9
16 января 2021 г., 18:49
Сознание — тяжкое бремя человека, который ищет того, кто мог бы разделить его с ним. И не всегда речь идёт о своем ближнем. Поняв своего собрата, сообразив, что он такой же заложник, как и он сам, что все они сосланы кем-то на моря и суши, призваны жить в бесконечном одиночестве, человек нуждается в том, кто не разделял бы с ним унижение тела, ограниченность разума и удерживаемого костями духа. Он ищет того, кто был бы выше всего этого и кто посеял бы в нём надежду отыскать золотой ключ к сокровищнице ответов.
И первым делом он бы спросил — "зачем?"
Не будь у него сознания, вопроса, он бы жил в степях, прятался в пещерах и охотился в лесах. Он бы не знал, что такое красота, уподобляясь медведю, не замечающего переливы солнца, оставаясь равнодушным к радуге и молнии, принимая любой шелест листвы как данность. Он бы не придирался к белке, волку или сойке, чтобы найти собеседника более одухотворенного, чем его группа соседей, плескающиеся в реке и переламывающие хребет рыбам. Всё было бы намного проще и удобнее. Но вместо легкости, необремененной жизни, потому что он вряд ли понял, что обременен, ему по неизвестной причине суждено страдать, чередуя гнев с толчками радости.
А может у того, кто повинен в расставленных силках, прописанных ролях и в создании пульсации жизни, нет ни тела, ни разума, ни души. Вдруг окажется, что существование всего просто-напросто чья-то невероятная, поразительная ошибка, которая однажды ликвидирует себя сама?
Где-то за туманностями, из всплеска первой мысли разлилась бесконечность, разыскивающая берег. И так ли он далек от неё?
Время, проглатывая лишние секунды, пошло быстрее. Смотря на чистое ночное небо, он избегал смотреть в том направлении, где набирался сил молодой месяц. Веревка, привязывающая лодку к кнехту, распустилась сама и соскользнула в воду. Ему лишь нужно было очень внимательно смотреть вперед. И всё же чувство нереальности, испуга, тщетности, шуршащего между песчинками в часах, порой застигало его врасплох, и он лихорадочно принимался вращать глазами в поисках веревки, каменистой каймы, выступающей из лесистых холмов — всего того, что могло вернуть крупицу утраченного, мгновение, которое он мог упустить. Когда ничего подходящего не находилось, он увещевал дрожь своего внутреннего зверька, успокаивал его и двигался дальше.
Звон посуды и перешептывание, доносившееся из-за двери, разбудили его раньше робко заглядывающего в окно солнечного луча. Он несколько раз сильно зажмурился, приводя себя в рабочее состояние, и по привычке посмотрел на соседнюю сторону футона. Юнги устало потирал глаза, словно пока он спал, утро успело впитать накопленную им за ночь энергию.
— Доброе утро, — сказал он, выпутываясь из одеяла.
— Угу, — хрипло промычал Юнги, желавший остаться в объятиях с подушкой дополнительные пять минут. Он завладел его территорией, ещё хранящей его тепло, перекинув на неё свои ноги и подушку.
С того вечера на мосту всё вошло в прежнее русло, будто и не было никакого дождя, никакого танца, ничего. Как-то раз — они остались в гостиной одни, молчание затягивало узел его терпения — он осмелился спросить Юнги, сказав без обиняков: ʺрасскажешь?ʺ, на что тот, прекрасно поняв, о чем идет речь, ответил предсказуемое: ʺнетʺ.
На этом все могло и закончиться, к вящей радости Юнги, охранявшему свои личные границы, но он был не готов так просто отступить, поэтому переменно, контролируя нажим вопросов, подступал к нему с разных точек, так и эдак, словно постоянным мельтешением перед глазами хотел вызвать интерес к своей персоне у уличного кота, не обращавшего на это почти что никакого внимания.
Открыв дверь, он увидел как всегда ранних Хосока и Чжихён.
— Неужели это так сверхважно? Нельзя было потерпеть, когда все позавтракают? — Чжихён громким ворчливым шепотом высказывала претензии Хосоку, выкладывая тосты на тарелку.
