8
9 января 2021 г., 21:04
В одну из ночей, смотря на звезды, заглядывающие в окно, обрывочное воспоминание встало перед ним, возвращая его к исходной точке.
— Кого они зовут? — спросил он как-то раз Безымянного, отмечая про себя совпадения в выкрикивающих именах с разных точек их мира. Вода в Колодце дрожала, держа до последнего незнакомый в себе образ.
— Так они называют того, кто для них является воплощением надежды. В минуту отчаяния они зовут его, но лично к ним он так никогда и не пришел, — высокий мужчина стоял к нему спиной.
— У него много имен, — заметил он, наклонив голову на бок и всматриваясь с задумчивым удивлением в круг.
— Как не называй камень, камнем он быть не перестанет.
— Если они зовут его, значит, он должен где-то быть.
— Фантазия не обязана быть реальной, чтобы в неё поверили.
— Зачем им это?
— Потому что некоторым подобные верования облегчают душу, насыщают жизнь смыслом и, когда наступает время уходить, их ноша смешивается с пылью. Они чают, что во мраке обязательно отыщется для них дом.
— А он существует?
Безымянный ничего не ответил.
Он отошел от Колодца и приблизился к прозрачной воде. Сунув в неё руку, он поглаживал лепесток цветка под водой, прежде чем сказать:
— Ты не можешь отрицать, что над тобой есть кто-то с большими полномочиями, чем у тебя.
— Но я и не могу этого принять, — последовал незамедлительный ответ.
— Тебя это пугает? — мысль, что Безымянному ведом страх показалась для него невероятно абсурдной и занятной.
— Напротив. Я смогу предоставить ему книгу жалоб и предложений.
Он невольно засмеялся, вообразив себе растерявшегося Главного, когда Безымянный с бесстрастным лицом развернет перед ним километровый свиток с правками, комментариями к этим правкам и полуметровые абзацы, выделенные красным, что, по его мнению, стоит вообще убрать. Но если представить, что этот Главный посодействовал тому, что его друг заперт здесь вместе с ним, то кто был причиной жизни их невидимого Лидера?
— А ты… Ты видел начало?
— Оно и сейчас с нами.
— Опять загадками говоришь, — с укором пробубнил он, но на ответе настаивать не стал.
В ответ ему улыбнулись.
Обнимая подушку, сидя подле спящего Юнги, он находился в непрерывном сиянии Луны, омывающем его лицо. Что если звёзды, наблюдаемые им, являются началом для того, кто смотрит на них по другую сторону? Или наоборот — в их отблеске отражается чей-то конец, когда как мир, в котором он согрет, ещё только делает маленькие шажки к своему расцвету. Имел ли в виду Безымянный, что разрушившись однажды, человеческий мир найдет своё возрождение в иной сфере черноты, там, где нет звёзд? Он окинул комнату взглядом, задел мирно спящее лицо, словно в пределах этих стен можно было отыскать ответ.
Начало. Он прикрыл глаза, расщепляя слово в голове. Ежесекундно Вселенная обновляется и умирает, уничтожает себя в одном месте, чтобы воссоздать в другом, не теряя только ей известного курса. Бесконечное движение одного и того же. Может быть, всё окружающее их, подпадающее под законы аннигиляции, развития, способности умереть и расщепиться — всего лишь изнанка, прячущая способность к существованию. Тогда лицевая сторона должна нести в себе Ничто. Абсолютную пустоту, где, возможно, и прячется нечто или кто-то, кто сшил невидимыми стежками две стороны.
Укрывшись одеялом, положив под голову подушку, он взглянул на профиль Юнги, четко вырисовывавшийся в серебристом свете.
Наверное, тому, кто сделал это, было очень одиноко, раз ему в голову пришло создать мироздание и часовую бомбу в нём.
Незаметно для него цель его пребывания претерпевала изменения. Она становилась прозрачнее, теряя контур за контуром. То, что он до сей поры считал важным, придерживался пунктов, которых с немалым трудом смог выделить из всеобщего хаоса, старался быть непредвзятым и смотреть объективно — деформировалось, принимая иные черты. Он привыкал к этому месту. Привязанность его росла тем более, когда он видел, что одному из его друзей нужна поддержка или что перед фортелем судьбы, примиряясь с когда-то брошенными в сердцах словами, поступками, они объединялись, принимая в свой сговор и его. Ценность же накопленных историй, обретенного опыта на микроскопическом лоскутке земли теряла свою значимость. Капля за каплей, с очередным опадающим листом, в нём происходила перемена. Теперь, наблюдая за какой-нибудь ситуацией или обсуждая что-либо, он всё чаще спрашивал себя: ʺа как бы поступил я?ʺ Он не знал, кто он, не мог судить других, как это делают остальные и не имел представления о размере своих темной и светлой сторон. Он всё больше уподоблялся человеку, пробуждая индивидуальность, обнаруживая в себе желания, противоречивые чувства, накапливающиеся в душе и ищущие выход с помощью тела. Связывая себя с другими, он связывал себя, старательно игнорируя укрепляющиеся узлы.
Совершая свои прогулки, он чаще стал менять курс, не понимая, что ищет, не зная, зачем и куда идёт. Бессмысленность этой работы незаметно опускала его руки, наполняла склонившуюся голову туманными мыслями. Было ли это его пробуждение или, наоборот, усыпление? Иногда он стоял, будто отрезвленный на многолюдном перекрестке, не обращая внимания на чужие толчки, косые взгляды и подолгу озирался по сторонам, задевая глазами небо. Память не скупилась лишний раз напомнить, что он чужак в этом краю рек и ветров. Прикованный к асфальту, он со сковывающей обреченностью следил за сменой света над пешеходным переходом, вслушивался в поток голосов, стук обуви по мостовой и не ощущал опоры, которая помогла бы ему сделать следующей шаг. Он осязал отданное ему время. Словно оно протекало сквозь него. Что же ему нужно было сделать? Он отчаянно хотел знать ответ, боясь, что так и останется ни с чем, вернётся назад, а дальше что? Но придя домой, поставив зонт у стены, он окунался в теплую атмосферу дома, и главное желание, причина его короткой жизни, угрожающе покрывалась мелкой сеточкой трещин, готовая разбиться вдребезги. Ему нравилась та жизнь, что у него была, но в то же время ему нельзя было забывать о цели. Его внутренний голос изменился. Ласково нашептывающий призыв вкусить мимолетный отрезок счастья, спокойствия или потдаться мирским страстям, примерить наряд человека, принять действительность, — он проникал в сердце, оплетая его убаюкивающими струнами паутины. Колышущаяся шлюпка на озере, ожидающая его решения, мирно принимала шлепки воды о борт. Без весел, без возможности развернуть её, он сидел в ней, не смея развязать верёвку. У него был один шанс сделать правильный выбор, за которым кроился ключ ко всему. И на его мельтешения, неуверенность и страх голос принимался тихо посмеиваться, говоря ему, что выбор — всего-навсего шутка, смех, да и только, что решение в нём самом. Он сам выстилает себе дорогу и люди выступают всего лишь фоном для него.
Он встряхивал головой, избавляясь от назойливой соблазнительной мысли, откидывал волосы со лба и прикручивал громкость неустанного гомона одной затяжной ноты. Надолго убежать от себя ему не удавалось, так как, выдержав на несколько минут тишину, его начинало терзать другое — запрошенная цена. Что бы такого мог забрать Безымянный, если у него ничего нет? Плотно обволакивающие мысли так сильно занимали его, что порой он не замечал, что подметает небольшой участок пола по седьмому кругу, что стакан от протирания его полотенцем вот-вот готов был истончиться и слиться с воздухом. Такое его состояние не могло не остаться незамеченным.
— Чимин~а, ты чего в облаках витаешь? Смотри, перевернешь ведро, — предупредил его Хосок за секунду до того, как он столкнулся с позади стоящим ведром, из которого расплескалась вода.
Он выпрямился, опираясь о швабру обеими руками, устремив взгляд на сцену.
— Хосок.
— Чё? — отозвался тот, пересчитывая увесистую пачку банкнот за столом.
Он помялся, не зная, как лучше сформулировать вопрос, и, в конечном итоге, спросил о другом, внезапно пришедшим ему на ум:
— Помнишь то здание, что мы на днях проезжали?
— Ага, — не отвлекаясь от шелеста денег, произнёс он.
— Давай сходим?
— Зачем? Ты ведь читать не умеешь, — посмотрев на него, Хосок исправил свой ответ: — Попроси Юнги. Я на этой неделе занят, а у него должен быть выходной.
