6
11 декабря 2020 г., 20:02
Вера.
Потребность быть чему-то или кому-то преданным.
Потребность в границах, чьи грубые тиски должны посодействовать в поисках истины.
Потребность предать доступный мнимый источник правды, способный покрыть иллюзорным ответом бушующее беспокойство неведения внутри — кто мы? где мы? зачем мы здесь?
Потребность разорвать границы, освободиться от цепей, освободиться от преследуемой двойственности совершаемого шага: реверс — добродетель, клетка, свет, правда; аверс — преступление, свобода, тьма, ложь.
Неизбывной страх перед истиной вынуждает их идти на самые благородные и отвратительнейшие поступки, в которых течёт равная доля зла и добра. Извечные сомнения, какую же сторону принять, какую отринуть. Истина, в чьих жилах столько же правды, сколько и лжи, нависает над человеком, распыляя своей недостижимостью в его крови огонь безумия, необходимость в отчаянии и любви, в непрекращающемся беге от пустоты к поверхности чего-то более важного и цельного. И это настойчивое верещание, грохот, длиною в жизнь, изматывает разум и душу, истощает его до прозрачной тени самого себя и подводит к макабрической пляске, заставляя неустанно танцевать с ужасом в глазах и радостью на губах — выбрасывая руки и ноги в произвольном такте одиночкой в толпе, приближаться к концу, за которым либо долгожданный ответ, либо абсолютное ничто. Но, пройдясь под костлявым, ведущим учёт душ, пальцем Смерти, они приходят к единому мнению, что в Истине нет смысла, и даже если она все-таки предстанет перед ними нагая, демонстрируя изъяны, воплощая саму несовершенность, она не сумеет их поразить так, как хотелось бы; так, как они воображали себе, потому что спрятанная в осколках жизни, она имела большее влияние на них, чем являясь изваянной из темноты, где у них никогда не будет возможности заново вдохнуть и унести её часть в новый оборот стрелок, дабы избежать ошибок.
Вера — её наличие или отсутствие — есть импульс, призванный разворотить неугасимую внутреннюю борьбу между светом и тьмой.
Вера для них — спасительный камень, за который можно ухватиться на скале или положить в карман пальто, идя по песчаному дну моря.
В последующие дни Юнги ходил задумчивее прежнего. Он слышал, как по ночам, шурша одеялом, тот выбирался из постели, брал сигареты и тихо притворял за собой дверь. По утрам, выпив одну чашку кофе, Юнги старался побыстрее уйти на работу. Теперь, помимо основной, у него прибавилось несколько подработок. Чжихён и Хосок были обеспокоены его замкнутостью, но советы и попытки помочь старались держать при себе — Юнги, не удосужившись дослушать их до конца, уходил.
Иногда, пребывая в одиночестве, он сам поднимался на крышу, не заходя в комнату. В чем был, в том и шёл: в домашних тапках на босу ногу, с влажными волосами после ванны и в тонком свитере. Он садился спиной к выходу и часами смотрел на город. Видя звезды, ему становилось уютней и теплей. Воздух с каждой новой ночью становился всё прохладнее, пробирался под кожу, но он упорно сносил ожесточенность её приветствия и выпускал изо рта пар почти до рассвета. Бывало, что Юнги приходил к нему: садился рядом с ним, поджавшим ноги к груди, закуривал, бросая пачку сигарет между ними, и устремлял взгляд вперед, не нарушая подергивание сонного города своим голосом. Он не осмеливался лезть к нему с вопросами и просто находился рядом, отделенный от него пачкой сигарет.
В таком ритме минула неделя. В воздухе что-то незримо потрескивало, какая-то тревога. И первое, чего она коснулась — было условное перемирие между Хосоком и Чжихён, которые негласно подписали пакт о сотрудничестве и вели себя по отношению друг к другу на редкость дружелюбно. Слышать по утрам собственные мысли вперемешку с постукиванием палочек о тарелку стало в новинку, и он неожиданно для себя заскучал по шуму и спорам.
— Чимин~а, одевайся, — Хосок по пути к раковине бодро шлепнул его ладонью по плечу, — нам нельзя опаздывать.
Юнги ушёл пару минут назад, отдав ему свою порцию риса. За прошедшее время Юнги заметно похудел, да так, что мотоциклетка болталась на нём, как на вешалке и, смотря на отданный завтрак, ему и со своей тарелки теперь кусок в горло не лез.
— Куда это тебе нельзя опаздывать? — оставив от лица чашку, с подозрением спросила Чжихён.
— Мне надо выручить одного парня, — моя посуду, сказал Хосок.
— Надеюсь, в твоё "выручить" не входит очередная потасовка?
— Ты за меня переживаешь? — повернув к ней голову, с довольной ухмылкой поинтересовался Хосок.
— Ещё чего, — фыркнула Чжихён. — Думаешь, мне в радость переводить на тебя бинт?
На лобовое стекло падали редкие капли дождя, размывая блики светофора. Он смотрел на искаженные машины впереди и смазывающиеся деревья по бокам дороги, будто кто-то взял мастихин и провел вдоль одну сплошную золотисто-зеленую линию. Хосок опустил окно на два пальца, чтобы стряхнуть пепел и дать волю накопившемуся в салоне дыму.
— Хосок, — задумчиво глядя себе на руки, позвал его он.
— Чё? — постукивая пальцами по рулю отозвался Хосок.
— Что-то происходит, я прав? Я имею в виду Юнги. Мне мало что понятно, но мне не по себе от его молчания.
На него бросили пристальный взгляд и, дав его словам зависнуть в воздухе, сказали:
— Если он говорит, что сам справится, значит, так оно и есть. Славно, что ты за него переживаешь. Мы все за него переживаем, но навязывать свою помощь лучше не стоит, — Хосок тронул машину с места, и они плавно двинулись по асфальту.
— Почему он не хочет дать себе помочь?
— Потому, что до идиотизма гордый.
Они свернули на менее запруженную дорогу, приближаясь к назначению.
— А что вообще произошло?
— Ему нужно выплатить проценты с долга. А люди, которые назначают их, очень не любят ждать своих денег.
— И что будет, если он не выплатит?
— Ничего, потому что он всё выплатит, — уверенным тоном заявил Хосок.
Вероятно, у него имеется какой-то план, подумал он. И тут же Хосок предстал перед ним в другом свете, способный в случае чего послужить шлюпкой при тонущем корабле. При всём своём взбалмошном характере, отсутствию порядка в вещах и резковатых шутках, он был ответственным и надёжным, иначе Чжихён не позволила бы ему остаться в её доме. Ментально перебросив на него обязанность в случае чего защитить Юнги, возложив в ладони Хосока без его ведома свою веру в него, он вернулся к обзору мелькающих домов за окном.
Они ехали на вершину, где высотки предпочли остаться внизу, отдав пространство домам, теснящимся рядом и соперничающим за узкие улочки. Хосок припарковался возле двухэтажного дома с железными воротами, выкрашенными в тёмно-вишнёвый цвет. Дверь открыла женщина среднего возраста с непослушными короткими черными волосами, одарив их обрадованной улыбкой. Это жилье принадлежало одному из тех, про визиты к которым не стоило упоминать при Чжихён. Хосок оставил его наедине с женщиной, а сам ушёл на разговор к своему другу.
