5
4 декабря 2020 г., 19:35
Миллиарды секундных стрелок бьются в оглушительном грохоте людских сердец. Механизмы упорно трудятся, шестеренки толкают указатель с отметки на отметку, пока жизнь не совершит отведенный оборот.
Тик-так. Неслышно отстукивает время.
Тук-тук. Сердце силится заглушить размеренный и равнодушный ход внутри себя парными ударами. Оно то замирает, то мчится галопом, получая ссадины об ребра, словно надеется убежать от навязчивого напоминания о неминуемом конце. Бежит, воспламеняя кровь. Но время всегда в нём, и когда стрелка остановится ничего, кроме уходящего дыхания жизни и желания сделать ещё один удар, заключительный надрывной аккорд, в нём не останется.
Что есть часы как не дождь — стучат себе в бесконечном потоке, сосредоточившись на себе, и мнят, что именно выпад их стрелки придаёт громкость всему маршу.
Что есть сердца как не дождь — в конце падают на землю, а на их место следует сотня таких же капель. И все они теряются в слоях земли, чтобы потом пришедшее солнце не оставило после них и следа.
Хосок оставил его у машины на подъемнике. Небеса просматривались через открытое пространство, на месте которого недавно были роллеты. В воздухе предупреждающе повисла дождевая взвесь, готовая обернуться непрошеным ливнем. В недрах автомастерской нарастал шум: что-то падало, лязгал металл, снопы искр эскортировали визг распиливания и над всем этим возвышались людские голоса вперемешку с музыкой в углу. Машинное масло с пылью и сигаретным дымом обволакивало нос.
На него никто не обращал внимания, чему он был рад.
— Хоби, передай ему, что моё терпение ждёт его до понедельника! — сильным грудным голосом крикнул, затеняя производимый кипящей работой оркестр звуков, высокий мужчина с посеребрянными висками. Он стоял в дверях главного кабинета в конце прямоугольного помещения, уперев руки в боки.
Хосок, синкопическим шагом минуя металлический марш ступеней, на ходу обернулся, вскинув правую руку в жесте, означающим обещание.
— Сделаю, босс!
Поравнявшись с ним, будучи ненамного выше Чжихён, он бодро хлопнул его по плечу. Исходивший от него аромат крепких сигарет защекотал в носу.
— Всё, теперь двигаемся дальше.
— Угу.
Чжихён на сегодня передала его Хосоку, ноющему, что в одиночку он никак не дотащит требуемый ею провиант, которого хватит на пять поколений и ещё три года в постапокалипсис. Он не возражал, а даже был рад провести половину дня с ним, а не в обнимку с метлой и вереницей неотполированных стаканов. Хосок был чем-то вроде посредника между ним и людьми, чьё доверие к нему незаметно для них самих увеличивалось, стоило Хосоку сказать, что он входит в их маленький круг троицы. Они жалостливо покачивали головами на его "потерю памяти" и охотно шли на контакт, прилагая усилия, чтобы в понятной ему подаче слов ответить на его вопросы. И хотя все трое помогали ему пополнить словарный запас, ему иногда было невдомек, что ему хотят втолковать, и он по обыкновению стоял, хлопая глазами и беспокойно ища помощи у своих новых знакомых.
Однако он преподносил сюрпризы не только им, но и себе.
— Как ты это объяснишь?
— Ты о чём? — недоуменно спросил он.
Инцидент случился несколько дней назад, когда Хосок решил ознакомить его с частью города, примыкающей к их району, и водил кругами от одной закусочной к другой. Он был не в силах уже смотреть на очередной поджаривающий ломтик мяса, а об алкоголе и речи быть не могло — Чжихён строго-настрого запретила ему пить, опасаясь, что дело с памятью ухудшится, — но они продолжали идти к ещё одному "несравненному местечку". По пути туда их остановил мужчина европейской внешности и — запинаясь, размашисто жестикулируя, — обратился к ним, растягивая со смущенной улыбкой слова. Он ответил.
— Мужик тарабанил на парижском, а ты ему сходу ответил так, будто отхлебывал вино из бокала самого Наполеона! — Хосок вытаращился на него, словно видел впервые.
— Он ведь просто дорогу спросил, — они остановились посреди тротуара.
— Охринеть, — после долгой паузы выговорил он, а затем пояснил: — Чимин, это был иностранный язык. Мы с тобой говорим на корейском, а то был французский. Просто так на нем лапотеть не выйдет — нужны годы зубрежки, всякие книжки по грамматике читать, некоторые даже в колледж поступают! Смекаешь?
— Не очень, — признался он.
Тот провел ладонью по волосам и с шумом выдохнул.
— Да уж. Видать, знатно тебе стряхнули мозги.
Куда большим шоком для них обернулась то, что он не умел читать ни на одном известном языке. Юнги пошёл дальше и даже не поленился найти на просторах Интернета снимки наскальных писем майя, египетские пиктограммы и знаки утерянных языков. Сидя перед экраном ноутбука, ощущая давление их выжидательных взглядов, он, покусывая губу, отрицательно качал головой на каждую картинку. Увы, ничто из представленного не показалось ему знакомым. Тогда Хосок незамедлительно окрестил его Пришельцем, что было недалеко от истины.