Промыв оставшуюся территорию бара, он сел напротив него.
— Откуда они?
— Непыльное дельце попало под руку. Грех такое упустить, — Хосок, лизнув большой палец, досчитывал пачку поменьше.
— Чжихён знает? — задал он логичный вопрос.
— Ей не нужно знать, так что молчи. Понял? — на него кинули предупредительный взгляд.
— Понял, — выдержав паузу, он вновь нарушил шуршание бумаги: — Почему ты не сменишь работу, вместо того, чтобы утаивать всякий раз о своих делах?
— Потому что, мой маленький друг, честная жизнь не даёт возможности выйти за пределы норы, в которой ты вынужден существовать. Да и ничего другого необходимого для — пусть и не богатой — обеспеченной жизни я делать не умею.
— А как же Чжихён и Юнги?
— Они пушистые крольчата. Им и без того проблем хватает, чтобы связываться с такого рода делами.
И пускай труд Хосока порой давал о себе знать, ненавязчиво вторгаясь, сбивая строй упорядоченных будних дней, всем было куда легче представлять, что он работает на самой обычной работе, со всем оформлением и законным выходным. Но стоило ему прийти в ободранной одежде, с кровью на лице и руках, как Чжихён, сдерживая собственный порыв впечатать его в фундамент, потому что он её снова не послушал, доставала знакомую желтую аптечку и, не скрывая возмущения и упреков, убирала пометы его профессии, если такова была.
Юнги согласился провести его в обитель знаний. Его свободное время варьировалось в интервале между скудным вечером перед сном и несколькими ничем не обвешанных дней. Неустойчивость графика волновала Юнги, и свою озабоченность неустойчивостью работы он тщательно скрывал от них, предпочитая держать крышку над кипящим котлом как можно дольше. Он замечал, как порой Юнги сидит на сайтах в поисках подработки, и вместе с тем ищет возможность продать свои песни, попасться кому-нибудь на глаза и навсегда забыть дорогу к горам посуды, звону тарелок и шипящему пару, а порой он пропадал на день-два, чтобы потом прийти и упиться мягкостью подушки.
На следующий день, проделав путь на метро, которое приводило его в восторг, они стояли перед высоким зданием с зеркальными окнами. Войдя внутрь, он оказался во власти монументальных стеллажей с книгами, с тишиной, которая впитывала шелест переворачиваемой страницы. Это была некая благоговейная тишина, в маленьком государстве которой было важным оставаться незамеченным, не дать себя обнаружить и потревожить бессрочный сон тех, кого закупорили в корешках книг, чью историю расплели и вшили отдельными словами в бумагу. Он медленно шёл за Юнги, не смотря себе под ноги — только вверх, где прозрачная крыша пропускала через себя остаток тёплого осеннего света. У него немного закружилась голова от предоставленного пространства, пустоты, на чью границу никто не претендовал. Гулкое эхо его шагов отскакивало от стен, замирая под потолком. Поднявшись наверх, где звук был плотнее и держался в пределах своей формы, его провели вдоль стеллажей, переменно останавливаясь и извлекая на свет случайно попавшую в поле зрения книгу. Юнги зачитывал вслух названия, читал описание под иллюстрациями или краткое содержание, водил его по залам, которые обрывались, как река за гранью уступа, предусмотрительно выстроив перед собой по периметру ограду. Вдоль неё теснились столы с небольшими зажженными лампами. Подойдя ближе, он посмотрел вниз, в холл, где недавно стоял. Высота притягивала. Это напомнило его дом вне пространства. Ощущение воздушного шарика в груди и трезвой мысли, что ты одновременно далек от всей этой выси и что, будь чья-то воля, ты бы вклинился в поток вечно падающего ничто, заполнило его восторженной радостью.
— Нравится? — спросил Юнги, стоящий позади него, засунув руки в передние карманы джинс.
— Очень, — он повернулся к нему. — Можно взять отсюда книгу?
— Какую именно?
— Пока не знаю, — осматривая бесконечные полки книг, словно горный хребет за туманом, сказал он.
— Её придётся вернуть. Лучше пойти в книжный магазин. Так тебе не нужно будет ничего отдавать.
Юнги не стал отговаривать его от бессмысленной идеи, зная, что он все равно не сможет её прочесть. И он был благодарен ему. Ему казалось важным обладать чем-то, что однажды человек смог превратить в образы, витающие у него в голове и передать остальным. Некий жест разума, стремящегося найти язык, который могли бы понять остальные, язык, способный на миг объединить двух людей, дюжину, толпу, разделить на секунду тоску и радость, лишить одиночества и помочь забыть о неизбежном рассвете.
На одной из станций метро, прямо под землей, расположился книжный магазин, похожий на остров, отколотый от библиотеки, в которой они были. Они спустились по эскалатору — или по "двигающейся лестнице" как он сам называл — и потратили, по меньшей мере, час, обходя всё вдоль и поперек. Прислушиваясь к себе, он шел, вверяя себя интуиции, чей тёплый ветерок между лопаток на спине толкал его вперед. Юнги шёл за ним, не торопя его и открывая смысл вычурных букв. Наконец он остановился у одной полки, вытянув за край корешка книгу. Теплота исчезла, подстраиваясь под общую температуру тела. Всматриваясь в обложку, на которой был изображен мальчик, подпирающий ладонями склоненную голову над брошенным узелком, дома с мансардами, прячущие фундамент за травой, — он почувствовал необычайное родство с потерянностью, сквозящей во всей его позе, вынужденной остановкой у протоптанной дороги, усталостью и одиночеством, которое подчеркивал узелок, лежащий рядом у истоптанных башмаков.
Юнги подошёл к нему.
— Хочешь взять её? — он высвободил книгу из его рук, посмотрел с двух сторон, скользнул взглядом по обложке.
— О чём она?
— О приключениях одного мальчика.
— Звучит интересно.
Как знать, может, у их историй будет сходство. А если нет, то любое приключение, даже выдуманное, незаметно становится твоим личным: неосязаемым, воздушным. Сотворенное работой воображения оно станет ещё одним окном, проливающим свет в тёмные комнаты.
По пути домой они зашли в пару мест, чтобы удовлетворить его любопытство и конечным пунктом стала покупка мороженного, которое он недавно для себя открыл. Пробуя каждый раз что-то новое, он в довесок брал полюбившийся вкус: шоколадное, мята, скрытая в пломбире, прохладной щекоткой затрагивающая обоняние, а на вершине ореховая крошка. Над ним посмеивались, предупреждая, чтобы он не налегал так рьяно на сладкое, рисуя ему, что в противном случае произойдёт с его телом и лицом. Но меньше всего его занимал вид своего тела. Он относился к нему как к инструменту, посредством которого мир связывался с ним, с его помощью действительность, не щадя, обличала себя. Он до сих пор оставался безразличным к понятию красоты, к её стандартам — он не боялся золотой ниши повсеместного одобрения и того, что его имя так и не сможет сверкнуть рядом с ограненными чужой любовью камнями.
— О, — выпустил одобрительный возглас Хосок, поднявшись наверх в рабочем комбинезоне — экипировка исключительно для Шарлотты, — чтобы освободить бутылочку пива из плена холодильника. Он повертел в руках книгу, делая глоток.
— Ты чего так рано вернулся? — спросил Юнги, проверяя наличие припасов в морозилке.
— Босс уехал, работы пока поубавилось. Решил Шарлотте наряд подправить, — он отпил ещё немного, раскрыв книгу на середине. — Лучше бы ты ему детские прописи купил, ей-богу. Что ты будешь с ней делать, Чимин~а?
— Я буду ему читать, — опередил его с ответом Юнги, доставая завернутый в пищевую плёнку кусок мяса.
— Перед сном, что ли? — Хосок облизнул губы и припечатал книгу к его груди. — Держи. Если запомнишь звучание букв, то, возможно, с горем пополам научишься читать название улиц.
Хосок спустился вниз. Он сел за стол и принялся аккуратно перелистывать страницы, будто они могли в один миг рассыпаться песком. Склонившись над ними, он вдохнул запах типографской краски, запах нетронутого, непрочитанного. Ему не терпелось поскорее узнать, что несли в себе линии чёрных тонких букв.
— Ты мороженым выпачкался, — сказал Юнги, взяв со стола сахарницу и пальцем показывая на свой подбородок.
Он провел ребром ладони по указанному месту.
— Мне не терпится узнать, что в ней.
— Ну, там жизнь раскрывается чуть больше, чем в зомбированном ящике. Или новости и видеообзоры о нашей планете тебя уже не так сильно привлекают?