Обстановка была традиционной — лаконичной и неброской. Он сел на деревянный настил открытой веранды спиной к кухне. Перед ним рос небольшой ухоженный сад с несколькими невысокими деревьями, огражденный каменной изгородью.
— Хочешь чая? — спросила его женщина.
— Да, спасибо.
Он принял из её рук, покрытыми выступающими синими венами, горячую чашку и поклонился.
— Не часто вижу, чтобы Хосок приходил с кем-нибудь, — она села недалеко от него, поставив возле себя такую же чашку.
— Я ему иногда помогаю, — не найдя ничего лучше, произнёс он, и прозвучало это так, словно он за что-то оправдывается.
Он знал, что через несколько минут, если разговор Хосока затянется, ему зададут вопрос, которого он не поймёт и придётся раскрыть, что он беспамятный, придётся тратить время на тысячекратную пересказанную во многих вариациях историю спасения и знакомства с троицей и в таких же вариациях выслушивать соболезнования. Но, когда наступила эта минута, она просто сказала:
— Вот как.
Обхватив ладонями чашку, согреваясь ею, он посматривал на неё: овальное лицо, узкий подбородок, тонкий нос и слегка пухлые губы. Она держала в подоле фартука с разноцветными пятнами разной широты и долготы, чашку, скрестив ноги. Её задумчивый взгляд чёрных глаз блуждал по подрагивающим от дождя листьям цветов.
— У вас прекрасный сад, — решил он разбавить неловкую паузу со своей стороны.
— Это всё муж. Я безразлична к копанию земли.
Услышав нужный звоночек, он перевёл тему на неё, робко ступая по кайме её личных границ. Муж и ребёнок, работа секретарем, воскресные ужины у родителей — факты, ничего не говорящие о самом человеке, а лишь о его выборе. Он шёл дальше, прокладывая путь вопросами, пока не наткнулся на то, что приоткрыло ему её саму.
Художник, вынужденный за ненадобностью творить за четырьмя стенами, выстраивать штабеля картин в ряд, мучаясь желанием кинуть их в огонь. Бьющая сила, выплескиваемая ею на холст, высыхала и становилась лицом к стене. Её грусть, потребность быть оцененной, спряталась в морщинке у правого уголка рта, показывающая себя собеседнику в улыбке. Но она продолжала рисовать. Изо дня в день, не останавливаясь. Потому что, как она говорила, это был не только её выбор, а её жизнь, её суть.
— А что тебя привлекает? Что-то ты бы хотел сделать?
Он, выпив давно остывший чай, смотрел на дно, где покоились в оставшихся каплях жидкости листья. Ему в голову ничего такого не приходило. Хотел ли он рисовать? Или, может, играть на фортепиано? Или заняться написанием песен как Юнги? Или войти в мир книг, постичь профессию ученого, врача, адвоката и прочего, а если не понравится, попробовать себя в чем-то другом? Нет. Подобного он за собой не замечал. Этот вопрос произрастал из почвы — кем бы он хотел стать? Но ему не хотелось становиться кем-то, искать маскирующую мантию, подходящий уютный кокон для атрибутов своего ʺяʺ. Он уже был собой, осталось только навести линии на бумаге.
— Не знаю. Пока я занят тем, что пытаюсь понять людей, — честно ответил он.
К его удивлению, она рассмеялась грудным беззлобным смехом.
— Зачем тебе это? Память этим не вернуть.
— Мне необходимо их понять, — упрямо повторил он.
— Мальчик, люди сами себя понять не могут и на половину вопросов, что их толкает принимать то или иное решение, они не смогут ответить. Ты взялся за проигрышное дело, и чужой пример никак не сможет тебе помочь. Для этого нужно самому расшибить лоб там, где другие спокойно переступают и наоборот.
Он посмотрел на её улыбку — одновременно насмешливую и сочувствующую. На какую-то долю секунды ему показалось, что перед ним Безымянный. Обняв колени, он сказал:
— Бывает, вечерами в баре мне выпадает слушать истории людей, и порой мне кажется, что я вот-вот приблизился к тому, что ими движет, но оно постоянно ускользает. Вам, наверное, это кажется странным.
— Твоя одержимость чужими поступками? Я видела вещи и постраннее. Но ты не там ищешь, — она прислонилась затылком к стене. — Бармену открываются в основном нытики, требующие внимания. Или просто люди, ждущие пару ушей, чтобы вывалить словесным потоком свои проблемы. Да, это тоже жизнь, — согласилась она, — но другая. В более щадящем варианте.
Он почувствовал, как у него сжались внутренности. Неужели он потерял даром время?
— И где мне искать ту другую жизнь?
— Там, где лишения, страдания и боль. Физическим аспектом это не ограничивается. И важно не только, как человек это переносит, а с кем и почему. Вся та жизнь со стандартным набором содержимого, как в пенале у первоклассника меркнет перед той, в которой изобилуют события. Под событиями я имею в виду, когда кто-то сталкивается с настоящей сущностью людей, как в единичном варианте, так и во множестве. Хотя, если внимательно присмотреться, люди не такая уж и загадка. Всё проще, чем кажется.
— А вы? Вы сталкивались с чем-то подобным?
— Разве что именно с подобием, — ускользнула она от прямого ответа. — Чужие жизни, малыш, ничему тебя не научат.
Он не нашёл, что ответить и не услышал, как Хосок вернулся, держа что-то свернутое в смятую газету подмышкой.
— Нам пора, Чимин. Ещё увидимся, Мина, — он поклонился ей.
— Заходи как-нибудь на ужин, а не только по делу. Так и обидеть можно, — нарочито обиженным голосом обратилась она к нему.
— Обещаю наведаться в ближайшие дни, если твой Кичжун не перехватит меня раньше.
Он не спрашивал, что это ему дали, а Хосок не стал объясняться. Они, закончив с его делами, отправились по заданному маршруту, к уже знакомым точкам, где они брали ящики с алкоголем и провиантом. Он плохо запоминал улицы, ориентируясь по отличительным знакам, в постоянстве людей находится на своём месте в определенный промежуток времени, по запахам, витавших в воздухе. Погружаясь в одну струю деятельности с человеком, он забывал, что отличается от них, сосредоточиваясь на их высказываниях, шутливых историях, которыми они обменивались, будто соревнуясь, кто из них за минувший вечер сорвал больший куш в событиях, чем другой. Сидя на перевернутом ящике, почесывая за ухом беспородного пса одного из поставщиков, он внимательно наблюдал за ними, ловил каждое слово и всё четче улавливал смысл того, что хотела сказать ему Мина. Повседневная рутина, едва потревоженное ветром течение их реки скрывало каменистое дно жизни. Они жили, радуясь и переменно огорчаясь, не зная, как выглядит шторм, но страстно принимали его за любой громкий всплеск, нарушающий общую гармонию движения. Но такая жизнь — относительно сглаженная, мирная и ничем не придавленная — ему нравилась. Люди не казались ему опасными, жестокими или несчастными. Все пытались благодушно сосуществовать по соседству, не причиняя никому неудобств своим наличием в бесконечном уравнении. Они принимали свою жизнь такой, какой она была. И он не учиться у них стремился, а вкусить то, чего они не замечали и не придавали значения, понять это и вынести для себя вердикт.