— Доброе утро.
— Доброе, Чимин~а, — сменив тон, она одарила его доброжелательной улыбкой.
— Утро, — сказал Хосок, не отвлекаясь от своего дела, занявшего половину их обеденного стола.
Он подошёл ближе. Хосок направил свет настольной лампы на разложенные инструменты, частички деталей и осторожно, как часовщик над редкой вещью, работал паяльником над умолкшим голосом.
— Что ты делаешь?
— Чиню радио. Вот, посмотри, — и он, не скрывая гордости своей находкой и приложенными усилиями, указал локтем на выпотрошенный бакелитовый корпус радио, которое страдальчески лежало перевернутым на своё лицо, демонстрируя внутреннее убранство. Оно поглотило четверть стола, и тарелки с завтраком жалко располагались у его границ.
— Ух ты, — он заинтересовано поддался вперёд. Горячий дымок, исходивший от процесса спайки, обдал его подбородок.
— Осторожно, или на одного красавчика станет меньше, — предупредил его Хосок.
Поместившись кое-как за столом, держа чашки навесу, они смотрели на Хосока, который держал тост в одной руке, переменно от него откусывая, а паяльник — в другой.
— Что это? — спросил Юнги, уставившись не до конца проснувшимся взглядом на находку, занявшую его место. Он потеснил его, заботливо потирающего горячую чашку с кофе.
— Он копошился с самого утра на чердаке. Я уже подумала, что к нам кто-то забрался. Кстати, куда вы дели биту?
— Это у Хосока спроси, — ответил Юнги. — Зачем ты приволок сюда это воплощение архаизма?
— Я искал плоскогубцы.
— И для чего они понадобились тебе в пять утра? — воздела очи горе Чжихён.
— Надо, — с детской настойчивостью ответил тот.
— Тебя там никто не разозлил случайно? — осторожно выдвинул предположение Юнги.
— Бог мой, какого ты обо мне мнения! — без тени иронии воскликнул Хосок и осуждающе посмотрел на него.
— Поверь, я его ещё и смягчаю.
— Так, а где всё-таки бита? — не унималась Чжихён.
— Забудь о ней, Чжи, — сказал Хосок, отхлебывая из кружки и кидая на неё самый невинный взгляд.
— Это в каком смысле? — подбоченилась она.
— В прямом. Она давно отошла к праотцам, послужив великой цели.
— Что же ты такого с ней сделал? — с небрежной ухмылкой спросил Юнги.
— Уже не важно. С тебя новая бита. Понял?
— Зачем тебе бита? У тебя же есть дробовик.
— Хоби, просто купи биту, — остановил начинающийся спор Юнги.
Повисло молчание, в котором они устремили взгляды на забытое радио.
— Такое впечатление, что из него сейчас заговорит голос международных новостей и объявит о начале Великой депрессии, — подперев подбородок, задумчиво произнесла Чжихён.
— Я буду удивлен, если оно вообще заговорит, — скептически вставил Юнги. — Я бы спросил, как оно тут оказалось, но после истории с дробовиком не удивлюсь, если на чердаке мы найдем последнего корейского императора.
— Если честно, мне самой страшно разгребать те завалы. Я так и не добралась до стены.
— Если мы объединим усилия, то можем найти клад.
Чжихён вздохнула, как человек, уставший слышать одну и ту же глупость.
— Нет там клада. Нет. Выйди из своих фантазий.
— А вот тебе не помешало бы хоть раз туда зайти, — отпарировал Хосок.
Тарелки постепенно пустели и переносились в мойку, словесная стычка уходила на убыль. Он доел свою порцию и убирал за собой и остальными, пока они приводили последний неразрешенный вопрос к общему согласию.
Юнги встал, собираясь уходить, и напоследок провернул тлеющей стороной сигарету в пепельнице.
— Всё, дом, я ухожу.
Он аккуратно положил оставшиеся тарелки в мойку, обогнул стол и подошел к нему. С легким волнением он заключил Юнги в объятия, неловко похлопывая по спине. Воцарилась тишина.
— Что ты делаешь? — недоуменный голос над ухом.