Видимо, Юнги следит за ним также, как и он за ним. Он вспомнил сиротливо лежавший ноутбук в их комнате, чья память была забита под завязку, и толчок усталости, предвидение тупого онемения в мозге от нескончаемого потока насилия, смерти, идущих врозь с благодатью жизни, блаженным восхищением и сверкающим величием, на которое способна человеческая душа, — возникали сами по себе и побуждали его всякий раз уходить прочь. Он чересчур много на себя брал, надеясь, что ему под силу обработать такое количество информации. Как итогом его бессонных ночей следовало постепенное привыкание к мелькавшему на экране и потеря доли отзывчивости. Допустить дальнейшего очерствения он не мог.
— Думаю сделать небольшой перерыв.
— Что, мир успел разочаровать? — с сарказмом спросил Юнги, нарезая кольцами лук.
— Нет. Но отдохнуть от него не помешало бы.
— Жаль, что он не оценит твоей жертвы.
Помолчав немного, потерев между пальцами кончик плотной бумаги, он, преодолев робость, которая овладевала им почти каждый раз, когда он решал заявить о своем мнении, подстеганное неуверенностью (претендовать на то, в чем мало смыслишь — своего рода дерзкий поступок), сказал:
— Мир не так плох. Дело скорее в людях.
— Верно, — размеренный стук ножа о доску.
Он продолжил:
— Поэтому ты всегда так бдителен? Чтобы отразить удар?
— Тайком анализируешь меня, что ли? — беззлобно спросил Юнги. — Брось это дело.
— Почему?
— Человека можно понять, если только влезть в его шкуру и срастись с его мыслями. Ну, или иметь от природы тонкое чутье психолога, а лучше всего унаследовать магические четки родной бабушки. Так вернее будет.
Он не расслышал в его словах иронию, что подтолкнуло его идти дальше.
— Из-за чего ты отталкиваешь от себя мир?
— Отталкиваю? — Юнги вполоборота повернулся к нему, слегка морща в удивлении лоб.
— Ты редко говоришь что-то хорошее об окружающих.
Юнги вздохнул, пробормотал ʺкак на пробном сеансе, ей-богуʺ и вернулся к овощам.
— Не то чтобы я отталкиваю его, я просто трезво мыслю, — под нож попала морковь, — и разбираюсь в людях, чего тебе как раз не достаёт.
— Человек не рождается злым.
И запоздало он вспомнил тех, чьи действия предопределены, тех, кто находился в заложниках у последствий своих поступков с рождения. Но момент, когда сознание ещё чисто, не запятнано и игла, занесенная над пластинкой, только готовится прийти в действие, запустить заданную дорожку, — есть единственный драгоценный отрывок, принадлежащий владельцу в полной и безоговорочной мере. Блаженная свобода в своей неосознанности.
— Если ты вербуешь меня в хиппи, то те времена давно прошли.
— Нет, не вербую.
— Вот и славно. Потому что никакая трубка мира не переубедит меня, что в мире полно волшебных единорогов, — сухой шелест специй, перетираемых подушечками пальцев. — Хотя одного я, пожалуй, знаю.
— Да? Кого? — он с неподдельным любопытством посмотрел ему в затылок.
Юнги усмехнулся.
— Ты на меня намекаешь, что ли? — когда до него дошло, он нахмурился, задетый таким сравнением. Постоянно быть чудаком в глазах других становится порой утомительным занятием.
— Ты обиделся? — Юнги повернулся к нему без тени раскаяния на лице.
— Нет, — однако ответ расходился с тем, что спряталось в его сжатых губах.
— И правильно. Твоя наивность порой превосходит наивность ребёнка, поэтому тебе стоит быть осторожным.
— Но я не ребенок.
Не было сомнений, что он старше кого бы то ни было, кто приходил к ним в бар на пару тысяч лет. Ему хотелось иногда раскрыть секрет о своём возрасте, высчитанном по минутам ушедших жизней, увидеть их шокированные лица, когда они поймут, что он все-таки не является самым младшим в семье. Хотя вряд ли их шок будет обусловлен такой мелкой деталью. Хосок первый определил его приблизительный человеческий возраст и заявил, что он смело может прикладываться к бутылке соджу, на что Чжихён выразила предположение, что его место за партой в выпускном классе. Но все, проспорив несколько часов кряду, сошлись на том, что ему точно стукнуло двадцать, на что Хосок не удержался и вставил своё едкое замечание: "Старушка Чжи, тебе не стыдно жить под одной крышей с молоденькими мальчиками?" Что — и это было ожидаемо — привело к незамедлительному болезненному ответу.
— Другие так не считают.
— Откуда тебе знать?
— Я знаю людей. Не успеешь моргнуть, как тебя обведут вокруг пальца, и виноватым будешь только ты. Избитая истина, — порезанное кусочками мясо зашипело на сковородке.
— Если так думать, то жизнь пройдет мимо. Останется один страх.
— Живи, как тебе вздумается, но не забывай озираться по сторонам.
— Сам придумал?
— Нет. Пришёл к этому методом проб и ошибок. Житейские премудрости оказываются на редкость точны и убедительны после того, как сам расшибешь себе лоб.
— И сколько раз ты его расшибал?
— Не так много, — он перевернул лопаткой ломтик мяса на сковородке, то зашипело, разнося по комнате будоражащего аппетит запах, — но один основательный удар головой о камень куда ценнее, чем десять раз спотыкаться и царапать коленки.
Он провел рукой по твердой обложке.
— И где найти такой камень?
— Не переживай, всему свое время. Специально набрести на него не получится.
— Иначе не было бы смысла?
— В точку.
Ужин прошёл несколько натянуто. Чжихён, недовольная положением дел в кассовом аппарате, едва ли притронулась к своей порции. Бар простаивал в компании музыки и жидкой публики. Они держались на плаву благодаря постоянным клиентам или тем, кто из интереса заглядывал к ним, сбиваясь с маршрута. Заведение нуждалось в обновлении, в перестановке, в ремонте, но Чжихён упорно удерживала слабое дыхание прошлого столетия, подчеркивая возраст обшарпанного фортепиано, скрип сцены и блеск отполированной не одним годом стойки. Она сокращала расходы, как могла, чтобы при наступлении особенно тёмных дней, у них имелся тайный запас на непредвиденный случай. На белеющий конверт от Хосока в конце недели она недовольно косилась, но всё же брала его со стола, стараясь не думать, как были заработаны эти деньги, выставляя Хосоку лишь одно требование — запятнанным банкнотам не место в её доме. Проверить его слова она не могла, поэтому не раз повторяла, что с ним случится, окажись все его слова ложью.
Когда низ дома замер, а верх готовился ко сну, Юнги, поставив лампу у изголовья, перед этим подложив под неё несколько книг, как можно удобнее устроил голову на подушке, придерживая страницу большим пальцем. Он лёг рядом на бок, смотря в текст и пытаясь угадать какое слово, произносимое Юнги, соответствует написанному. Вдыхая запах влажных волос, отчетливый шлейф ягодного шампуня Чжихён, он различал ноту его естественного запаха. Касаясь головой его плеча, он внимательно смотрел в книгу, слушая голос Юнги, вибрирующий над ухом.
"Среди общественных зданий в некоем городе, который по многим причинам благоразумнее будет не называть..."
Он часто прерывал его чтение вопросом, просьбой объяснить значение непонятного слова. Пять коротких глав растянулись на два часа. Он тщательно запоминал то, что говорил Юнги, дополнял рисующуюся картину и жадно требовал новой пищи для воображения. Он не ожидал, что книга могла так увлечь его, с головой погрузить в себя, захватить интерес неизведанными сюжетными поворотами, скрывающимися на следующей странице. Юнги несколько раз прочищал горло, сглатывал слюну и приступал к новому абзацу.
— На этом давай остановимся, — зажав переносицу сложенными в щепоть пальцами, устало проговорил Юнги.
— Хорошо, — зевнул он и откатился на свою половину, поправляя подушку.
Юнги поставил книгу на полку, выключил лампу. Когда шорох одеяла стих он, привыкнув к темноте, спросил:
— Это было на самом деле?
— Кто знает. Таких мальчишек на самом деле тысячи.
— И как люди могут с таким мириться.
— Поверь, это наименьшее зло, на которое были способны люди того столетия. Да и этого, впрочем, тоже.
— Да, знаю, — он посмотрел достаточно, чтобы присвоить каждой эпохе свою бирку с уровнем жестокости. Помолчав, он спросил скорее для себя, чем для Юнги: — Интересно, что случится с ним потом?