Пёс лизнул его руку горячим влажным языком. Он бодро взлохматил ему шерсть на холке, думая о различных представителях этого мира помимо людей. Смотря в коричневые глаза пса, он думал о его нити: существует ли она? и кто тогда её наблюдатель? Ведь, если что-то дышит, ползает, летает, значит, оно также подпадает под пресс незримого замысла. Или это относится лишь к тому, что себя осознает?
Вернувшись домой — он не успел заметить, как давно их дом стал и для него домом — Чжихён дала ему полную свободу действий на оставшийся день. Сегодня бар был закрыт. Хосок отправился на свою работу, Чжихён погрузилась в кипы бумаг и цифр, а он решил использовать неожиданно освободившееся время на долгую пешую прогулку.
Он взял по совету Чжихён прозрачный зонт. Напор дождя уменьшился до редких капель. Раскрыв зонт, слушая над собой эпизодические упругие удары, он шёл по лужам, расплескивая брызги ботинками.
Всё, что имело колесо, механизмы, работающие на движение, настораживало его. Когда он по утрам разъезжал в Шарлотте, то у него и близко не было ощущения, что под ногами находится потенциальная угроза — он доверял опыту Хосока и верил, что ни одно изобретение со сложносконцтруированным прибором вместо сердца не способно его ослушаться. Такой парадокс имел место быть и с потолком — его разум почти привык к нему, и он, повернувшись набок, слыша дыхание Юнги, медленно засыпал, а когда ему приходилось оставаться одному, то он вслушивался в своё бьющееся сердце.
Петляя улицами, он вышел каким-то чудом к парку. Идя под нависающими ветвями, с которых траурно опадали листья, он искал взглядом знакомый силуэт бродяги, но так никого и не нашёл.
День терял свет, превращаясь в тусклое преддверие вечера. Его ноги горели от долгой ходьбы, пятки утратили чувствительность, а усталость пригибала плечи к земле. Несмотря на это, он неукоснительно продолжал вести наблюдения за людьми — прислушивался к каждому слову, смеху, улыбке за стеклом ресторана. И думал. И чем больше думал, тем больше запутывался. Он сравнивал себя с ними (мог бы он вот так же идти в этой компании шумных школьников и смеяться?), представлял их прожитый день и то, каким будет будущее утро (возможно ли, что опущенные уголки губ девушки, сидящей за одним из столиков в одиночестве, её усталый взгляд, преобразуются с новым рассветом, где она пообещает себе выкинуть из жизни то, что делает её уставшей и держит под замком улыбку?) и приходил к одному и тому же — кто он? И насколько важно ему понять, кто он есть? Сможет ли он, руководствуясь этим знанием, найти для себя последнее пристанище?
Бесчисленные вопросы занимали его голову. Он смотрел себе под ноги, когда чей-то резкий выкрик вытряхнул из него мысли, заполнив тревогой. Вокруг тянулись ряды домов с немыми окнами, у подножия каждого примостились обездвиженные машины. Он озирался по сторонам в поисках звучащих недовольных голосов. Мимо пробежала трехцветная кошка. Пройдя немного вперед, он увидел в переулке меж домами Юнги, точнее то, что являлось его броской приметой — тёмно-розовые волосы, мотоциклетка, — так как кто-то, схватив за грудки, приподнял его над землей. Ещё два человека стояли чуть поодаль. Не смея пошевелиться, он жадно вслушивался в каждое слово.
— Не в твоём положении показывать коготки, ублюдок, — прорычал державший его обеими руками за одежду высокий мужчина.
— Я сказал — отъебись, — низким предупреждающим голосом сказал Юнги.
Мужчина издал смешок, грубо отбросил его и, пока Юнги не успел сориентироваться, заехал кулаком ему в живот. Юнги со стоном согнулся пополам, исторгая из себя бледно-желтую рвоту на асфальт.
И тут что-то внутри него зажглось. Внезапно, затеняя рассудок. Невидимый фитиль, протянутый по нервам. Он выпустил из рук зонт и, прежде чем успел дать себе отчёт в том, что делает, его тело двинулось само по себе. Преодолев дистанцию между ними, он толкнул изо всех сил высокого мужчину со спины. Тот, изумившись, явно не ожидая никакой поддержки со стороны, посмотрел на него во все глаза — черные волосы прикрывают низкий лоб, квадратный подбородок выступает вперед, прямой нос навис над тонкой верхней губой, глаза с одинарным веком сверкают неприкрытой злобой. Двое других, пряча руки в карманах джинс, растерянно смотрели на его появление. Он же, чувствуя, как кровь разносится по телу, вскипая в нём, непроизвольно сжал пальцы в кулак и с криком направил его в ухмыляющееся лицо. Но рука не достигла цели. Будучи перехваченной на полпути за запястье, её вывернули, и чужой кулак метким ударом оставил отпечаток у него промеж глаз. Он упал спиной на асфальт, прижимая руки к лицу, ничего не видя, кроме белых вспышек боли. Нечто теплое заливало лицо и пальцы, пропитывая новую одежду, купленную Чжихён.
— Блять, Донгон, не трогай его! — крикнул Юнги, встав на ноги и пошатываясь от нанесенного удара.
— Это что ещё за птица? — Донгон, игнорируя Юнги, вразвалочку подошёл к нему, толкая его под ребра носками туфель, словно он невиданная доселе странность природы, которую таким образом надо проверить на опасность. — Юнги, ты решил себе телохранителя из детсада нанять? — с издевкой адресовал он вопрос.
— Оставь его в покое, — держа ладони на животе, сказал Юнги.
Донгон направился к нему, прислонившемуся к стене, и сжал его плечо.
— А не то что? Будешь также кричать, как тогда, когда я затаптывал твою зверушку? — затем он наклонился к самому уху и перешёл на громкий шепот: — Юнги~я, не вынуждай меня больше подправлять тебе память.
Когда они ушли, Юнги прихрамывающей походкой сократил между ними расстояние. Он подпирал собой стенку, жмурясь от полученного опыта.
— Дай посмотрю, — он отвёл его руки от лица и прикоснулся холодными пальцами к горящему болью носу, делая ещё хуже. Осторожно ощупав хрящ, он облегченным тоном сказал: — Тебе повезло. Ничего не сломано.
— Кто это был? — гнусаво, треснутым голосом спросил он.
— Ростовщики.
Юнги, невзирая на мокрый холодный асфальт, устало лёг на него, раскинув руки и закрыв глаза. Зонт оставался брошенным на дороге в луже. Дождь накрапывал не прекращая. Капли опускались на бледное лицо, прикрывая его своими растекающимися телами. Он смотрел на его ничего не выражающий спокойный профиль, будто перед ним лежала порожняя оболочка, а душа скрылась за дождём.
— Больше так не делай, — негромко сказал Юнги.
— Ты о чём?
— Не защищай меня.
— Но ведь они сделали тебе больно.
— Это не в первый и не последний раз. А если ты не уверен, что сможешь одолеть противника, лучше не суйся.
— Я должен был стоять и смотреть? — чувствуя себя задетым его словами, сказал он резче, чем хотел.