— Обнимаю. Объятия с утра заряжают позитивным настроем, — все-таки иногда полезно было включать телевизор. Вряд ли это помогло бы избавиться от всех корней проблемы, но сбрызнуть анальгетиком макушку листьев он был в состоянии.
Хосок, издав протяжный звук умиления, растянул гласные:
— Как это мило, — и, загоревшись идеей, предложил: — Чжи, давай обнимемся?
— Даже. Не. Думай, — категорично отчеканила она, выставив ладонь перед грудью.
Юнги тем временем неловко похлопал его по спине в ответ.
— Спасибо, Чимин. Это очень заботливо с твоей стороны.
Он отпустил его. Чувствуя, как румянец заполняет его щеки, он кивнул ему и вернулся к посуде, пряча смущение. Дотрагиваться вот так просто до кого бы то ни было без сковывающего мышцы опасения, что тебя могут оттолкнуть, было волнительно и приятно. Хосок вскочил со стула и взял Юнги в захват.
— Я за то, чтобы устраивать это каждый день!
— Хоби, ты задушишь меня, — тяжело сказал Юнги, схватив его за предплечье.
Тот, не желая ничего слушать, вытянул губы трубочкой и, игнорируя протесты Юнги, попытался припечатать их к его щеке, издавая частые мычащие звуки.
— Хоби, блять, отстань! — упираясь ладонями ему в грудь, прокричал Юнги, зажмуриваясь и кривя губы в наигранном отвращении.
— Не сопротивляйся. Я делаю тебе позитивный настрой, — низким голосом и с шаловливой улыбочкой сказал Хосок.
В такой позе они дошли танцующей походкой до вешалки. Надев пальто, всё ещё посмеиваясь над другом, Хосок приставил указательный и средний пальцы к виску, отсалютовал им и пошёл за Юнги.
Он любил утро за его цельность и неопределенность, полнящееся возможностями. А ещё за то, что оно чистое, временно укрытое от предстоящих проблем и неожиданностей.
С вечера он просил Чжихён дать ему возможность поработать над коктейлями, научить его чему-нибудь, что будет носить акт творчества. Он давно наблюдал за её ловкими пальцами, как она сливает несколько ингредиентов, меняет цвет, создает вкус, так жаждущий другими. Она не скрывала скептицизма на его счет, и крыть тут было нечем. Порой он был смехотворно неуклюж, но на помощь пришел Хосок, который лишь выдвинул гордое "пацан растёт" и уговорил Чжихён дать ему пару уроков, чтобы он при случае мог её заменить.
День был расписан. Он даже гордился тем, что и у него есть план, который нужно выполнить до захода солнца, но и он иногда уставал от четко прописанных задач, которые непременно нужно было начать в такое-то время и обязательно закончить до назначенной секунды. Было во всём этом что-то искусственное, притупляющее жизнь, дающее ощущение нереальности. Ты как будто становился заведенным солдатиком, расшагивающим по каминной полке и чудом останавливающим шаг над пропастью.
Все кипящая деятельность. В потугах мысли, в натянутых жилах, в чирканьях карандаша, в грубом щелканье клавиш, словно откуда-то доносится непрекращающееся хлопанье крыльев тысячи жуков, — укрепило свои позиции мнимое содержание жизни. Занятия — культивированные, пополняемые из года в год чем-то новым — имели за цель сократить время на раздумья, убрать лишние мысли, чтобы ничего не заслоняло разум человека в навязанной ему гонке на выживание. Игра, где победителем становится тот, кто знает точно, чего он хочет, кто смог разглядеть правила и понял, что приза, собственно, никакого не предвидится.
Он много раз наблюдал бесконечное выполнение заданных функций человеком перед смертью, и бесполезность этих функций, тупая нелепость одного и того же, обесценивала приход смерти и наделяла абсурдом прожитую жизнь. Поэтому он старался как можно чаще забывать о списке, наслаждаться спонтанностью и телесно соприкасаться с миром. И хотя он не был человеком — всего лишь оболочкой — сопряженные действия с остальными роднили его с ними, и это его и пугало и одновременно вовлекало в толпу, даря ему слой заурядности, чтобы скрыть настоящий костюм.
