряющую улыбку Чжихён и дал ей заведовать оставшимся временем по личному усмотрению. Она настояла на том, чтобы подобрать ему одежду, пока не найдут его семью либо он сам не вспомнит о них.
— На счёт денег не переживай, — говорила она, пробуя на ощупь ткань рубашки в одном из магазинчиков. — Бар хоть и не большой, но на жизнь хватает.
Это заведение, рассказывала она, оставил ей покойный дядя по линии отца, страдавший раком лёгких. Злая шутка была в том, что он ни разу в жизни не взял в рот сигарету. Чжихён, вступив в пользование наследством, тут же сбежала от своих родственников, чтобы в одиночку, имея одно лишь упорство, поднять с колен дядин бизнес.
— Было трудно, но сейчас всё более-менее наладилось, — когда он спросил, как именно ей удалось привлечь посетителей, она уклончиво ушла от ответа. — Парни здорово мне помогли.
Они неспешно возвращались домой. Он шёл по левую сторону, неся картонные пакеты за плечом. Её запах — свежесть зелёного чая и чего-то цветочного — мягко вторгался в его пространство.
— Вы друг другу приходитесь друзьями? — нарушил он тишину.
— Да.
— Я думал, вы семья.
Она рассмеялась серебристым смехом.
— В каком-то смысле ты прав. С Юнги мы чуть ли не с детства знакомы.
— А Хосок?
— Это пусть он сам тебе расскажет. У него лучше получается.
Они жили вместе почти шесть лет. Юнги был самым младшим из них, с безразличием ожидая подкрадывающееся двадцатипятилетие.
Перед ним высилось здание: плоское, без балконов, гладкое, над дверью висела деревянная вывеска, подвешенная на цепях и обрамленная в железо.
— Что это значит? — обратил он её внимание на символы.
— ʺЧёрный попугайʺ — имя бара. У тебя зрение плохое?
Он, ничего не ответив, всматривался в вывеску. Выше названия был прибит чёрно-грифельный силуэт того самого попугая в профиль — мощный клюв, лентовидные перья на хохолке закручены назад, лапки держатся за выкованную жердочку. Могло ли это что-нибудь значить для него? Был ли спрятан какой-то смысл в нераскрытом клюве птицы?
В тот день он попросил её позволить ему помочь в заведении. Она сидела за одним из столов ближе к сцене и водила карандашом в большой книге, поправляя съезжающие на переносицу нерды овальной формы — их наличие на лице одновременно обостряло её непреклонный характер и смягчало, затеняя ту, которая вышагивала с ним по мостовой. Восемь столов из девяти стояли с забранными стульями на них. По три на каждого. Свет от потолка сиял много ярче, чем в часы открытия — обычно источником служили рампы над сценой, а лампочки мерцали на подобии светлячков в ночи. Хосок стоял за стойкой и протирал полотенцем один за другим стаканы. Возле него выстроилась уже целая пирамида, которая из-за неверного движения могла вызвать громогласный крик эринии в лице Чжихён.
Она улыбнулась на его просьбу.
— Мои угрозы применимы только к нему, — она указала на Хосока, который самодовольно хмыкнул. — Никто не станет тебя выгонять.
— Ну-ну, ты мне тоже что-то такое говорила.
— И моё мнение изменилось на следующее утро, — доброжелательность тут же сплыла с её лица.
Хосок, перекинув белое полотенце через плечо, уперся ладонями в поверхность стойки.
— Я вот думаю, а если окажется, что его перышки не так чисты, как нам кажется? — он с прищуром уставился на него.
— Ты совершил ошибку, — Чжихён подчеркнуто поправила очки и вернулась к работе.
— Какую?
— Начал думать.
— Нет, ну сама подумай! Он совершенно себя не помнит, не знает элементарных вещей и...
— Так можно каждого подозревать, — перебила его Чжихён.
— Я здесь отвечаю за безопасность, — он вернулся к стаканам, кидая исподтишка на него взгляд. — Не принимай близко к сердцу, Чимин. Я не против, чтобы ты был с нами, но любой незнакомый человек вызывает ряд вопросов, а ты ещё и без руководства по эксплуатации в башке.
— Я понимаю твои опасения, — проговорил он тихо, чувствуя стыд и налёт обиды, что его даже на секунду могли принять за того, кто прячет за спиной нож, — и могу заверить, что у меня нет намерений хоть как-то вам навредить.
— Ладно, — помолчав, бросил Хосок. — Но я все равно буду за тобой присматривать. На всякий случай. Чжи, он твой.
— Вау, — повела бровью Чжихён. — С такими методами проверки тебе только в центральное подразделение ФБР.
— Да брось! Мой радар на ублюдков никогда не подводит, — Хосок сделал недовольную гримасу. — Я ведь должен был спросить!
— Ну конечно, а как иначе, — с иронией ответила Чжихён на его попытки оправдаться.
Лёжа ночью на футоне рядом с Юнги, он рассматривал тени веток на потолке, сплетающиеся в узоры. Проезжающие машины выхватывали в неверном свете комнату, проходясь по ней срезанным прямым лучом. Тишина поглотила дом, и только он один боролся с ощущением тесноты, будто его запихнули в деревянный ящик. Стоящие предметы на полочках расширились и нависали над ним, готовые камнем рухнуть ему на лоб. Сжимая край одеяла у груди, вытянув ноги, он бегающим взглядом цеплялся за углы, стоило ветру налететь на деревья и покачнуть ветки с редеющими листьями, и искал несуществующее. Тем более было удивительно, что это был безотчетный страх, страх в своей сути, когда как ему нечего было бояться. Он не предполагал, что ему что-то угрожает или он может столкнуться непосредственно с опасностью, затрагивающую его душевно или физически.
Прислушиваясь к мерному дыханию Юнги, он вспоминал Тэхёна, сказавшего однажды:
— Мы смотрим на Смерть из их глаз, встречаем её в разных проявлениях, но сможем ли мы когда-нибудь поприветствовать её лично?
Что если каким-то невероятным стечением обстоятельств он здесь умрёт? И не будет ли это уготовано ему заранее — кроткое участие Безымянного в его исканиях? Принять смертельный выпад от человека как последнее движение кисти, чтобы завершить картину: идя от углов неуверенными мазками, уплотняя слой красок, остановиться в разгар экспозиции — на глазах, где навечно для него застынет непознаваемое, всепожирающее отчаяние, одиночество, ненависть, подобная грому и беспредельное стремление быть желанным всеми. Он пытается понять тех, кто содрогается при одной мысли обратить взгляд в свою бездну, боясь найти дно.
За окном накрапывал дождь. Закрыв глаза, вспоминая другое небо, он пытался отдать себя наваливающейся тьме, но музыка дождя не отпускала его до рассвета.