— По крайней мере, ты бы сейчас не сидел рядом с разбитым носом.
— Я всё равно не смогу сделать так, как ты просишь.
Юнги слабо улыбнулся и ничего не ответил.
Сколько лет (или столетий) он то и делал, что смотрел и ничего не мог сделать? И теперь, когда ему выпал шанс кого-то защитить, хоть и безуспешно и себе во вред, он бы ни за что не пошел на попятную. Посмотрев на свою ладонь, запачканную кровью, он несколько долгих минут вперялся взглядом в то, что было им самим, то, что неустанно циркулировало в нём, перекачиваясь единственной мышцей — неопровержимый факт, что он смертен. Эта красная плазма, чей выход наружу сопровождается обязательным наличием боли, вскипала в нём час назад, продемонстрировала ему, что он может злиться, что гнев наполнял его, придавал ему силу, способность чувствовать себя выше, непобедимее, как если бы он нёс в себе неугомонный шторм, превратившийся внезапно в штиль. Значит, вот, что испытывают те, кто стремится защитить другого — необузданное желание обернуться в непробиваемый щит.
Вдруг его желудок протяжно заурчал, возвращая его в материальный мир вещей. Он залился румянцем и прижал руки к животу, будто это могло заставить желудок замолчать. Периодическое напоминание его физического существования до сих пор вгоняло его в краску, было чем-то постыдным, унижением, что тело властно над тобой, а не ты над ним.
— Есть хочешь? — предложил Юнги, не открывая глаз.
Промокшие до нитки, они зашли в небольшой круглосуточный магазинчик, где их поприветствовал парень с вытянутыми худыми руками и круглым лицом, на котором вел баталии пубертатный период.
— Монгю, нам два рамёна, салфетки и что-то обеззараживающее, — сказал Юнги.
Монгю посмотрел на него, держащего у груди зонт, с распухшим носом в запекшейся крови, с волос которого траурно стекала на пол вода.
— У кого-то день не задался? — он привёл свое тощее тело в движение и начал складывать на ленту товары.
— Вроде того. И пачку сигарет пробей.
Как только они сели у окна с порцией рамёна, парень нажал на внутренний выключатель и замер за кассой. Пока еда под обёрткой превращалась в нечто съестное и необходимое в данный момент времени, Юнги кое-как вытер кровь на его лице, стараясь не прикасаться к эпицентру катастрофы. Затем, после всех манипуляций над ним, в молчании, он погрузил палочки в разбухшую горячую лапшу и усердно начал дуть на неё, чтобы поскорее заполнить ею рот.
— Не спеши так. Не хватало ещё лечить тебя от ожогов рамёном, — Юнги рядом лениво перебирал палочками еду, смотря на неё невидящим взглядом.
Одновременно с его словами он подавился, не рассчитав температуру, и поэтому попытался проглотить обжигающую полость рта лапшу за один раз, но стало только хуже. Юнги невозмутимо взял с полки бутылку воды и, открутив пробку, подал ему, похлопывая между лопаток.
— Как ты только умудряешься существовать, — покачивая головой, сказал он.
Перед ними был обзор на пустой перекресток, освещенный фонарями. Запрокинув голову и выпив юшку, он вытер ребром ладони рот. Юнги в отличие от него почти не притронулся к еде и, заметив его вечно недоедающий взгляд, молча пододвинул оставшееся в таре к нему.
— Почему ты не ешь?
— Мне не хочется.
— Тебе нужны силы, — упаковка, скользя по поверхности стойки, вернулась обратно.
Юнги прямо посмотрел на него с трудно читаемой мыслью в глазах, а потом отвернулся к окну, бросив:
— Доедай, и пойдём домой.
Он послушно выполнил его приказ, утратив первоначальное удовольствие от вкуса. Ему снова показалось, что он где-то допустил ошибку, что-то сделал не так. Украдкой смотря на него, он видел его закрытость, бегущие по ту сторону окна струйки воды воплощали его запечатанную тревогу и сомнение, а пощелкивание ногтем края полиэтиленовой упаковки на пачке сигарет свидетельствовало о спазматических порывах схватить в сумбурном потоке раздумий спасительную подсказку — что делать дальше. Но выйдя за дверь, Юнги вытащил имеющееся доступное решение и прикурил его.
— Если вы решили посвятить его в рыцари своего идиотского стола, то ищите на стороне другую чародейку и пусть она излечивает вас от ваших подвигов, — Чжихён, выдвинув нижнюю челюсть, нахмурившись, резкими движениями разрывала пачки спиртовых салфеток.
— Извини, Чжихён, — попытался он сгладить её взъерошенное настроение.
— Да здесь работы на пять секунд! — Хосок с видом знающего специалиста нагнулся к нему и принялся оценивать масштаб бедствия, поворачивая его голову из стороны в сторону. Он ободряюще подмигнул ему: — Главное, что личико не сильно пострадало.
Они сидели наверху. Юнги, с пепельницей на коленях, наблюдал за разворачивающимся представлением через завесу дыма. Он, сжав коленями ладони, устроился на краешке стула, готовый в любую секунду подскочить от боли.
— Когда закончим, я жду объяснений, как так вышло, что вам подправили краски, — она повернулась к Юнги и отчеканила: — И как долго ты будешь кормить нас сказками, что у тебя всё просто на "отлично"?
Юнги только вздохнул, предвидя нотации с прилегающими критикой и советами.
— Чимин~а, подними голову, — Хосок приставил длинные пальцы к его лицу и стал ощупывать спинку носа, пока он тем временем напрягся как струна. Он аккуратно обработал место удара, затолкал ему в ноздри скомканную вату и обклеил пластырями половину лица так, что он стал похож на втулку для туалетной бумаги. Затем он, широко улыбаясь, взлохматил его влажные волосы. — С первой боевой раной на Земле, Пришелец!
И он даже не представлял, как метко его фраза ударила в цель.
— И с последней, я надеюсь, — раздался строгий голос Чжихён, норовивший стереть предвкушающую радость Хосока от передачи нажитого опыта.
— Да ладно тебе, — Хосок повернулся к ней. — Будь он девчонкой, я бы гордился даже больше.
— Ты меня понял, — Чжихён преувеличенно громко складывала аптечку. — А с тобой мы ещё не закончили, — сердито сказала она Юнги, который, потушив сигарету, намеревался увильнуть от разговора.
— Мам, давай оставим это до завтра, — он прошел мимо неё, направляясь в ванную.
Они молча провели его взглядом до двери. Вскоре оттуда послышался шум воды.
— Смотри-ка, он почти раскрыл твой возраст! — не сдерживая смех, сказал Хосок и ловко увернулся от летящей в него пустой бутылки из-под газировки.
— Ещё одно слово о моем возрасте, и ты будешь спать в бардачке своей машины! — на счёт своего возраста она была непримирима, отказываясь признавать, что скоро ей исполнится двадцать семь.
— Это такой секрет? Или ты боишься составить конкуренцию виндзорской бабуле? — не унимался он, изогнув бровь.
— Всё, ты меня достал! — крикнула Чжихён, встав и опрокинув стул. Хосок, будто только этого и ждал, ринулся к выходу.