Он закрыл дверь машины, усевшись на протертое кожаное переднее сидение.
— Эй, что я тебе говорил?! Поаккуратнее с Шарлоттой!
— Извини, — вжав голову в плечи, он покосился на рычаг переключения скоростей, который натужно поддавался каждый раз, когда его беспокоили. Хосок недовольно цокнул.
— С этой крошкой нужно вести себя галантно, — наставлял он его, плавно покручивая оплетенный кожей руль, — как с женщиной. Под тобой не стиральная машина.
— И чем она отличается от стиральной машины? И там мотор, и здесь.
— Чем?! — возмущенно воскликнул Хосок. Он посмотрел на него раз-другой, махнул рукой и пробурчал себе под нос: — Внеземная непросвещенность.
Хосок погладил руль, принося за недалекого гостя извинения.
Машина прошла не одно испытание: она скрипела, издавала глухие стонущие звуки, в её внутренностях что-то тикало, жужжало, дверцы заедали и порой, без всякой видимой на то причины, она могла остановиться в разгар потока машин. Регулярный уход придавал ей внешне симпатичный вид, а салон, хоть и износился, не отталкивал. Хосок ухаживал за ней, и она плыла на дорогах как почтенная дама с привреднейшим характером, неся на своих колёсах историю, надменно опережая новомодные легковушки. Смотря на приборную панель и выслушивая её жалобы в виде нескончаемого дребезжания суставов, он повторял про себя "Шарлотта, Шарлотта", сшивая это имя с образом под собой. В конце концов, смакуя набор букв, наделяя женское имя вздорными чертами характера, проявлявшимися в машине и обласканными за это хозяином, он пришёл к необъяснимому выводу, что, впрочем, лучшего имени ей не найти.
Хосок обожал свою машину и никому не позволял садиться за руль. Чжихён её терпеть не могла, а Юнги предпочитал для собственной безопасности пользоваться автобусом. Он мог часами пропадать в гараже, встроенном в дом по другую сторону. Это был его личный мир с массивными полочками, заставленными инструментами, запахом машинного масла и растворителя, резины и переполненных пепельниц. Ему нравилось заходить после уборки в баре к Хосоку и сидеть на высоком столе, болтая ногами и задавая ему океан вопросов.
— Про то, что мы заезжали в автомастерскую никому ни слова, понял? — не отрываясь от дороги, сказал Хосок.
— Почему?
— Неужели тебе нужно каждый шаг разъяснять? — с малой толикой раздражения отозвался он.
— Я ведь лгать не умею, помнишь? — к этому они пришли, когда его учили играть в покер. На вопрос Чжихён, ему ли попались два туза, он дал честный утвердительный ответ. И так почти во всём.
— А, точно, — он почесал затылок, достал из кармана джинс пачку сигарет и вытянул одну зубами. — Тогда просто притворись немым, ладно? Ей не нужно лишний раз напоминать, по каким точкам мы колесим.
— Чжихён расстроится?
— Хуже — она сделает из моей черепушки эксклюзивный стакан для виски, а остальные косточки пустит на декор.
Горький дым заслонил ему лицо, и он закашлялся, прикрывая рот.
— Открой окно, — сказал Хосок, покачивая головой в неодобрительном жесте.
Он быстро уяснил, что если ему приходиться стоять снаружи или в машине, значит, надо потом как-то вытеснить это из памяти. В остальном, куда бы они после таких вылазок не ходили, он мог наслаждаться разговорами, складывать кусочки случайных жизней и по вечерам долго раздумывать над услышанным.
У каждого была своя точка зрения, своя история. Что-то совпадало, что-то удивляло. Чем больше у него появлялось фрагментов, тем сильнее он отчаивался — как было самонадеянно с его стороны полагать, что он сумеет охватить все осколки душ и быстро отыскать ответ! Потеряв одну Луну, он надеялся, что любое слово, шаг под угасающим солнцем есть незаменимый ничем опыт.
Пока Хосок отбивал пальцами в ритм музыки из магнитолы, он вспоминал вчерашний разговор с одной из тех, с кем у него получилось самостоятельно выстроить общение. Пожилая женщина, которая держала крохотное помещение, отведенное для выпечки хлеба, первой подошла к нему, увидев, как он заслоняется картонкой от дождя, и предложила ему укрыться под её навесом, заодно попробовав выпечку. Как только Хосок поднимался в здание напротив, он шёл к ней, придерживающей для него самые румяные булочки. За месяц они привыкли и поладили друг с другом настолько, что он мог рассчитывать на угощение, в какой бы час дня не пришел. Хрустя корочкой, сидя под небольшим окном на стуле и вдыхая запах сдобы, напоминающий ему что-то давно забытое, вплетенное в аромат, идущий из печи, он смотрел, как её руки, утратившие упругость молодости, занимались тестом: ладони мяли его, взбивали, вымешивали, впуская воздух. Седые волосы, спрятанные под шапочкой, вот-вот норовили выскочить при особо энергичном броске теста на стол.