— Я знаю.
— Ты читал?
— Да. Очень давно. А теперь спи.
Оборвав их разговор, Юнги натянул до груди одеяло и в своей манере сжал одной рукой уголок подушки. Не прошло и четверти часа, как до него донеслось его мерное дыхание.
Непредвиденность, вспарывающая узаконенное однообразие дней, существует для того, чтобы принудить человека повторить забытый урок — воздушные замки тоже падают. Но частое повторение материала иногда дает обратный эффект: закаленный, с выкованным характером и готовым ответом для любой негаданной ситуации человек, что удивительно, теряет незаметно для себя маленький винт, укрепляющий ту его часть, которая отвечает за острое чувство к жизни. Кусочек витража, чью пропажу никто не заметит, но остаётся ощущение, что что-то не так. И в тоже время где-то внутри каждого ждёт своего огня крошки углей. Предвосхищение неведомого, затерянная искра между поленьями, ждущая ветра приключений. Наивная, не превращенная в огонь, которому не избежать тления, она доверчиво принимает любой порыв ветра, надеясь, что именно данное колебание воздуха вдохнет в неё силу, но ярое хлестанье волн под ней грозит отобрать то единственное, на что она способна, и поленья, насыщенные влагой, могут так и никогда не подасться огню, какой бы силой он не обладал.
У него был воздушный замок, но не было искры. Так ему казалось.
Через несколько дней он столкнулся с напоминанием, что Вечность пребывает лишь в головах людей.
Лучи солнца слабо касались верхушек домов и крон деревьев, предвкушая заслуженный отдых. Он возвращался домой, держа в руке зонт — неизменный атрибут, по которому его узнавали старожилы улиц, любители парков и околачивающийся там пёс, которому он взял за привычку что-нибудь приносить. Он шёл привычным шагом, осматриваясь кругом, будто за ночь кто-то мог всё переставить. Прохожие сновали в разные стороны, машины, рыча моторами, проезжали рядом с тротуаром. План выполнялся, шестеренки крутились.
Он поднялся по одной из улиц вглубь кварталов, подальше от шума, где поток автомобилей истончался до узкой струи. Навстречу ему шли возвращающиеся с работы мужчины и женщины, некоторых из них, наоборот, ещё не отпускала наковальня действий и отчётов и они в суете продолжали нестись в неизвестные ему места. Школьники возвращались с занятий, бурно обсуждая что-то в своих группках, открытых исключительно для таких, как они.
Звуки, растекающиеся над пешеходами, разукрашивали фон линии магазинчиков и бетонных стен. Он остановился перед витриной одного: через стекло он увидел уложенные вещи на отполированном деревянном столе с ценниками. Часы, ожерелье, винтажное зеркало с ручкой, запонки с гравировкой, серебряная зажигалка и много других мелких старых вещиц. Его отражение тенью падало на покинутые предметы, создавая иллюзию призрака, отыскавшего наконец свою безделушку. Вдруг он выпрямился, расправил плечи. Внезапный холодок проскочил меж лопаток. Он обернулся, кидая тревожные взгляды на не перестающую идти толпу, посмотрел на окна стоящих зданий. Сердце тревожно застучало, усиливая пульс на виске. Сжав зонт, он не понимал, откуда появилось это странное чувство, липкое беспокойство, стекающее потом по спине. Он попытался проглотить застопорившийся комок в горле, избавиться от боли в груди, будто кто-то невидимый сдавил зажимом сердцевину плоти, прячущуюся между легкими. Закрыв глаза, глубоко вздохнув, он двинулся дальше, не заостряя внимания на своем самочувствии. Сзади усиливался шум мотора. Рёв нарастал так стремительно, что он не успел повернуть голову, чтобы удостовериться — не слышится ли ему? Что-то синее стрелой промчалось мимо него, резко завизжало тормозами, закрутилось, оставляя после себя черноту протектора, и врезалось в кирпичную стену. Он замер, вслушиваясь во все нарастающие крики, в причитания, возгласы. И когда люди вокруг стряхнули с себя оцепенение, когда их глаза перестали бегать, глупо выпучиваться в недоумении и страхе, найдя и сосредоточившись на мишени, спасшей их жизнь, над всем этим разношерстным гамом превалировал один единственный голос, покрывая надрывным воплем пространство. Ноги сами соскользнули с бордюра, понесли его к источнику плача. Люди стремительно окружали кольцом место аварии, кто-то вызывал скорую помощь, кто-то закрывал ладонью себе рот. Удивительно, насколько быстро собирается толпа, превращается в ограду, стоит чему-либо выйти за пределы.
Это была девушка. Край оранжевого платья слабо трепетал на сквозняке, неприкрытые лодыжки выделялись белизной на асфальте, одна рука выгнулась под неестественным углом, будто кто-то по ошибке положил искаженный муляж руки рядом. Чёрные пряди волос, развевающиеся ветром, то открывали лицо, то закрывали его. Кровь затапливала асфальт, заделывала зернистые выемки и текла, текла, насколько ей позволяла брешь. Остекленевшие глаза бездушно уставились в одну точку, разом отпустив в небо то важное, что носило имя, а теперь, растворившись, оставило лишь оболочку, именуемую равнодушно "телом". Он смотрел и смотрел в неподвижные глаза, впитывал горячие излияния горя, непоправимой потери и крик, идущий из груди пожилой женщины. И имя, повторяющееся, но ещё не утраченное.
Он попятился, спотыкаясь, отдавая своё место другим. Его било в ознобе, холод сковал пальцы, растекся по конечностям, впиваясь иглой между лопаток, а зубы стучали, стирая эмаль. Спеша уйти как можно дальше, он, спотыкаясь, не видя дороги, удалялся от стеклянных глаз с каждым шагом, а рыдающий голос, не успевая захлебывать обрушившееся горе, проглатывать страдание, долетая, пронзал его слух:
— Ючжон! Моя девочка! Ючжон!
Казалось, он звучал в его голове. Обвинял и требовал одним именем. Пейзаж сменился, дороги сплелись иным узлом, музыка утихла, но мольба, призыв той женщины к неизвестному, обжег корку его мозга и он, обмякнув, прислонившись к стене дома, всё ещё дрожа, накрыв уши руками и с силой зажмурив глаза, заставлял себя забыть.
В тот день он не хотел ни есть, ни брать в руки книгу, ни смотреть на оставшихся живых. Для него чья-та смерть не должна быть неожиданностью, он чересчур много видел и помнил и, однако, он заперся на крыше, прогнал сон и отказался от слов.
Возможно, ему требовалось сбежать сюда от Колодца не только из-за поиска реальности, но и потому, что череда непрерывных смертей искажала его самого. Поразительно, что он не сошёл с ума. Или ясность рассудка ему только приснилась?
Он никому не рассказал о случившемся, зная, что они воспримут его слова иначе без небольшого предисловия, что он на самом деле такое. Перемену в нем особо никто не заметил, спросив лишь всё ли с ним в порядке, на что он дал полуправдивый ответ, сославшись на усталость. Если бы они не так усердно всматривались в рост своих проблем, скользящих с горы снежным комом, то просто так ему бы от допроса уйти не удалось.
А проблемы были. Нависали над их головами, но никто не хотел делиться ими, чтобы хоть как-то уменьшить давление над собой. И по мере того как таяли дни, он видел проявление неуловимого, смятение, что отдаляет от них сон и вынуждает смотреть в кружку дольше положенного.
Утром он решил остаться в баре, сделать ряд дел и подняться на крышу с проигрывателем и вверенными ему Юнги пластинками. Ему требовалось подтереть ластиком смазанную грифельную тень вчерашнего. Призрак образа стирался, вымывался из сознания, как просочившаяся кровь в зерно асфальта вымывается дождем.
Юнги ушёл на подработку, Хосок занимался Шарлоттой. Протирая как обычно стаканы, аккуратно ставя их дном вверх, он поддерживал устоявшуюся тишину между ним и Чжихён, которая сидела, откинувшись на спинку стула, за столиком у сцены. Белая рубашка подчеркивала контраст с черной поверхностью стола, когда как черная плиссированная юбка сливалась с его фоном. Из динамиков под потолком негромко лилась музыка 50-х годов. Она держала перед собой лист и маленькими порциями потягивала вино из бокала, игнорируя стрелки на часах. Её взгляд сквозь линзы очков скользил по пропечатанному чёрным, гладь бесстрастной маски ничего не могло затронуть. Прозвеневший колокольчик огласил о не прошеных посетителях. Бар был закрыт, но никто не перевернул с вечера табличку и не щелкнул замком, потому что в этом не было нужды. Он и Чжихён озадаченно переглянулись. В помещение зашли четверо — в костюмах, в расцвеченных узорами темных рубашках без галстуков. Каким бы ни был костюм, какими бы ни были блестящими туфли, через слой показного щегольства без меры просачивалась провинциальная натура из определенного сословия. Чжихён поставила бокал на стол, закрыла книгу с записями и подобралась.