Он, слыша внизу их нарастающую словесную перепалку, воспринял это как возвращение к привычному для их жизни режиму.
Когда в стенах дома стало тихо, он продолжал ощупывать нос и думать о боли, о том, насколько она важна для человека. То, что она необходима как незаменимый датчик слежения за всей сложноустроенной системой скопления импульсов, передачи информации, её извлечения и ликвидации, чтобы быть всегда начеку и суметь отреагировать даже на скольжение воздуха, — он знал. Выпрямив руку, направив ладонь в потолок и развернув её внутренней стороной к себе, он так же понял, что боль является неопровержимым доказательством того, что ты существуешь. Порезать палец, когда готовишь обед, оступиться на дороге об камень, задеть мизинцем тумбочку, получить царапину от кошки — есть бесспорный факт твоего присутствия в данном промежутке времени. И этим фактом владеют абсолютно все. Так же, как и гневом, сочувствием, смехом и проявлением любви. Вопрос в том, насколько сильно человек способен отдаться своим чувствам, насколько далеко он готов заплыть за буйки и готов ли отпустить канат, связующий его с берегом. Но вот боль, боль физическая убеждает нас в достоверности происходящего, хотя бывают случаи (и не всегда это связано с болезненной смертью), когда люди всеми фибрами души желают, чтобы синапсы, проводники реального мира в мир души, растворились, подарив телу вечное онемение. Если бы боли не было, каким мир предстал бы перед человеком?
Он рассматривает свои пальцы, опутанные тенями, и приходит к старому вопросу.
Если люди одинаковы в своих чувствах и ощущениях, почему они не могут прийти к единому мнению и прекратить уничтожать друг друга?
Он слышит, что Юнги не спит и шепотом зовёт его по имени в темноте.
— Что? — полусонно отзывается тот.
Он повторил свой вопрос.
— Что? Потолок уже ушел на второй план?
— Так что скажешь?
Юнги перевернулся на спину, коснувшись своим плечом его. Теперь оба смотрят на потолок, словно в его танцующих узорах сокрыты неразгаданные тайны мира.
— За всю историю человечества никто так и не нашел ответа на твой вопрос. И, думаю, не найдут.
— Почему?
— Это неотделимо от нашей природы. Мы идём посредине между своим первобытным началом и тем, что уничтожит его.
— Разве так сложно сделать выбор?
Юнги насмешливо хмыкнул.
— Будь это легко, мы бы сейчас спали праведным сном младенцев, — он поправил подушку и завел руки за голову. — Сегодня ты ведь разозлился, верно?
— Да.
— И что тебе хотелось сделать в ту секунду?
Он замолчал, возвращаясь назад, чтобы в деталях вспомнить вспышку, разлетающуюся горящими осколками по телу.
— Сделать им так же больно.
Юнги, выдержав паузу, сказал:
— Не все, как ты, следуют столь благим намерениям. Гнев многогранен. Он помогает как идти вперед, так и отбрасывает назад.
— Звучит как оправдание насилию.
— Возможно. Но мне кажется, каким-то образом это помогает нам эволюционировать. Где ненависть, там и её антипод. Представь мир без гнева, где все абсолютно счастливы и ходят с обдолбанными улыбочками. Как бы мы могли понять, на что способен человек? В самых разных проявлениях войны люди раскрывали себя подлинных: и как вид, и как отдельно взятый индивид. К примеру, возьмем двух друзей, — Юнги вытянул перед собой бледные руки и вращал запястьями, показывая ему тем самым рисуемый им мир и несуществующих людей. Он не сводил взгляд от очертаний длинных пальцев, двигающихся в сумраке, как в воде. — Они затемно возвращаются домой и им преграждают путь не очень хорошие люди. Один из друзей завидел их раньше и у него есть выбор — ринуться назад, толкнув друга в лапы этим типам и выиграть для себя время или выдержать удар вместе с ним. Любой из двух вариантов покажет, какой он человек: либо трус, либо храбрец.
— А что бы ты выбрал?
— Конечно бы остался.
— Ты сталкивался с таким?
— Угу.
Он, помолчав немного, спросил:
— То есть, ты бы всё равно выбрал мир насилия вместо рая?
Юнги долго не отвечал. Он смотрел на его профиль, блеск глаз в серой темноте, хранящих нечитабельные мысли.
— Я бы выбрал рай, если моим друзьям будет там хорошо. Но тогда я бы всегда сомневался — а друзья ли они мне?
— Для сомнений не было бы места. Разве рай не является вместилищем умиротворения?
Неожиданно Юнги приглушенно засмеялся.
— Тогда, пожалуй, это не для Хосока. Он не выдержит вечно смотреть на скачущих туда-сюда белоснежных козочек.
Представив сидящего на холме Хосока, наблюдающего за пасущимися животными, и изо всех сил сдерживающего раздраженность от однотонности мирных дней, он невольно присоединился к смеху.
Утро, влажное и меланхоличное, чахлым светом проникало в просвет между плотных штор. Он заново возвращался в жизнь после сна от толчков в ногу чей-то пяткой. Промычав что-то нечленораздельное, он снова засопел, принимая укачивающие объятия забвения. Но его опять толкнули в голень.
— Чимин, просыпайся, — голос Юнги прозвучал так близко к нему, что он подумал, будто он звучит в его голове. — Не вынуждай меня повторять.
Поморщившись, он нехотя приоткрыл один глаз. Вставать совершенно не хотелось. Казалось, что тело берет своё за его непреднамеренную бессонницу.
— Ты слезешь с меня, наконец?
Повернув слегка голову и посмотрев вверх, он столкнулся с его выжидательным взглядом. Юнги рассматривал его сонную физиономию, на которой было написано, что адрес своего пребывания он ненадолго где-то потерял.
— Прикрой рот, иначе нас здесь затопит.
Он посмотрел вниз и увидел расплывающееся серое пятно на белой футболке, прикрывающее плечо Юнги. Его тело было прижато к его боку, словно Юнги был подушкой — правая рука лежала поперёк чужой груди, нога закинута на тощие ноги в шортах. Он обтер влажный рот и неловко отодвинулся.
— Извини.
— Надеюсь, это не станет твоей привычкой, — только и сказал Юнги.
Он для верности ещё несколько раз провел ребром ладони по губам и подбородку, гадая, как так вышло, что схемы главного процессора не справились с примитивной задачей и не потрудились держать рот закрытым. Но вспомнив, что нос его был заложен ватой, ответ пришёл сразу. Он смутился.
За столом он иногда посматривал на него, но Юнги смотрел на рис, порой поднимая голову, когда Чжихён требовала от него ответа.
— Ты хочешь нанять мне охранника? Боюсь, за те деньги, что у нас имеются, мы не сможем завербовать даже сторожа автомата с едой. Или лучше возьмём щенка из приюта? Хотя он тоже в пролете — нужно ждать, когда он вырастит, — Юнги, смотря на неё, отправил горстку риса себе в рот.
— Зачем так усложнять? Чжихён может быть и за сторожа, и за собаку, — вставил Хосок.
Чжихён бросила на него уничижительный взгляд и, как только Хосок направил палочки в тарелку с яичными роллами, она переставила её на столешницу.
— Сегодня ты без ужина.