— Вы всегда этим занимались?
— Нет. Пришлось научиться, — ответила она на удивление чистым для её возраста голосом — единственное, что старость не смогла прибрать к рукам.
— А к чему вы стремились до этого?
Она, оставив тесто, задумалась. Её чёрные глаза смотрели сквозь улицу, гусиные лапки вокруг глаз разгладились.
— В далёкой юности я мечтала стать актрисой, играть на сцене театра. Затем была череда попыток приспособиться к тому, что давал мир, — её пальцы с комочками теста рассекли пространство, пытаясь выразить охват величественности её мечты, и тут же вернулись к пластичному камню на муке как олицетворение тщетности надежд. — Ведь не всегда выходит так, как ты того хочешь, — она издала короткий горький смешок.
— Если бы вам дали возможность прожить жизнь заново, что бы вы изменили? — он взял с предназначенного ему подноса ещё одну булку.
Её редкие брови сошлись к переносице, морщины, стягивающие губы, обозначились явнее.
— Скорее всего, ничего.
— А ваша мечта?
Она улыбнулась ему.
— Мне бы пришлось выбирать между моим сыном и карьерой, — тесто снова зашлось под её руками. Немного помолчав, она сказала, — Дохён, мой сын, не прожил и четверти века, но вернувшись назад, я, разве что, говорила бы ему чаще о том, как сильно его люблю.
— Но большую часть жизни вы проводите в одиночестве с одними лишь воспоминаниями, — он смотрел на неё, забыв про угощение. Даже не имея крыльев за спиной, он чувствовал её боль: не так остро, не так глубоко, немного по-иному — это было другое ощущение, бесконтактная связь, предвещающая поворот ключа в дверях души. Он улавливал вокруг неё незримые потрескивания волн искренности, готовые с хлопком исчезнуть в любую секунду.
— Для кого-то нет ничего важнее, чем слава, тысячи аплодисментов и восторженных взглядов. Каждый сам выбирает себе тропу. И не все могут в конце с уверенностью сказать, что по пути отдали своё сердце без остатка другому человеку, что полнокровно жили. Не всегда союз бывает настолько крепким, что может выдержать последнюю встряску земного шара, и не все видят при первой встрече со своим ребёнком целую Вселенную его возможностей и потерь, при которых ты готов держать удар до последнего. У каждого своя яркость красок и она неповторима. Я решила отдать свою жизнь семье вместо тысячи минутных улыбок.
— Но так ваша жизнь растворится среди других таких же.
— Неважно через что или кого ты переполняешься действительностью, теряется ли твоя дорога на фоне других или нет, если мне было даровано двадцать четыре года счастья, значит, я буду нести их в себе до конца.
— А если вся жизнь лишена красок?
— Такое невозможно. Жизнь открывается каждому, пускай даже в мелочах, главное — увидеть. Если даже это будет один единственный день или минута, — оно станет искрой, греющей человека в самые трудные моменты.
Её восприятие мира было поэтичным и романтизированным, и он хотел бы думать в таком же светлом ключе, если бы не знал другую подноготную — более темную, холодную и расчетливую, скрывающуюся в проходящих мимо людях. Она пекла хлеб для незнакомцев, угощала его, но сама оставалась к нему равнодушной. В миг, когда её рука оставила отпечаток на документе, прерывающий дыхание её сына, в ней что-то треснуло, боль зацементировала все пути отхода и, закрывая по вечерам окно, выключая печи, она выключала себя, уходя в книги, в говорящий ящик, в музыку и в стертые образы, чьи края приукрашивались её воображением. Ему нравилось говорить с ней, и помимо его воли он представлял её конец: забытый включенный ночник, заброшенность комнаты и сквозящая вокруг её тела одинокость, тающая в черно-белых глазах на стене.
Напрягая мускулы и пресс, он помогал Хосоку заносить деревянные ящики с алкоголем и провиантом на небольшую кухню, которая предназначалась для заготовок легких закусок, не требующих особого мастерства. Пот увлажнял виски, а гора ящиков неустанно росла. Иногда Чжихён нанимала работника на кухню, если неделя обещала быть щедрой на посетителей, иногда сама повязывала фартук и включала конфорки, а порой даже Хосок присоединялся к таинственному процессу превращения сырых ингредиентов в нечто вкусное и ароматное, правда, его там держали исключительно на чистке овощей.
— Ты готовишься к последнему дню на Земле? — натужно спросил Хосок, ставя очередной ящик у стула, на котором когда-то висела мотоциклетка.
— Будь это последний день, я бы заказала один лишь шотландский виски, — Чжихён сверяла единицы полученного с ожидаемым по списку.
— Странные у тебя предпочтения как для девушки.
— Не страннее твоей привязанности к машине.
Они как обычно подготавливали почву, на которой можно было развернуть баталии своих словесных нападений, не замечая никого вокруг. Заметив увеличение громкости их наступающих танков, наводящиеся гаубицы и ленты патронов, он поспешил ретироваться вглубь бара.