— Утра доброго, Чжи! — шедший впереди среднего роста мужчина вальяжно растянул узкие губы в улыбке.
Он подошёл и сел за её стол, не удосужившись спросить разрешение. Остальные трое решили, что им лучше стоять сзади, расставив ноги на ширине плеч и сцепив перед собой руки.
— Бар закрыт, — холодно произнесла Чжихён.
— С вашим положением дел ему лучше держать двери нараспашку и днём и ночью, — посоветовал он высоким голосом.
Его резкие черты лица осветил огонёк спички. Прикурив сигарету, незнакомец плавным движением руки затушил пламя и бросил обугленную спичку в пепельницу. Закинув ногу на ногу, положив локоть на спинку стула, он сделал затяжку. Сощурив маленькие глазки с одинарным веком, он выпустил изо рта дым, не сводя насмешливо-пристального взгляда с Чжихён.
Его рука продолжала держать полотенце в стакане, пытаясь распознать уровень исходившей опасности от пришедших. Он с подозрительностью рассматривал каждого из группы, но те стояли, будто потерявшие батарейки: один высокий, широкоплечий с бычьим выражением лица, двое других среднего роста, как и предводитель — заурядные, с коротким ёжиком волос на голове и мутными глазами. Атмосфера потрескивала от напряжения.
— Я должна быть польщена, что ты следишь за моим бизнесом? — сняв очки, она положила их на стол.
— Если у тебя проблемы, ты знаешь, что я всегда к твоим услугам, — обнажив мелкие зубы, сказал мужчина.
— Скорее я щепки с пола буду продавать, чем воспользуюсь твоей помощью. Что тебе нужно, Линг? — не скрывая яда в голосе, спросила она.
— Ты ведь знаешь, зачем я здесь. Где Хосок? — Линг струсил пепел и смерил её взглядом.
— Я не его секретарь. Если тебе так важно знать, где он — запишись заранее.
Линг усмехнулся. Он хрустнул шеей, откинул со лба прядь черных волос и процедил, вплетя в наглый тон жесткие ноты:
— Брось эти игры, Чжихён. Я не уйду отсюда, пока его задница не появится в дверях. Так что лучше скажи, где он и налей что-нибудь выпить.
Чжихён сжала челюсти, вцепилась пальцами в юбку под столом и, не прерывая зрительный контакт с Лингом, обратилась к нему:
— Чимин, приведи Хосока.
Он, не сказав ни слова, прошмыгнул под каменными взглядами изваяний и скрылся за дверью, чтобы во всю прыть оббежать дом. Тревога билась о рёбра, когда он перешагнул владения Хосока. Крикнув его имя, он услышал невнятный голос, идущий из-под низа машины. Половина туловища скрывалась Шарлоттой и только пара длинных ног в запыленных ботинках оставались неприкрыты в падающем свете из окна.
— Хосок, там… тебя ищут, — запыхавшись, согнувшись, проговорил он.
— Кто? — безучастно спросил Хосок, не желая отвлекаться от своего занятия.
— Какой-то Линг. Там с ними Чжихён.
Услышав это, Хосок резко выкатился на подкатном лежаке и блеснул потемневшими глазами.
— Сколько их? — зло выплюнул он.
— Четверо.
Он следил, как Хосок быстрым шагом направился к столу с инструментами и хаотично стал что-то перебирать, выбивая металлический звон.
— При них что-то было? Биты, ножи, пушки? — мрачно перечислял он.
— Не знаю. Они в костюмах. Может, что-то при них и есть.
— Ясно, — Хосок выставил перед собой массивный гаечный ключ, покрутил его из стороны в сторону, критично оценивая свою находку.
— Хосок, пойдём. Чжихён одна, — нервно протараторил он, боясь представить, что может сделать одна девушка против четверых мужчин.
— Ага, пойдём, — засунув в карманы потертого комбинезона что-то ещё, он, нахмурившись и осклабившись, прошёл к двери.
Когда они вернулись в бар, Чжихён стояла за стойкой, готовя коктейль под оценивающим надзором Линга, которому вряд ли так был интересен процесс готовки. Музыка стихла. На столе стояла открытая бутылка абсента и пустой стакан.
— Ты чё здесь забыл? — опуская приветствие, враждебно бросил Хосок, держа ключ за шеей, как биту.
Три статуи пришли в движение, но были остановлены взмахом руки. Линг подчеркнуто медленно затушил сигарету и повернулся к нему.
— Господин Чао шлёт привет, — едкая улыбка слега обезобразила его лицо, придавая ему вид довольной змеи.
— Я ему не девица-красавица, чтобы приветы мне слать. Нахуй пришёл?
— Разговаривать так будешь, когда вернешь деньги господину Чао, а сейчас попридержи язык.
— Это Чао должен мне, — пошёл ва-банк Хосок.
Линг встал, поправил лацканы пиджака, демонстративно смахнул с них невидимые пылинки.
— Думаю, разговор у нас не заладится.
— Чжи, иди наверх, — сказал Хосок, бросая на неё красноречивый взгляд.
— О, нет, она останется. Я настаиваю, — незваный гость ухмыльнулся и на последних словах обернулся к Чжихён, отвесив в шутовской форме почтительной полупоклон.
— Я не оставлю бар без присмотра, — сказала она, отставляя от себя шейкер.
— Умница, — похвалил её Линг.
— Чимин~а, встань за стойку, — шепнул ему Хосок через плечо.
В его приказе он услышал скрытый приказ — прикрыть Чжихён в случае чего. Он прошёл под метающимися молниями, никому неинтересный, и встал рядом с Чжихён, которая уперлась ладонями о край стойки и наблюдала за происходящим.
— Слышь, почтовая птица, передай своему Чао, что хождение за нашу границу грозит свиданием со своей жопой изнутри.
— Скажешь ему сам, когда он тебе яйца подпаливать будет, — с наигранным дружелюбием проговорил Линг, помахивая двумя пальцами. Высокий расправил плечи, остальные напряглись, как дикие кошки перед прыжком.
Когда обмен остроумными фразами был завершен, Хосок первый перешел к следующему этапу.
— Эй-эй, — он сделал несколько шагов к оппоненту, постукивая ногтем указательного пальца по ключу, — я предупредил один раз. Китайцам за свою канаву вход воспрещен. А теперь ты, дайкон пересушенный, заплатишь за выпивку и свалишь нахуй.
— Как бы не так, но сперва необходимо донести до тебя приказ моего босса. Надеюсь, больше пяти минут не потребуются.
— Ты в спальне со своей подружкой также настраиваешься? — издевательский смешок.
Линг ощетинился, и хотя оскорбление задело его, он лишь сильнее обнажил зубы в предвкушающей улыбке, за которой должен был начаться отсчет тех самых пяти минут.
— Посмотрим, как ты заговоришь, когда тебе руки и ноги местами переставят.
— Дебил, — Хосок устало вздохнул, прикрыв на секунду глаза. — Я же тебе в задницу засуну этот ключ и болтами прикручу, если ты сейчас же не уберешься. Тебе одолжение делают.
Но никто не послушал его предостережение, которое он им отпустил по доброте душевной.
Он до конца не верил в благоприятный исход, видя, как сперва Хосок гаечным ключом заехал по ребрам высокому из банды, перешёл на двух поменьше, чередуя свой удар ключом с ударом кулака. У китайцев были складные ножи, у Хосока — гаечный ключ. С верной ставкой определиться было трудно. Он стоял и смотрел, непроизвольно разинув рот, как Хосок, словно в него вселился бес, колотит одного за другим. Рыча, со сверкающими от ярости глазами, он наносил атаку, иной раз пропускал выпад в свою сторону и получал по лицу и в грудь, но старался не позволить противнику подойти слишком близко к себе или дать ему уйти за спину. Стулья ломались, столы переворачивались, все пятеро были в крови, перекрашивали ею пол. Кто знает, сколько бы это продолжалось, если бы не Чжихён.