Облизав пустые палочки, Хосок, замолчав до поры до времени, вернулся к рису.
— Я волнуюсь за тебя, — сказала Чжихён.
— Знаю, но помочь ты здесь вряд ли сможешь.
— Сколько ты ещё торчишь этому гондону? — вмешался Хосок.
— Ещё много.
— Блять, — осклабившись, сказал Хосок, смотря на поверхность стола.
— Уйдет где-то года два, может чуть больше, но однажды мы все вздохнем с облегчением.
— Надеюсь, что мы доживем до того момента, — безрадостно сказала Чжихён и, уловив незаметную перемену в лице Юнги, поспешила извиниться: — Прости. Не принимай это на свой счёт. Просто не знаешь, чего ожидать от них, поэтому из-за волнения я говорю всякую ерунду.
— Всё нормально, Чжи, — губы Юнги дрогнули в бледной улыбке.
После завтрака Юнги задержался, чтобы сменить ему повязку. Поставив свой стул против его, Юнги аккуратно начал освобождать поврежденный участок лица от пластырей, сетуя на щедрость Хосока. Он, порой не удержавшись, втягивал в себя воздух через стиснутые зубы. К боли ему ещё требовалось привыкнуть. Скосив взгляд на стол, на котором Юнги разложил антисептик, вату, щипцы, чтобы держать эту вату, он выбрал смотреть в противоположную сторону.
— Будет не так больно, как ты думаешь, — заметил его реакцию Юнги. — Потерпи немного.
Он сглотнул. Когда вата слегка прикоснулась к месту ближе к переносице, он зажмурился и дернулся, задев колено Юнги своим. Тот вздохнул.
— Вчера ты был храбрее.
— Прости, — он бегло посмотрел на него. — Я впервые сталкиваюсь с подобным.
— От этой новости мне стало легче, — бесстрастно отозвался Юнги. Увидев, как он прижал к бедрам стиснутые в кулаки руки, Юнги смягчил тон: — За ночь почти всё исчезло. Не веришь, можешь посмотреть в зеркало.
Он помотал головой.
— Верю.
Юнги вскинул брови.
— Тогда я могу наконец обработать твой нос?
Он кивнул. Изредка бросая на Юнги взгляды, морщась от холодного прикосновения ваты, он улавливал слабые излучения его настроения.
— Не злись, — попросил он его, чувствуя за собой необъяснимую вину.
— Я не злюсь.
В наступившем молчании было слышно лишь их дыхание и шорох упаковки пластырей. Невзирая на то, что место удара почти зажило, Юнги не спешил отделаться от него, решив, что не помешает обработать для профилактики.
— Чжи говорит, ты вечерами в одиночку гуляешь по городу, — сосредоточившись на его переносице, сказал Юнги.
— Да.
— Будь осторожен.
— Я осторожен.
— Ты меня понял, — Юнги пристально посмотрел на него. — Если где увидишь заварушку, не геройствуй, а беги. Усек?
Он стушевался под его взглядом. Что-то горячее заполнило щеки и перенеслось на уши, ладони непроизвольно потянулись к ним. Он потер кончики ушей и опустил руки на колени. Наверное, сказывается приоткрытое Юнги окно по утрам.
— Чимин? — щипцы застыли возле лица.
— Что?
— Пообещай, что не станешь подходить к каждому встречному или прикрывать собой всяких бедолаг.
— Не стоит за меня переживать, — уклончиво ответил он.
— Ты с нами, так что это естественно — переживать за тебя. В какой-то мере я несу ответственность, потому что привел тебя к нам.
— Я тебе в тягость? — он вскинул голову, услышав слова, которые давно проигрывались в другой тональности его мыслей, и вот теперь они проявили себя в этом голосе.
— В тягость? — переспросил недоуменно Юнги, отлепив защитную плёнку от пластыря наполовину. — Вовсе нет.
Когда его плечи заметно расслабились, Юнги спросил:
— Только не говори, что все время об этом думал.
— Не то чтобы...
— Дурак, — только и сказал Юнги, приклеивая броню ему на нос. Призрачная улыбка скользнула по его губам и враз исчезла.
Ободренный этим призраком, он опустил взгляд, позволяя волне радости поднять его лихо вверх, а затем, сглаженной спокойствием, вернуть в прежнее состояние.
Посуда скопилась в зиккурат, чашки остались стоять за границами кофейных полукругов, комната опустела, сохраняя продолжительность суеты их жизни без них самих. Из крана в невыносимо затянутом ритме срывались капли воды, брошенное Хосоком одеяло сбилось в углу дивана, над столом витал аромат завтрака, — время закупорилось в ожидании, когда как они, открыв свои двери, ушли, чтобы открыть другие и просуществовать так ещё один день. Каждый знал, что необходимо сделать, пока не наступит ночь, что нужно начать, а что закончить. Предсказуемость шагов навивала на него беззаботную сонливость, притупляя шорох песка в часах, но он видел, что многие были благодарны такому незатейливому мотиву в их жизни.
Сделав часть своей работы, он отправлялся, держа в руке сложенный зонт, на улицы. Когда небо уставало от своих излияний на головы людей и тяжело разносило ветром свои облака, открывая простор для бледно-жёлтой светящейся монеты, он подолгу сидел в парке, наблюдая за резвящимися детьми, слушая их смех — чистые переливы существа, совершенно не заботящегося о Времени, протекающего в его крови, неслышно стучащего в грудной клетке, — и думал о своём назначении, причине, почему он есть. Глядя на мальчугана, бегающего с какой-то причудливой игрушкой в руке, он воображал, каким бы он был, будь у него шанс иметь форму ребёнка, расти себе, постоянно соприкасаясь с миром, иметь детство и чувство неотвязной неопределенности — где же та последняя секунда? как её заполучить? И, тем не менее, он понимал, что, как и миллиарды тех неизвестных, разделяющих с ним одни те же вопросы, его бы с нераскрытой печатью неведения на губах укрыли сырой комковатой землей. Отличие нынешнего его и его выдуманного коренилось в том, что он владел билетом точного отправления с перрона этого мира. Но перспектива остаться тем, кто ставит только знак вопроса, вместо утвердительной точки, крепла с каждым вдохом. Побывав за занавесом, он, однако, ничем не выделялся среди них, этих странных существ, даже наоборот — они превосходили его. Смотря на проходящих мимо людей, на их рассержено сомкнутые или радостно растянутые губы, на морщинку между бровей или устало расслабленное лицо, которое вызывало толчок жалости, он поражался тому, что именно через них ему нужно понять себя и бытие в целом. Если бы их не было, то пришло бы ему на ум мысль стать человеком? Или существуя в пустоте, он желал бы одного — исчезнуть?