Протерев столы, сметя пыль с крышки инструмента, он принялся ждать вечер, когда с играющим в крови спиртным, отринув все заботы о мире, люди устремляли взгляды на стоящего посреди сцены. Когда один добровольно отдавал себя на суд остальным, стоя в круге белого света, простирая к ним инкрустированные своим голосом камешки переживаний, радости и надежд. Для него все казались уникальны, чудны в своих порывах и притягательны в своей непознанности.
Иногда, под самое закрытие с одобрения Чжихён, он обслуживал засидевшихся постояльцев, в чьи пожелания входили лаконичные заказы: "коньяк!", "виски на три пальца и орешки", "тёмный эль", "джин, и бутылку оставь! ". В основном это были одиночки, кладущие отяжелевшую голову на сгиб локтя и обнимающие пальцами пустую рюмку. С ними у него быстро налаживался разговор, потому что они, не дожидаясь его вопросов, начинали говорить только о себе, переводя сумбурные мысли на человечество и его сердцевину.
— Никогда не доверяй женщинам! — медленно вертя головой и поднимая руку в воздух, напутствовал его средних лет мужчина. — Не успеешь моргнуть, как они приберут все твои денежки и не отдадут тебе даже заштопанный носок! — язык завязывался узлом, коверкая слова. Ладонь бессмысленно шарила по круглому лицу владельца с узким носом.
— Но ведь не все такие, — осторожно возразил он, подливая ему абсент.
— Все, дружище, — он решительно хрякнул рюмкой о стойку. — Ни разу не встречал той, которая ничего бы не требовала.
— Может, вы не там ищите?
— Может, — вяло согласился он. — Я постоянно оказываюсь там, где жизнь даёт мне не те подарки. Вот какого черта меня понесло в экономический, если я хотел строить? — его рука в требовательном жесте обратилась к нему, будто это он виноват, что тот пошёл в экономический. Затем он, упершись о стойку ладонями, выровняв спину, с гримасой завел монолог: — Но нет же! Отец хотел так, а не эдак! И что? Что в итоге? Ни мечты, ни жены, ни чертового наследства старика. Подлей-ка ещё.
Посетитель, выпив порцию, икнул и устремил на него мутный взгляд.
— Никогда не женись. И требуй завещание перед тем, как твои предки лягут в ящик.
— Я обязательно воспользуюсь вашим советом.
— Мгм.
Голова покачнулась, и мужчина заснул.
Другой случай был с женщиной. Расправляясь в один глоток с бренди, она морщилась каждый раз, но упрямо доводила себя за пределы кондиции. Задав стандартный вопрос "неудачный день?", их рот по обыкновению тут же открывался, из шлюзов выбрасывался гнев, жалость к себе и потребность в слушателе. Она мотнула головой, отбрасывая выкрашенные в рыжий волосы за плечи.
— Неудачный? Малыш, меня сегодня уволили с работы, где я оставила десять лет своей жизни! — она опрокинула залпом в себя рюмку и сказала осипшим голосом: — Десять лет, мать твою.
— Это несправедливо.
— Имела я эту несправедливость в одном месте.
Не очень понимая, что она имеет в виду, он, однако, одобрительно кивнул. Повертев рюмку в руках, сжав рот так, что обозначились мелкие морщинки, она, откинув маски, осмелилась дать себе на сегодня волю.
— Изо дня в день видеть эту жирную самодовольную рожу! Всегда держать на себе улыбку, когда хочется засадить ему ногой по яйцам, постоянно игнорировать взгляды на своей заднице. По три тысячи раз в день менять только кофе! Мудак.
— Почему же вы так долго терпели? — пододвигая к ней вазу с орешками, спросил он.
— Деньги. И перспектива подняться выше. Соответственно — больше денег, — обтерев ребром ладони рот, её глаза смотрели сквозь него. Гнев потерянного времени. — А уволили меня потому, что пришли сиськи помоложе.
— Думаю, вы найдёте работу намного лучше, — подбодрил он её.
Она иронично засмеялась.
— Ты точно отсюда? — с насмешкой спросила она. — Мне давно за тридцать и найти подобное местечко равносильно чуду, — взбив пушистые волосы, её уголки губ поникли, глаза утратили запал. С минуту она рассматривала рюмку перед собой, словно та неоправданно обделенное вниманием творение человеческих рук. — Вот бы вернуть время вспять...
— И что бы вы сделали? — с любопытством поинтересовался он.
— Жила бы как в последний раз.
— Для этого никогда не поздно.
Она улыбнулась, и впервые за вечер в ней проскользнуло нечто живое, двигательная сила импульса. Она потребовала последнюю порцию, выпила и, прихлопывая чаевые рукой, произнесла напоследок:
— Если я потрачу последние сбережения на Гавайских островах, то буду знать, кого в этом винить.
Всех, кто засиживался до закрытия, объединяло одно — упущенный шанс, страх войти в жизнь и бесконечная погоня за временем, когда как оно всегда находилось у них за спиной. Все спотыкались о камни, и, в конце концов, ноги уставали переступать через преграду, а затем они начали уставать от самих себя.