Он уловил краем глаза её порывистый жест, как рука скользнула под стойку, а затем услышал глухой щелчок шпингалета. Она вытащила из тайника дробовик с деревянной рукояткой и несколько патронов. Спустив курок и нажав на спусковой крючок, Чжихён высвободила то, что, по-видимому, хранилось в недрах оружия довольно давно. Оно раскатилось залпом, разворотило тишину, оглушительно ударяя по ушам. Гильзы звонко упали на пол. Все взгляды обратились на неё, ловкими пальцами заряжающую дробовик. До банды и Хосока дошло понимание того, что у неё в руках, когда ʺэтоʺ нацелилось им в их ошеломленные лица.
— Хоть одно движение, и вы будете искать свои задницы на потолке.
Линг машинально поднял руки. С разбитого носа вытекала струйка крови.
— Чжихён, не стоит так горячиться. Ты ведь не будешь стрелять? Это незаконно, — с заискивающей улыбочкой, которая стерла прежнее нахальство и самоуверенность, он сделал шаг назад. Его подчиненные последовали его примеру.
— Я бы не стал особо надеяться, — вставил Хосок, отходя прихрамывающей походкой к сцене.
— За бутылку абсента и коктейль с тебя сто тысяч вон, за четыре сломанных стула и два стола пятьсот тысяч вон, за принесенные неудобства — четыреста тысяч вон, — ровным голосом, не терпящим возражений, перечислила Чжихён.
— Ты думаешь, я такие суммы под стелькой ношу? — насмешливо фыркнул Линг, предусмотрительно отходя на всякий случай поближе к стене, будто расстояние могло его уберечь.
— А ты думал, я позволю себя поиметь? — в тон усмехнулась она, сжав дробовик. — С тебя один миллион вон. И мне плевать, как ты его достанешь.
— Блять! Нет у меня таких денег! Слышишь? Нет!
— Эй, придурок, у тебя, что, кредитки нет? — пришёл ему на помощь Хосок.
— А вот прикинь — нет! — он загнанно переводил взгляд с Хосока на дуло оружия и обратно, увидев в стальной глади ореховых глаз хватку лисы, чья непреклонность не даст ему выйти за дверь, не отдав перед тем то, что ей было нужно.
— Тогда ты оставишь мне расписку и свой большой палец вместо печати.
— Ты рехнулась?!
— Лучше палец, мужик, чем пара глаз на стене, — назидательно изрек Хосок, достав из кармана комбинезона пачку сигарет и щелкнув зажигалкой.
— У тебя десять секунд, — вздёрнув подбородок, сказала Чжихён.
— Блять, Чжихён! Прекращай! — заверещал Линг.
— Десять, девять… — с расстановкой начала она вести счёт.
Взгляд Линга, полный неподдельного страха, забегал по интерьеру, ища спасительный круг. Трое его подопечных благоразумно отошли от своего босса, испуганно смотря друг на друга.
— …шесть, пять…
— Ладно! Остановись! Слышишь? Я отдам тебе деньги!
Чжихён опустила оружие на несколько сантиметров.
— Я позвоню своему человеку, и он привезет их. Пойдет? — с надеждой спросил он.
— Вякнешь что-нибудь лишнее — колени прострелю, — пригрозила она ему низким почти что рычащим голосом, сдерживая плещущее пламя ярости в глазах.
Он ничего не мог сказать и отпустить шок от развертываемой сцены, и просто стоял, прислонившись к полкам с алкоголем. О нём забыли, и ему показалось, что он сам о себе забыл, настолько новое открытие в его друзьях поразило его.
Через двадцать с лишним минут прозвенел колокольчик. Зашедший в бар угловатый мужчина с маленьким сжатым лицом, увидев девушку с дробовиком в руке и своих товарищей у стены, моментально поднял над собой руки и приоткрыл рот, будто что-то хотел сказать, но мозг ещё не сформировал, что именно. Большая удача, что это был именно тот, кого они ждали, а не какой-нибудь несчастный, решивший, что поход в бар за кружкой пива в полдень, — единственное, что ему по-настоящему было нужно.
Китайцы ушли, опасливо оглядываясь через плечо. Над столиком, на котором лежал бумажный смятый пакет, повисло молчание и сизый дым. Он до сих пор не обрел дар речи, вперившись во вмятины телесной бумаги. Чжихён разрабатывала запястья и плечи от долгого держания оружия навесу, лежащего возле отданных ей денег, а Хосок выпускал задумчиво дым через ноздри, прикладывая завернутый в кухонное полотенце лёд к намечающейся на голове шишке, и первым нарушил слаженную тишину:
— Будь моя воля, я бы прямо сейчас на тебе женился.
— И на следующий день я бы овдовела, задушив тебя подушкой, — прикрыв глаза, она помассировала шею.
Послышались шаги со стороны чёрного входа. Они резко повернули головы на источник шума, выпрямив в напряжении спины, но, увидев вернувшегося Юнги, расслабленно откинулись на спинки стульев. Юнги замер на пороге, обрабатывая поступающую визуально информацию, глядя на устроенный бардак, затем переместил своё внимание на их стол и на то, что его занимало, после чего задал резонный вопрос:
— Что здесь, блять, произошло? — он взял за спинку один из стульев, рассматривая детали покорёженной мебели, и притянул к их компании.
— Гребаные китайцы, — Хосок дал ему пачку сигарет. Приложенный лёд к ссадинам таял и, просачиваясь через ткань, струйками стекал по лицу. Юнги взял одну, уставившись на оружие.
— Ага, — многозначительно, озадачено. — Трупы есть?
— К счастью, обошлось, — Чжихён наполнила бокал вином.
— А это что? — кивнул он подбородком на причину стимуляции мыслительной работы недавних гостей.
— Дядин дробовик.
— И он рабочий?
— Как мы сегодня убедились — да, — сказал Хосок. — Чжи, оказывается, тот ещё пулемётчик.
Юнги взял его в руки, осмотрел дуло, пустые отсеки под патроны и вернул обратно.
— Чем ты из него стреляла? Прахом дядюшки?
— Ха-ха, очень смешно.
— А в пакете что?
— Деньги китайцев, — Хосок подвинул ему пакет. — Мелочь, но говядину можно есть почти месяц.
— Кажется, я пропустил что-то очень интересное, — заглядывая внутрь, выпуская изо рта дым, сказал Юнги.
— Интересное начнётся тогда, когда их великий народ перелезет через свою великую стену и придет за нашими головами, — Чжихён нервно отпила вино.
— Хоби, чё ты, блять, опять натворил?
Они пересказали ему в ярких красках произошедшее. Затем начался допрос Хосока, который уверял их, что он невинный агнец, ставший заложником в руках жадного Чао, у которого явные признаки помешательства. Но свинцовый тон Чжихён, не обещавший ничего хорошего, сменил его пластинку вечного оправдания.
— Да говорю вам, я не должен ему ни монетки! Этот сын Будды вконец охуел. Тот долг я давно отдал, не знаю, что ему там приснилось.
— Значит так, — не допускающий никаких возражений шлепок ладони о стол, карамельный лак на свету, — ты возьмешь эти деньги и пойдешь к Чао. Поговоришь с ним и решишь проблему.
— Чжи, нам нужны эти деньги. Тебе нужны. Разве это не божий знак? — сказал Хосок.
— Это знак, что, если ты не уладишь с китайцами — я тебе извилины наружу выгну одними только нотациями.
— Хоби, лучше согласись.
Хосок вымучено застонал:
— А так всё удачно складывалось.
— И знай, — продолжила Чжихён твердым голосом, выставив указательный палец и постукивая им по столу на каждом слове, — это последний раз, когда я терплю что-то подобное. Ещё одна такая выходка и твой босс сам будет оплачивать для тебя раскладушку в своём доме, чтобы я тебя с крыши не скинула.
— Ладно-ладно, — выставив примирительно перед собой руки, сказал Хосок, — я понял. Но о свадьбе подумай.
— О какой свадьбе идёт речь? — оживился Юнги, отстранив от губ сигарету.
Чжихён лишь махнула рукой, а Хосок ухмыльнулся.
Пока потрясение уходило в тлеющих сигаретах и в опустошении бокалов, солнце за стенами медленно таяло. Не успевший начаться день вымотал их основательно. Он, под удивленным взглядом Чжихён, которая, однако, ничего не сказала, раскуривал предложенную Хосоком сигарету, чей меткий глаз заметил его одеревеневшее лицо. Когда спокойствие окончательно опустилось на их головы, он впервые после происшествия подал голос:
— Странно, что они про дверь не спросили.
И они дружно разразились громким смехом.