Вернувшись назад, перекинув полотенце через плечо, он вновь сосредоточенно вслушивался в поток слов. В эти часы его работа мало чем отличалась от работы хирурга. В их словах был груз безысходности, тоски, томления, который гнул их как ветер стебель к земле; камень обид и сожалений преобразовывался в ржавый наконечник стрелы, торчащий из тела и гноящий кожу вокруг себя. Они истаптывали обувь в поисках чего-то, что могло им помочь избавиться от него или ждали, когда он сам отпадет. И в итоге заходили сюда, набирались смелости, чтобы вытолкнуть несколько слов изо рта или просто как на духу говорили и говорили без умолку. Кому-то требовалось больше времени и меньше слов, кому-то наоборот, но когда процедура была окончена, они напоследок обеззараживали открытую рану ещё одним шотом и уходили, пряча под одеждой с десяток таких вот ран, зная, что не сегодня-завтра получат очередную стрелу. Были и те, кто садился за облюбованный столик, перекатывал по кругу стакан и устремлял невидящий взгляд на сцену, будто прятал под общим шумом, в завесе дыма и пьяной крови свой уход в неведомые дали мыслей, не беспокоясь, что кто-то хватится его и потребует возвращения в действительность. Эта категория никогда не садилась на табурет у стойки, предпочитая обособленно сидеть в полумраке, провожая последнего выступающего, тем самым неосознанно подбадривая его. Он знал, что зачастую жизнь таких людей на удивление неприметна. Они как невидимки ступают по пешеходным переходам, бросают в корзину вещи первой необходимости и заводят будильник, чтобы в определенное время засунуть зубную щетку в рот, и именно они теснее всего ощущают клетку жизни, валун, придавливающий их бьющий источник, бередящий душу импульс побега от всего и вся к холодной угрожающей свободе.
Неделя подходила к концу. Он и до этого неустанно донимал вопросами Чжихён и Хосока, ставя подчас их в тупик, но с каждым днём, с каждым новым фактом, количество его вопросов упорно росло. Они давали либо размытые вариации одного и того же, либо озадачено буравили несуществующую точку на стене. Хосок первый сообразил просто подсунуть ему ноутбук, обучив базовым правилам пользования. Чжихён подбирала ему видео, киноленты, которые, по идее, должны были восполнить его главные пробелы. В приступах бессонницы он, тихо выйдя из комнаты, отодвигая свисающую ногу спящего Хосока, садился на ковер перед столиком, брал наушники и смотрел. Он учился видеть, чувствовать и понимать. Пропуская через себя десятки документальных и художественных фильмов, ему становилось страшно от того, насколько жестокими бывают люди, на что они способны и как миллионное столпотворение слепо отдает свою веру одному человеку, одной идее, одной фантазии. Заблудшие чужаки, терзающие своё ʺяʺ, будто распоров до основания, из его недр на дикий отчаянный зов выскользнет осколок сути, и одним своим видом утешит их и усыпит. Они вызывали в нём отвращение, страх и жалость. Тоже, что и в том мире, но в разы сильнее. И только отвернувшись, закрыв ноутбук, он видел другую грань жизни, окружающую его в мелочах и в беззаботно сопящем Хосоке.
Подспудно он понимал, что занимается бесполезным и неблагодарным делом, что до него тысячи людей пытались понять то, что всё равно не поддастся никакому пониманию, но не мог остановиться. Ему важно было знать, кто он и почему именно нити людей связывают безымянные Вселенные. Чем они заслужили такую привилегию, и какова его роль? Возможно, таким образом он отыщет дорогу к давно позабытому дому.
— Тебя занесло не на тот континент, — сказала через плечо Чжихён, моя посуду. — Здесь на человека влияет больше экономический фактор и менталитет старого поколения. Мы зависим от положения в обществе и денег. Обязанности и ожидания других давят на нас, формируя личность и решения, и это настолько тяжело, что суицид вскоре грозит стать привычным явлением.
— Почему же вы не объединитесь и не начнете бороться? — сидя за столом и бесцельно листая пальцем по тачпаду, спросил он.
Чжихён иронично засмеялась.
— Знаешь, я тебе даже в чем-то завидую. Ты потерял память и вместе с ней ушло и твоё представление о жадности и бессовестности людей, — вымытая тарелка звякнула о край пирамиды таких же. — Правда, приходиться заново учить тебя приспосабливаться к миру, а это значит второй раз разочаровываться.
Он вздохнул, невидяще посмотрев на экран ноутбука. Необязательно приспосабливаться к миру, чтобы начать разочаровываться в нём.
— Гуляя по улицам, так и не скажешь, что вокруг столько кошмара, — если бы он не видел всех тех ужасов, то, оказавшись в этих переулках, на тесных дорожках, подумал бы, что обманулся.
Чжихён, вытирая руки полотенцем в клетку, хмыкнула, как взрослый на глупость ребенка, позабавившего его.
— Хочешь увидеть страсти, тогда изобрети машину времени и отправляйся на несколько столетий назад. А в нашем веке всё несколько притуплено. Хотя, может, я преувеличиваю.
В наступившем вечере он размышлял над её словами. Притупленный век? Слушая ночью голос в наушниках, пересказывающий ему историю человечества, этот нескончаемый плач, он пытался разгадать действия Безымянного — почему тот выбрал этот год, этот город, эту пору года? Что он должен здесь найти, чего не было бы в любом другом отрезке времени? Он чувствовал, что Безымянный не станет делать что-то просто так, но вынужден был признать, что его друг обладал непредсказуемостью.
Погружаясь в себя, спускаясь по веревочной лестнице в пустой колодец мыслей, он с таким сосредоточием выстраивал новую логическую цепь, меняя местами, а то и вычеркивая, накопленные знания, что не сразу уловил некое движение с мёртвой точки, из-за которой неподдающиеся двери наконец распахнулись шире и кто-то невидимый подтолкнул его к краю.
Однажды, когда цикл третьей Луны должен был вот-вот начаться, он следил за звёздами в небе, брошенными на произвол серебряным ориентиром, на месте которого зияла чернота. Ветер лениво шуршал опавшими сухими листьями цветов, касался его лица и спускался вниз, чтобы вновь подняться. Он расположился на столе, прижав колени к груди. Размеренный шум, словно дыхание города, успокаивал его, но раздавшиеся вдруг посторонние звуки за спиной сбили убаюкивающий ритм, и он настороженно обернулся. Чжихён и Хосок давно уснули. Кроме Юнги бушевать было некому. И как только он подумал о нём, тот ввалился на крышу, открыв со скрипом нараспашку дверь. Он уставился на него в ступоре. Пристально рассматривая друг друга, никто ничего не сказал, словно то, что каждый из них пришёл сюда, представлялось нелепым стечением обстоятельств и наглым вторжением в личное пространство. Он отметил при скудном освещении, что Юнги как-то странно держится, его глаза покраснели, а через повседневное лицо будто проступало другое — уязвимое, с запечатанной гордостью, стремлением где-нибудь укрыться и подлатать трещины в маске.
— Я думал, ты спишь, — сказал Юнги чуть треснутым голосом.
— Не спится. Ты простудился?
— Вроде того, — кривая улыбка в ответ.
Он направился к парапету странной походкой, словно ему прикрутили ноги заводной игрушки, и поставил локти на плоскую плиту, скрестив ноги. Щелчок зажигалки, рассеивающийся дым в воздухе. Он смотрит на его спину в чёрном пальто Хосока, который по доброте душевной отдал его насовсем. В его позе — отчужденной от обступающего пейзажа — он увидел ясный намёк, что ему пора уйти, но заставить себя выйти вон он не мог. Он тихо подошёл и встал рядышком, засунув руки в карманы штанов.