— Никогда не понимал, почему я здесь. Ты приходишь не по своей воле и уже обязан играть по правилам.
Студент, с осоловевшими глазами смотрел на свои мозолистые руки.
— В этой гребанной жизни нет ни единого смысла.
Мужчина, сбросивший годы, когда тело подчинялось лишь ему, прихлебывал без всякого выражения на лице пиво.
Они искали утешения в горячей жидкости, искали красочную фальшь, способную отделить их хотя бы на миг от непреходящего одиночества. Они искали понимания, осознания, что кто-то сможет постичь их боль, мучения, наложить свой спектр на их и сказать то, чего они ждут уже очень давно.
Он стоял за стойкой с полотенцем наперевес и сосредоточенно выслушивал каждого. Он ничем не мог им помочь, только утешить, и то — неловко, спотыкаясь в своём сочувствии, как они о свои камни.
— Поразительно, — сказала Чжихён спустя несколько дней, подсчитывая кассу.
— Что именно? — спросил он, переворачивая стулья.
— С тех пор, как ты появился у нас, выручки стало больше. Что ты делаешь, что посетители оставляют столько чаевых? — она держала в руках стопку банкнот.
Он пожал плечами.
— Слушаю их.
— Будет нечестно, если ты не возьмёшь его в долю, — Хосок сел за стол Чжихён и, закинув ногу на ногу, прикурил в своей манере — наклонив голову, вытянув нижнюю челюсть чуть вперед, втягивая в себя воздух. Щелкнув зажигалкой, он спрятал её в карман выцветших джинсов.
— Верно, — согласилась, что бывало не часто, с ним Чжихён. — Как на счёт работы на полставки? Учти, что пятнадцать процентов пойдут на оплату жилья и прочее. Как ты на это смотришь?
Они оба глядели на него. Он, держа за ножки стул, в растерянности переводил взгляд с них на пол. Работа на полставки? Проценты от суммы? Её язык был ему незнаком, к тому же деньги были ему безразличны.
— Мне некуда их тратить.
— Папочка Хосок с радостью поможет тебе, — с многообещающей ухмылкой сказали ему.
Чжихён стала читать лекцию о том, почему не стоит слушать Хосока, на что последний возмущался и приводил свои контраргументы, основывающиеся на переполненных платьями шкафах и горой косметики в её спальне. Он тихо ходил вокруг них с метлой, заметая следы ушедших людей, и слушал нескончаемый спор.
— А дом всё тот же.
Юнги вошёл через кухонную дверь, держа пакет с логотипом ближайшего супермаркета в руке. Он остановился, упираясь на метлу, и смотрел, как тот ставит пакет на стол, тем самым прерывая битву.
— Ты поздновато, — заметил Хосок, откидываясь на спинку стула.
— Автобус долго не приезжал.
— Ты чего так расщедрился? — Чжихён отогнула пальцем край пакета и что-то высматривала.
— От одного риса у нас скоро зубы выпадут. Считай, что я забочусь о вашем здоровье.
— Это так мило с твоей стороны, — она, по-лисьи прищурившись, растянула губы в улыбке.
— Конечно, ведь где я ещё найду такую комнату за бесценок?
Чжихён осталась внизу, Хосок улизнул от готовки под предлогом, что, мол, Шарлотте необходимо подправить свечи и в итоге остался он, что нисколько его не огорчало. Юнги дал чёткие указания, что ему делать, а сам принялся за основу ужина — говядину, которую он пропускал через струи воды, подлаживал под нож и удобрял специями. Его желудок начал выводить заунывную песнь, когда дурманящий запах коснулся носа. Он повел головой в сторону шипящей сковородки.
— Нравится? — с едва уловимой улыбкой спросил Юнги, заметив, как он водит носом и пытается разглядеть кусочки мяса.
— Долго ещё? — расположившись за столом с доской и ножом, нетерпеливо спросил он.
— Если не будешь отвлекаться, то не так уж и долго.
Но даже этому его пришлось учить. Завидев, как он едва не отрезал себе палец из-за коварного лука, Юнги, вздохнув, наклонился и взял его руку с ножом в свою правую, а другую, накрывающую собой полушарие лука — в левую. Неторопливо, вставляя реплики, он показал ему, как орудовать ножом так, чтобы остаться с пальцами. Юнги был так близко от него, что он сумел рассмотреть неброскую родинку на щеке и почувствовать его запах, пропитанный шлейфом сигарет и работой посудомойщика на кухне. Он непроизвольно втянул рядом с его шеей воздух, в котором серия запахов несла историю его прожитого дня.
— Дальше сам, — тяжесть его рук внезапно исчезла.
Повисла тишина, прерываемая постукиванием ножа и деревянной лопатки о край сковороды. Сосредоточившись на своём деле, ни на секунду не отвлекаясь от измельчающихся овощей, он ощущал стесненность в своем присутствии, поэтому, находясь рядом с Юнги, ему было важно заполнить звуковую пустоту наедине с ним — самым немногословным из троицы, о котором он практически ничего не знал.