Чжихён оказалась права, предвидев надвигающийся циклон последствий. И хотя он мало что понимал из вечерних докладов Хосока, дальнейших споров, вытекающих как итог, было ясно, что, возможно, визит Линга повторится. Помимо затруднений на теневой работе Хосока, включая бессмысленное с его точки зрения деление территории, власти и денег, существовали и иные проблемы. Он первым уловил едва заметную перемену. Только не сразу определил дату в календаре, когда это началось. Чжихён, кое-как выровняв колебание лодки, держала баланс дохода, используя часть денег, которые ей всунул Хосок — мебель заменили на новую, ещё пахнущую ничейностью, на алкоголь поставили заманчивые красные метки акции, — отчего лицо Чжихён грозило состариться ещё до того, как всё придет в норму, — график работы увеличили. Последнее повлияло на их совместные ужины, проходящие за полночь или вовсе исчезавшие. Он щедро отдавал своё время, чтобы помочь ей и ничего не ожидал взамен.
Его волновал Юнги.
В день прихода Линга, когда Юнги неожиданно вернулся раньше обычного, вечером того же дня он увидел, что у того слегка подрагивают руки. Он посмотрел на его бледные ладони, выступающие костяшки, подметил обкусанные заусенцы больших пальцев, но Юнги поспешно натянул рукава толстовки, кидая на него в ответ трудночитаемый взгляд, вынуждая его почувствовать себя неловко и отвернуться. Всё шло обычным ходом и одновременно он вслушивался в раздражающий стук где-то посреди поезда, стук, не совпадающий с боем колёс на рельсах. Он не знал, что это, поэтому ему был нужен проводник.
Третья Луна заканчивала свой цикл.
Он читал ему, вёл с ним беседы, делился музыкой, отдавая один наушник и они, лёжа на футоне с взбившимся одеялом в ногах, слушали изливающиеся потоки музыки, эти звуки, наполненные цветами и дыханием осени.
Иногда Юнги запинался, считывая слова, чего за ним раньше не водилось, иногда возвращался по ночам на крышу, скорбно выкуривая сигарету по утраченному сну. Он оставался в комнате. С ним выстроили определенные рамки, негласно давая понять, когда не надо начинать разговор, пытаться идти за ним, когда необходимо молчать или вообще исчезнуть из поля зрения. Он отлично усвоил схему нужного поведения, и вместе с тем, что-то внутри противилось установленным командам и всячески тормошило коробку, в которую это ʺчто-тоʺ заперли. Необъяснимо для себя он чувствовал Юнги лучше, чем Хосока или Чжихён и понимал его меньше тех двоих.
— Я самый обычный, — сказал однажды Юнги, когда он выразил мнение, что его трудно понять.
— Думаю, причина существования человека сама по себе необычна.
— Существование всего на свете само по себе необычно, а наличие человека играет роль ножниц, перерезающих этому нить. Не стоит возводить такое мелкое создание в почётный ранг.
Но он был не до конца с ним согласен.
Неделя, отданная стареющему месяцу, подходила к концу. Неделя, наполненная эмоциями, общей встряской впадала в русло его памяти.
Вечер скатывался с неба раньше, отдавая звёздам за ширмой дополнительное время на выступление, которое, к сожалению, никто не увидит — с неба срывались редкие капли дождя. По иронии судьбы, которую он не признавал по отношению к себе, его зонт преспокойно стоял в корзине с остальными наверху. День прошёл под солнцем, не предвещая угрожающего фронта облаков. Он вышел из дома, успев застать закат, и направился по запруженным улицам в путь. Выходной день в баре он и Чжихён потратили на капитальную чистку, принося в жертву его дневной неизменный моцион, так что теперь, не в силах проигнорировать главный пункт в его списке и провести часы до сна в стенах, он, надев одну из толстовок Юнги, джинсы и ботинки, пустился в путешествие. Он прошёл достаточно много, невзирая на подступающий ночной холод. Пряча руки в карманах толстовки, он вышагивал рядом с людьми, не зная, что сегодня ему попадётся на глаза. Он прислушивался к своим ощущениям, боясь распознать ʺтот самыйʺ холодок между лопаток.
Фонари зажигались один за другим, но его ноги отмеряли очередной километр. Мелкие прозрачные капли упали ему на лицо. Он задрал голову, увидел лишь уплотняющую темноту. Он обошёл несколько кварталов и повернул на мост, проложенный через реку. От дома его отделял почти час ходьбы. Остановившись на точке, разделяющую дорогу домой от новой, к реке, он посмотрел в обоих направлениях и решил дать себе ещё час-другой побыть на воздухе. Минуя последний перекресток, отделяющий его от моста, глаза выловили за толпой на пешеходном переходе знакомый силуэт через дорогу. Сменив курс, он подошёл ближе, чтобы убедиться и оказался прав — это был Юнги, который сидел, согнувшись и свесив голову, на скамейке, огибающая дерево. Одна рука с сигаретой повисла между коленей, другая обхватила живот. Тонкая струйка дыма поднималась вверх, несмотря на накрапывающий дождь.
— Юнги? — на всякий случай уточнил он.
Тот медленно поднял голову. Он не был удивлён или расстроен его появлением — на нём была непроницаемая маска равнодушия: застывшие мышцы лица, плотно сжатые губы. Но в глазах-полумесяцах, где мерцала тёмная карамель, искала выход невидимая искра. Юнги опустил взгляд себе под ноги.
— Ты чего здесь забыл так поздно? — голосом, не скрывающим неодобрения, спросил он. Будто вспомнив, рука стряхнула пепел и потянулась ко рту.
— Решил прогуляться. Ты чего домой не идёшь? Дождь начинается.
— Я тоже гуляю.
Он знал этот тон. Ему нужно было заткнуться и уйти или сесть рядом, не проявляя признаков речи, но он сказал:
— Выдался плохой день?
— Обычное дерьмо, — окурок спикировал вниз и был раздавлен носком кеда.
Он присел рядом, коснувшись его плеча своим и стал рассматривать землю, ища в ней то увлекательное, что приковало внимание Юнги. Он ждал, ощущая идущее от него тепло, вторгаясь в его пространство, в его ауру запаха табака и мятной жвачки, шампуня и неуловимого шлейфа города вперемешку с природным призрачным оттенком его собственного тела. От него исходило напряжение, сдерживаемый порыв силы, проявляемый в сжимании-разжимании ладони.
— Пойдем на мост? — предложил он.
— Только если прыгнуть.
— Там вода холодная. Зачем тебе прыгать? — он недоуменно на него покосился.
— Не бери в голову, — натужно улыбнулся Юнги.
Поток проезжающих мимо машин шёл на убыль. Людей становилось меньше, а в домах всё больше загоралось огней. Юнги выпрямился, посмотрел вверх, как недавно он сам, принял в себя мысль и произнёс:
— Знаешь, а давай пойдём.
— Дождь усиливается, — выставив ладонь ковшом, в которой интенсивно собиралась вода, констатировал он.
— Плевать. Или боишься растаять? — с насмешкой спросил Юнги и, не дожидаясь его ответа, встал.
Они шли в молчании. Юнги, нахмурившись, невидящим взглядом исследовал асфальт под собой. Мгла покачивающейся реки выступала с каждым их шагом все чётче, опаснее. Он вспомнил, какой мирный вид она принимает в яркий тёплый день. Марш падающих камней разбавлял угрозу, идущую от неё, неуловимую выжидательность хищника. Он непроизвольно замедлился, озадаченный своей реакцией, но встряхнув головой, быстро нагнал Юнги, пока тот не заметил его отсутствие.
Ступив на мост, они сбавили темп до прогулочного шага, принимая хлестающую с неба воду как данность, а наступающей ночи отдавая лавры утра. И хотя они не одолели и четверти, выбрав сорок второй по счету фонарь, этого было более чем достаточно.
Юнги остановился. Не вынимая из карманов джинс руки, он посмотрел в сущую темноту, усиливающуюся рассеянной холодной стеной. Он долго стоял, не говоря ни слова. Его плечи поднимались в такт дыханию, неестественный белый свет падал на него полукругом, не смея вступить во владения тени, как вдруг он рассмеялся. Сначала несмело, словно пробуя на слух свой голос, затем по нарастающей — громко, пронзительно, запуская руку в мокрые волосы и оттягивая их. Он закрыл глаза, отдаваясь силе, выталкивающей из недр груди этот бессмысленный для остальных людей смех, но полный ценности для себя самого. Он смеялся и смеялся, заглушая дождь, пока саднящее горло и уставшие от напряжения мышцы живота не изменили его окраску, сдавив его широту.