— Ты ужин пропустил.
— Я не голоден.
Юнги, отвернув от него голову, куда-то смотрел или делал вид. Он уловил исходивший от него запах спиртного. В стандартных вопросах не было нужды — ему всё равно не ответят. Поэтому он просто ждал.
— Уходи, ты замерзнешь, — Юнги щелчком пальцев отправил окурок вниз за парапет.
— Я привык.
Юнги достал из кармана пачку сигарет. Он заметил, что его пальцы слегка подрагивают, и только с нескольких попыток ему удалось, задевая колесико зажигалки, прикурить следующую сигарету.
— Расскажи мне что-нибудь, — внезапно попросил Юнги.
— Что?
— Не важно. Как прошёл твой день?
— Раньше ты таким не интересовался.
— Теперь интересуюсь, — не отрывая взгляд от крыш домов, отрезал Юнги.
Он задумался. Как преобразовать прожитый день в слова, не расплескав его содержимого? Он не был уверен, что подберет правильные, точные, способные удержать краски на своих местах. Слова, если не принимать их силу всерьез, имели редкостную способность всё обезличивать.
— Обычно я отмечаю день деталями, но иногда, когда я брожу вечерами по городу, мне выпадает возможность увидеть события, происходящие с другими, — он обвел взглядом улицу внизу. Она сохранялась в своём постоянстве. — Сегодня я был в парке. За прошедшее время он оставался для меня, пожалуй, самым безопасным местом. До той поры, пока я не увидел, как несколько школьников в отдаленной его части избивали мальчишку в такой же форме, как и у них, но никто не вмешался. Они оставили его в покое только тогда, когда завидели меня. Странно, что стоит взрослому обидеть ребенка на глазах у всех и помощь подоспеет отовсюду. Но они остановят удар, а не ликвидируют источник. Мне непонятна такая реакция — ведь защиты заслуживает каждый.
— Добро пожаловать в реальный мир, — съязвил Юнги. — Это даже не цветочки.
— Я знаю, — согласился он. Перед ним развертывались сцены и пострашнее. — Всё намного хуже, но любое начало берет с какой-то маленькой точки.
— То, что ты наблюдаешь изо дня в день — всего лишь плотный занавес. Некоторые даже не представляют, до чего аморфный под ними пол. Одно неверное движение и та сторона проглотит тебя — опомниться не успеешь. Людям легче дышится, когда видимость безопасности постоянно маячит перед глазами: законы, справедливое наказание, полицейские, носящие с собой атрибут общественного спокойствия и уверенности, что сегодня никто не потревожит их сон. Но. Стоит получше присмотреться, повернуть голову в нужном направлении, и сразу видишь покров, скрывающий грязь. А грязь — повсюду, — Юнги понизил голос, вкладывая в слова сопротивление, непримиримость с неизменностью заведенного порядка. — И ты думаешь, сколько пройдет времени до того, как она проникнет в твой дом, коснется тебя, твоей жизни, а чуть позже, незаметно для себя, вопрос сменяется другим: а не являешься ли ты её частью?
Он обратил внимание, что дрожь постепенно уходила из его пальцев, перемещаясь в голос. Юнги провел ладонями по волосам, втянул воздух в легкие и уперся в парапет, закрыв глаза.
— Что-то случилось? — выдержав паузу, осторожно спросил он.
Юнги молчал. Он увидел, как по его лицу прошла судорога и исчезла. Юнги сжал челюсти и нахмурился. Он обеспокоено позвал его несколько раз по имени, а затем потянул его за рукав пальто. На него посмотрели нечитабельным взглядом, и на миг ему почудилось, что перед ним незнакомец, не имеющий ничего общего с Юнги, или, может, это был он настоящий?
— Юнги, — неуверенно, полувопросом произнёс он.
Секунда-другая, и он чувствует мягкость чужих губ на своих. Он стоит неподвижно, растерянно, и смотрит на подрагивающие ресницы, складку между бровей перед собой. Он не понимает, что происходит и как ему на это реагировать, и поэтому из-за этого неожиданного выверта, несообразности, он открыт, не может выставить заслон, и поглощает сознанием всё, что может объять: звуки, запахи, голоса. Он концентрируется на всем одновременно, оголяя нервы.
Запах алкоголя вперемешку с сигаретами щиплет нос. Юнги касается его лица ладонью, прохладные подушечки пальцев задевают неприкрытую шею, щекоча её. Он старается лишний раз не выдыхать. Сердце часто и глухо бьётся о ребра. Губы Юнги давят на его, соскальзывают ниже, затем возвращаются. Он чувствует сомнения Юнги, чувствует его сдерживаемую потребность и боязнь, что внушает ему его рассудительность — ему придется открыть глаза и увидеть последствия, и в силу этого он медлит, скользит пальцами от шеи вниз, свободной рукой — робко, почти не дотрагиваясь, замирает чуть ниже его груди, будто просит не уходить, не отталкивать его. Он не сопротивляется. Он не знает, что следует делать и просто дает Юнги то, что ему необходимо.
Поцелуй оборвался также неожиданно, как и возник. Юнги оттолкнул его и резко отвернулся, частыми порциями заглатывая кислород. Наклонив голову, он сжал руками парапет. Он же, ничего не понимая, просто смотрел на него. Налетевший ветер унёс влагу с его губ, и он провел по ним языком, возвращая воспоминание только что случившегося.
— Извини, — слегка осипшим голосом сказал Юнги.
— За что?
— Тебе разве не противно? — он искоса посмотрел на него.
— Нет, — обведя пальцем по контуру нижней губы, честно признался он.
— Я не должен был этого делать.
— Тогда зачем сделал?
Во избежание лжи, к его ногам бросили молчание. Он долго вглядывался в его профиль, видел, как внутри что-то гложет его, подтачивает опоры мостов.
— Юнги, — снова обратился к нему он, словно его имя было камнем, способным пробить брешь в суровой несокрушимой стене.
— Пожалуйста, уйди, — не глядя, безжизненным тоном.
Что-то за грудиной неприятно кольнуло его. Он отвернулся, часто заморгал. Юнги продолжал стоять на своем месте, и ему казалось, что тот сейчас обернется и что-нибудь скажет, что-нибудь такое, от чего он перестанет чувствовать себя глупым и униженным. Но он не обернулся, и ему пришлось уйти.
Вернувшись вниз, обойдя на носочках спящего Хосока, он прошмыгнул в спальню и укрылся с головой одеялом. Повернувшись набок, бесцельно рассматривая стену, он вскоре услышал, как Юнги, вернувшись и бесшумно ступая, бросил в угол одежду и лёг рядом. От его присутствия ему сделалось тяжело. То, что Юнги сделал с ним, ничего не объяснив, тяготило его. Приставив палец к губам, он силился понять, какие у него чувства вызывает поступок Юнги и не мог отыскать верное обозначение. Он был в замешательстве, он не знал, как ему быть, как ему смотреть на него, и он не хотел торопиться с выводами, зная, к чему может привести неправильно понятая ситуация.
Закрыв глаза, он прислушался к себе, попытался найти правильные ответы, но вокруг были лишь пещеры с гулким эхом. Так ни к чему и не придя, он заснул, прикрывая пальцами рот.