— Ты закончил песню?
— Нет.
— А о чём на этот раз пишешь?
— О разном.
— Как прошел твой день?
— Сносно.
Получая односложные ответы, он сникал и не знал, какую тему лучше всего подобрать, чтобы приблизиться к нему, так как что-то ему подсказывало, что Юнги не из тех людей, кто возьмет и по первому зову выложит на всеобщее обозрение душу. Его глаза большую часть времени оставались холодными, безучастными, впускающие теплоту по вечерам, и он не всегда мог с точностью сказать нравится он ему или нет, не слишком ли он надоедлив — хотя ему пока было трудновато определять границы, — не жалеет ли он, что привел его к ним. Когда Юнги терпеливо объяснял ему до смехотворного простые вещи, разжевывал трюизмы и вёл сконструированными на скорую руку примерами к ответу, — он чувствовал себя до бесконечности глупым, но внутри был рад его вниманию и терял сомнения, что его пребывание под одной крышей с ним раздражает. А порой Юнги мог прийти домой и не удостоить его взглядом, загородиться от него тетрадью или подняться на плоскою крышу, обдав перед этим ледяным равнодушием любое из его слов, если он выказывал желание пойти с ним. Если Хосок и Чжихён воспринимали такое поведение, как нечто обыденное, то он остро отзывался даже на случайный порыв ветра, который тот уносил с собой. Отчужденность, неприязнь, с какой иногда на него смотрели люди, отбрасывало его на каменное дно, где он концентрировался на безответных вопросах, почему же он вызывает в них такую реакцию. Значит ли это, что в нём есть что-то испорченное? Что-то плохое? И когда сталкиваешься с подобным от одного и того же человека, развивается мания узнать почему.
Однажды, после того, как он достал своими размышлениями Хосока, укрепляющего внутреннее содержание машины, лёжа под ней, тот сказал ему, что "Юнги по жизни такой", и он оставил свою робкую мысль — "такой — это какой?" — при себе.
Убрав тарелки в мойку, ни у кого не возникло охоты на ночь глядя отдирать губкой остатки еды и, негласно сговорившись сбросить эту обязанность на кого-то утром, они разбрелись по своим спальным местам.
Он прислушивался к дыханию Юнги, повернувшемуся к стене, и знал, что тот не спит. Футболка белела в сумраке комнаты, пряди волос выделялись на подушке, абрис пальцев расплывался в глухом свете. Юнги положил голову на сгиб локтя, сжимая рукой одеяло.
Он старался не шевелиться и смотреть в одну точку — к потолку он плохо привыкал. Как бы сильно его не выматывали разговоры с посетителями или поездки с Хосоком, или поручения Чжихён, знание, что над ним потолок не покидало его. Выискивая узоры в тенях, обращаясь к образам минувшего дня — сон не обрушивался на него. Немая бессознательность вне красок обходила его стороной.
— Не спишь? — раздался внезапно голос, отвлекающий его от мыслей.
Он вздрогнул, будто его застали за чем-то неположенным.
— Нет.
— Потолок? — наугад выстрелил Юнги.
— Да.
— Барашков считать пытался?
— Зачем?
— Говорят, так можно быстрее уснуть.
— Кажется, тебя обманули.
— С чего ты взял?
— Ты ведь не спишь.
— Да, видно меня обманули, — выдержав паузу, сказал Юнги.
Молчание затянулось, и он было подумал, что Юнги уснул, как его поспешили убедить в обратном.
— Поднимемся на крышу? — предложил он.
Дверь, ведшая туда, находилась рядом с дверью их небольшой обители. Массивная, тяжелая, чтобы не оставалось сомнений в том, что все щели закупорены её формой, она представала подобием стены, охраняющей другой мир. Он часто поднимался туда, чтобы развесить бельё или полить десятки растений, держащиеся корнями за землю и терпящие изменчивость ветра и небес.
Юнги достал из шкафа свитер и кинул ему.
— Надень, там прохладно.
Натягивая на себя его одежду, щекочущую мягким ворсом кожу и пахнущую кондиционером для белья, он попутно шёл за ним. Проходя мимо Хосока, спящего в престранной позе, как будто его десять часов кряду вынимали из малогабаритного почтового ящичка, Юнги стащил его пальто с вешалки, предварительно проверив наличие сигарет и зажигалки в карманах.
Ночной воздух дыхнул ему в лицо, задев кончик носа и уши. Натянув рукава свитера, он присел возле Юнги на самодельный стол, состоящий из прямоугольной фанеры и кирпичей, заменяющих ножки. Поставив левую ногу на выбившийся из строя камень, а другую закинув на колено, придерживая голень рукой, Юнги, ссутулившись, смотрел через завесу дыма на разношерстные открывающиеся огни города, растекшегося внизу.
— Красиво, — сказал он, зажимая ладони между колен, чтобы согреться.
Юнги хмыкнул.
— Есть места и получше.
— А чем это хуже?
— Я здесь родился, — затяжка, струя дыма изо рта.