Он стоял поодаль и смотрел. В запертых дверях поворачивался ключ.
Затихнув, Юнги уложил остатки смеха на дне лёгких и задрал голову, подставляя лицо ночному омовению. Он увидел со своего места скользнувшую судорогу, треск маски, изогнутую линию губ, запирающую внутренний дождь в ловушке.
— Эта чёртова жизнь, — сказал он. — Эта чёртова бессмысленная жизнь!
Глаза гневно зондировали спящий горизонт. Лавина внутри, спускаясь волной, накатывала на него с непревзойденной мощью, разрушая на пути заграждения и дамбы, которые он выстроил. Он был переполнен до краев и слова были одним из способов избавиться от ноши, остановить разрастающуюся трещину, не дать себе разлететься на осколки.
— У тебя нет выбора — его забирают другие, — выплевывал он в воздух. — Тебе непрерывно указывают твоё место тысячами пальцев, шлифуют и топчут. Сжимают горло и ждут, пока ты сам себя повесишь. Отбирают последнее и всё равно мало. И ты даже изменить ничего не можешь! — он расправил руки, обращаясь к неизвестному в небе: — Ну, вот и нахуй так делать, а?! Скажи, блять! Как мне поступить? Что я тебе должен?! Ты же у нас всезнающая задница! Что тебе нужно? Что, блять, тебе нужно?!
Он растерянно смотрел на него. Складывалось впечатление, будто он подсматривает без спроса за чьей-то исповедью, признанием и отчаянием, но не мог пошевелиться и оторвать взгляд.
— Может, это подойдёт, спятивший ты жадный старикан?! — Юнги с криком швырнул в реку снятый, переполненный водой, кед, а следом полетел и второй. Ноги в чёрных носках погрязли в уровне воды, доходившей почти до щиколотки. — Или это?! На, забирай, блять! — он снял свою мотоциклетку и швырнул за борт. Дрожа, не то от холода, не то от яростной бури в поднимающей крылья душе, он не прекращал свой односторонний диалог, брызгая ядом и ненавистью: — У тебя ни юмора, ни вкуса! Сидишь там, на облачке, и только и знаешь, что дерьма людям подсыпать! Ты хоть раз смеялся, танцевал? Даже твои монашки делают это в келье! Поэтому ты гробишь жизни, потому что не знаешь, что это!
И Юнги неожиданно начал танцевать. Постукивая пяткой, подбирая нужный пролог к ударам по своим струнам, он, будто пробуя, в нерешительности, сомневаясь в том, правильно ли всё делает, скользил пятками в воде, отдаваясь напору, отдаваясь своим крыльям. Он танцевал. Самозабвенно, закрыв глаза и щелкая ритм пальцами. Его босые ноги разносили снопы брызг, создавая подобие музыки вместе с непрекращающимся переливом тысячи падающих жидких лепестков.
Он смотрел в его лицо, разом всё отпустившее, гладкое, облаченное электрическим светом. Юнги делал круги вокруг своей оси, выбрасывал в своём персональном такте ногу, плавно вёл плечами, а потом резко исполнял переход. Он был в своей музыке, подчиняя тело душе. Одежда насквозь промокла, он стал вместилищем дождя, но не хотел останавливаться, в надежде что-то доказать невидимому недругу.
По мере того, как Юнги вырисовывал танец, он чувствовал, как нечто тёплое раскрывается в нём посреди груди, робко бьется, согревая и садня горло. В отчаянном выпаде руки, повороте головы, он видел больше, чем было в словах и молчании. Он впервые находился так близко от чьей-либо души. От души, ищущей жизни, взлета и свободы, трепещущей под валуном. Ни одна нить, пронизывающая его крылья, не была способна пробудить внутри него то важное, к чему он стремился — чувствовать себя, что он есть, что его короткая жизнь вплетена в миллионы других.
Юнги выполнил заключительную часть, подставляя небу усмиренное гордостью лицо. Он тяжело задышал, уперся руками в парапет и, скользя ладонями вниз, упал на колени.
Несколько машин проехало мимо, оставляя за собой гейзеры. Дав Юнги время, стучащее над их головами, он, прослушав на повторе несколько раз грохот воды, направился к нему, сел на корточки и положил ладонь ему на спину.
— Пора возвращаться домой.
Юнги, прижав лоб к скрещенным перед собой запястьям, неподвижно пребывал в такой позе. Он не торопил его, давая возможность набраться сил, чтобы вновь посмотреть на горизонт. Ручейки скользили по их лицам, продрогшие тела мирились с промокшей одеждой. Минуты растворялись в реке, с очередным вздохом зажигалось очередное окно. Юнги встал, не смея посмотреть на него, не желая смотреть на что-либо. Он видел полосу залива его страданий, уходящую куда-то за край. Дверь, вышибленная изнутри неудержимым шквалом злости, желания освободиться хотя бы на минуту, скрипя, прикрывала выброшенный косой прямоугольник света.
— Забирайся на спину, иначе простудишься, — он присел, упираясь одним коленом в мокрый асфальт и отведя руки за спину.
Юнги безучастно посмотрел на него, будто не понимая его языка, но, сделав над собой усилие, обнял его за шею и дал ему приподнять себя над землей. Он просунул руки ему под колени, напряг пресс и в таком виде, до невозможности промокшие, они направились домой.
Небо, теряя аргументы, из последних сил пыталось излить лишний литр воды им на головы, но строй солдат редел, марш по дорогам затихал, и они могли расслышать чужие разговоры спешащих укрыться людей.
— Прости, — услышал он над ухом его осипший голос.
— Тебе не за что извиняться.
Знакомые улицы обступали их, из желобов стекала вода, а с крыш доносился размеренный капающий звук.
— Я потерял контроль, а тебе пришлось смотреть на это.
— Зато в этот раз обошлось без поцелуев.
Юнги тихо засмеялся, пряча лицо в сгибе локтя.
— Думаю, у тебя были на то причины.
Юнги ничего не ответил. Холодная поверхность его щеки иногда затрагивала его ухо. Он чувствовал, как опускается в такт дыханию его грудная клетка, чувствовал его руки, обвивающие шею и тепло, согревающее его самого.
Дома их встретили встревоженные Чжихён и Хосок.
— Вы где были?! — взвизгнула Чжихён, не в силах сдержать возмущение, прикрывая им своё беспокойство. — Нельзя было позвонить?
— Мы думали вас уже перенаправляют через границу в контейнере, — кидая им полотенца, сказал Хосок.
— Я всего лишь потерял телефон, а его случайно встретил, — оправдывался Юнги, протирая волосы полотенцем.
— Я вам навигатор в руку зашью, чтобы отслеживать! — ставя на газ чайник, сказала Чжихён. — Идите в ванную и живо за стол.
После ванны, отдав первенство Юнги, завернутые в пледы, сидя рядом на диване Хосока, они пили чай и обсуждали достигнутое за день. Хосок сидел на ковре, потягивая спрайт из банки, Чжихён забралась на диван с ногами, положив руку на подлокотник. И хотя время близилось к глубокой ночи, они не скоро заставили себя разбрестись по спальным местам.
Он держал в руках остывающую чашку и совершенно не хотел спать. Умиротворение, спокойствие и усталость витали в комнате. Он глубже вздохнул, когда Чжихён и Хосок начали вести спор и укутался в плед. Внутренняя гармония стен не нарушена. Юнги раззадоривал их своими замечаниями, и невозможно было допустить мысль, что он несколько часов назад позволил себе ослабить верёвки. Он изредка посматривал на его профиль, желая убедиться, что с ним действительно всё в порядке.
И пусть ночью Юнги уснул, едва голова коснулась подушки, он не позволил себе закрыть глаза. Исследуя в сумраке свою ладонь, он чувствовал, как что-то внутри него сдвинулось и повлекло за собой изменения, не настолько заметные, но он знал, что они есть. Он перевёл взгляд на Юнги и долго смотрел на бледный участок шеи, прокручивая в голове его танец.
ʺВидел ли его кто-нибудь когда-нибудь таким?ʺ — подумал он.
Сила одиночества, довлеющая над человеком, определяется смелостью, с которой он готов ослабить якорный канат, зная, что никто не займет его место; отчаянием, с которым он не боиться обнажить себя в борьбе против последнего и единственного врага, в надежде, что получит принадлежащее по праву; широтой крика, который покроет тенью облака.
Он придвинулся к Юнги ближе, уткнувшись носом в плечо и закрыл глаза. Будто так можно было разделить с ним если не одиночество, то якорный канат.