Он посмотрел перед собой. Следуя его логике — не любить край, где тебя впервые коснулся холод, подтверждение действительности — он должен также отнестись к вневременному пространству, у которого нет имени, как и у его владельца, но подобного он не испытывал. Через глаза других он жадно рассматривал уголок их земли, случайно или намеренно попавший в поле зрения, и каждый камень, лист, волну или каплю, крик птицы или рык зверя он записывал на сетчатку глаза, делал зарубки в памяти, чтобы прокручивать раз за разом внутри себя и понять, что же он чувствует, видя чуждые ему элементы с той стороны. Две Вселенные были неподвластны никакому сравнению: одна была его домом, чья подлинность не вызывала сомнений и которую он не чувствовал, другая — вместилищем жизни, куда он страстно хотел попасть.
— Любое место по-своему прекрасно. Ведь небо расстилается везде одинаково.
— Да только ходят под ним совершенно разные люди, — струя дыма поплыла вверх. — Ты пока не заметил, но для многих здесь невыносимо душно. Давящая теснота и требования лишают тебя кислорода, и пока ты скачешь наперегонки за глотком воздуха, твои лёгкие сужаются до таких размеров, что забывают, как срабатывать при подаче жизнеобеспечения. А где-то в противоположной точке так много этого кислорода, что голова кружится, но никто не стремится туда.
— Почему?
— Люди думают, что в этой газовой камере крупица воздуха ценнее и представляет большую весомость, поэтому терпят.
— Почему ты тогда не уедешь? — он посмотрел на него.
Юнги, бросив щелчком пальцев окурок в фаянсовый горшок возле себя, служивший пепельницей, с горечью улыбнулся и уклончиво ответил:
— Не могу.
— Ты себе противоречишь.
— У меня есть незавершенное дело. Как только покончу с ним, то улечу куда-нибудь очень далеко, — он уперся ладонями в стол позади себя и задрал голову. Блеклый отсвет оконных огней и фонарей выхватил его лицо из сумрака.
— И что за дело?
— Меньше всего мне хочется сейчас говорить о нём, — Юнги прикрыл глаза.
— Ты из-за него не спишь? — он последовал его примеру и теперь смотрел на едва мерцающие звезды. Силуэт растущей луны прятался за неровным скопищем облаков.
— У тебя потолок, у меня — дело. Каждому своё.
Они сидели в тишине. В невидимых покровах раздавался вой сирен, автомобильных сигнализаций, под стенами дома растворялись жидкие бессмысленные разговоры, стук каблуков, чей-то смех, похожий на вскрик, затухали и вспыхивали окна — все противилось сну. Ветер закручивался у ног, касаясь холодным пером открытых лодыжек, но он не обращал на него внимания, всматриваясь в небо — такое близкое, знакомое и одновременно инородное его душе. Он всё ждал, когда шов пелены разойдется, и он увидит близость остальных миров, если те таковыми являлись.
— Закурить хочешь? — спросил Юнги, задумчиво смотря на тёмные клочки, укрывающие звезды.
Он вопросительно посмотрел на него. Юнги достал из кармана пачку сигарет, на которой из полутьмы выбивались незнакомые буквы и молча протянул ему. Взяв одну, он повертел её в пальцах.
— Голову тебе это не повредит, да и память вряд ли поможет вернуть. Хотя, как знать, — он поднес к его лицу огонёк зажигалки.
Помня, как это делал Хосок и Юнги, он втянул воздух так, что щеки запали внутрь, но ничего не вышло — сигарета оставалась своим началом. Юнги тихо засмеялся.
— Пожалуй, курильщиком ты точно не был.
Он объяснял ему, как нужно делать, показывал на собственном примере и он, кашляя, задыхаясь, терпя сочувственные удары широкой ладони по спине, сумел сделать после нескольких провальных попыток приличную затяжку. Задержав в себе горький дым, он медленно выпустил его на волю.
— Ну как?
— Голова кружится, — ощущая легкость в голове и странное покалывание в кончиках пальцев, ответил он чуть севшим голосом.
— Это поначалу, — сам Юнги приканчивал четвертую сигарету. Вдруг он издал смешок. — Если Чжихён узнает, что я тебя тут порчу по ночам, то лишусь собственных ушей.
— Портишь? — он откашлялся и снова припал к фильтру, понемногу привыкая к вкусу.
— Рекламу по телевизору видел? Сигареты — вредно. А зачем, впрочем, далеко идти? — он перевернул пачку сигарет, указывая пальцем на надпись: — Вот, тут написано "Курение вызывает рак лёгких". Но за всю жизнь я так и не встретил того, кто бы умирал из-за чрезмерного пыхтения.
— Если это так вредно, почему куришь?
Юнги пожал плечами.
— Когда начинал, хотел отвлечься. Когда пишу, кажется, что из дыма вот-вот появятся слова. Когда хочется уйти от разговора — просто закуриваешь. А если хреново, то представляешь на её месте свои проблемы, но, к сожалению, это не помогает и приходиться разбираться по-взрослому. Для меня они — верные спутники в кармане.
— А Хосок тоже из-за этого курит?
— Нет, у него просто дурь в башке, — ответил Юнги с теплотой в голосе о друге.
— Я не скажу Чжихён, — помолчав, пообещал он.
— Поверь, она и так догадается.
Какое-то время они ещё продолжали сидеть. Кожа кое-как привыкла к холоду, ветер сонно шелестел в цветах. Усталость накатывалась на него, порываясь закрыть веки, но, сглатывая горькую слюну и морщась от неё, он был переполнен радостью, что Юнги немного, но приоткрылся ему. Поэтому он с неудовольствием отметил, как мрак небосвода тает, сбрасывая с себя чернила.
— Спать хочешь? — спросил Юнги, держа между губ тлеющую сигарету и зажав ладони коленями.
— А ты?
Уходить совершенно не хотелось.
— Смысла уже нет. Кофе будешь?
И он согласился.
Разбуженный звяканьем посуды, Хосок хмуро смотрел на них из-за спинки дивана.
— Не знаю, что вы там за варево устроили, но и мне сделайте, — сонно потирая глаз, он скинул одеяло и направился в ванную.
Кофе был горьким подобно тем же сигаретам, но на порядок вкуснее, если в нем присутствовала изрядная доля сахара. Возвратившись под крышу, Юнги умолк, лицо приняло отрешенное выражение, и его взгляд устремился вовнутрь чашки. Он тактично не нарушал временной тишины — шум воды из ванной оглашал, что Хосок скоро выйдет — и сидел на своём месте, думая над тем, что могло побудить Юнги обзавестись слушателем посреди ночи. И если его не было бы, то что бы он делал: продолжал лежать в темноте, заполняя комнату дымом или пошёл и разбудил Хосока? И может ли быть, что после нескольких часов беседы и пачки сигарет на двоих, он станет для него союзником против бессонницы, тем, с кем можно выстраивать баррикады из слов и падающего пепла и разрешить себе на несколько долгих секунд открыться? Он запрещал подпускать к себе мысль, что он особенный и в чем-то отличается. Он знал, что люди не преминут напомнить, что это не так и вся исключительность их сородича не более чем древесный лист в кроне среди сотни других таких же. Даже там, под нитями, он был одним из многих.
Выйдя из ванной, Хосок раструсил полотенцем капли воды с волос по полу. Подойдя к ним, он повел носом, как пёс и, изогнув бровь, перевёл проницательный взгляд с Юнги на него и обратно.
— Вы чё, скурили мои сигареты?
Время шло своим чередом. Он прятал немоту своих часов в хаотичных биениях множества, притворяясь, что и у него есть стрелки, циферблат и неустанно гудящий механизм под ним.
Он свыкся с ежедневной палитрой, которую открывает в себе новая встреча, новая история. Это была смесь белого и чёрного, никак его не касавшегося, разве что посредством вложенных чувств рассказчика, преобразующихся в образы. Казалось, что дни, заворачивающиеся в круг, приобретают черты Колодца: теперь он играл роль слушателя, вбирал в себя ничем не проверенные слова прожитых жизней, когда как подлинность жалких отстуков их стрелок, которыми он владел, задевая нити, осталась в недрах жидкой мглы.
Но однажды, через несколько дней после первой выкуренной им сигареты, он косвенно столкнулся с проявлением человеческой жестокости.
Юнги вернулся позже обычного. Они как раз заканчивали ужинать, когда он поднялся, вытирая кровь с разбитой губы. На рукавах молочного свитера пятнами застыла кровь, на руках комочки земли, которая забилась даже под ногти, ботинки облеплены грязью и частичками травы. И на все заданные требовательным тоном вопросы Чжихён он отмахивался и говорил, что ничего страшного не произошло и это касается только его. Но Хосок первым догадался, что случилось.
— Опять тот обмудок? Что он хотел? — бросив зло палочки рядом с тарелкой, низким голосом спросил он.
— Пригласить меня на бал, а что, по-твоему, он мог бы ещё хотеть? — морщась от приложенной Чжихён спиртовой салфетки к нижней губе, ответил Юнги.
Хосок вымученно застонал. Он же сидел, в растерянности смотря по очереди на каждого. Нечто привычное, успевшее укорениться в незыблемой череде дней, начинало беззвучно крошиться у основания, под действием невидимой руки, оставившей свой след на лице Юнги.
— Много ещё?
— Только проценты.
— Почему ты мне не сказал? Я бы дала тебе часть.
— Спасибо, но я сам справлюсь, — Юнги слабо улыбнулся и дотронулся пальцами до обработанной мазью губы. — Это своего рода напоминание, чтобы я не забывал о датах.
В ту ночь он лежал рядом с ним, слушая его дыхание. Юнги не спал.
За окном блуждали в бесформенном марше облака, согревая звёзды, чтобы к утру спуститься к земле. Погруженный в омут своих мыслей, Юнги не предложил ему подняться на крышу, а он, неподвижно лёжа под одеялом, неотрывно рассматривал потолок.