Он исчез за дверью.
Несмотря на то, что лавина людей, заполняющая перекрестки, манила его своими нерассказанными историями, тайнами, которые те были готовы хранить до конца, жажда паломничества не отпускала его. Он хотел побывать в каждом уголке Земли, поприветствовать каждого лично и утолить своё любопытство сполна. Невозможно было сложить воедино разрозненные кусочки полученной скупой информации, исходя из одного места, смотря на горстку людей, которую, возможно, он видел изо дня в день, с одним менталитетом, при этом зная, что на другом конце света люди смотрят по-иному на проблему, чье возникновение здесь лишает способности адекватно её воспринимать. Но, как он понял, таков был замысел Безымянного. Он посмотрел на рваный клочок облака, словно за ним прятался его друг. Он сидел в парке. Прохладный ветерок трепал шелковистые волосы на макушке. Проходящие мимо люди порой кидали на него любопытный взгляд, но он уже привык к тому, что его внешность привлекает внимание, что кто-то задержит взор дольше положенного, чтобы получше рассмотреть и особо против этого не возражал, продолжая витать в своих мыслях. Он чувствовал слабый холодок между лопаток, возникающий внезапно как щекотка и так же пропадающий, оставляя после себя невысказанный вопрос. С каждым новым днем он всё чаще ловил себя на этом ощущении, сосредотачивался на нем и узнал, где у невидимого касания начинаются границы. Эхо невидимых крыльев. Оставленная привилегия, подсказка, где искать Смерть. Только непонятно для чего. Ведь он сам, в каком-то смысле, и имеет к ней отношение. Её верный коллега и соратник. Это знание путало его мысли, отбрасывало назад и всё перечеркивало. Он искал в этом некий знак. Ведь ничто не может быть сделано просто так, без какого-либо умысла. Даже безрассудными действиями безумца что-то или кто-то да руководит.
Он закрыл глаза. Солнце клонилось к земле, размазывая по небу свой песочный след. В недрах памяти пульсировали мириады образов, пропущенных через себя жизней. Стоит отгородиться от звуков, от мыслей, отдаться черноте, как шепот, напоминающий трепыхание крыльев чаек в отдалении, приближался, развертывался, чтобы растворить тьму перед ним. Сделать его Колодцем. Он старался держаться побережья, подальше от воды, чьи волны чужих воспоминаний в ярости от того, что они не могут завладеть его ногами, обнять и унести в своё нутро, безысходно накатывали одна за другой. Он помнил каждого, и это было невыносимо. Даже в обертке уютной гавани они преследовали его. Не так часто, но методично, не смея пропустить ежедневный ритуал. Он видел проходящую мимо девушку и вспоминал другую, смотрел на улыбающуюся семью и думал о том, как сложилась судьба тех людей, на которых в последний раз смотрел очередной незнакомец. Он размышлял о миллионах лопнувших нитях и представлял, насколько грубыми получились следующие, если, конечно, тем, кто был за ними, предоставили ещё один шанс. Но можно ли с уверенностью утверждать, что им так уж повезло вновь познать величину любви, ненависти и ужаса, не всегда, однако, смешанных в равных соотношениях?
Он думал о забытых, о давно утерянных, находясь в окружении живых. А затем картинка на проекторе схлопывалась, как неудачный белый карлик, и он озирался по сторонам, словно сам оказался в чьем-то сне.
Ему следовало вернуться. Сумерки неспешно подкрадывались по другую сторону.
Его листы для ежедневного отчёта сияли белизной. Он впадал в какое-то сонное оцепенение, когда знамя обязательной работы, сбора данных и анализ, поднималось по флагштоку, требуя от него полной сосредоточенности и самоотдачи. Он игнорировал светящуюся красным кнопку и предпочитал отдавать своё время, чьи порции из раза в раз увеличивались, жадной всепоглощающей Жизни, натиску её лезвия и мягкому шуршанию в листьях. Он хотел создать свою память.
—ʺ…и в последующей своей жизни, полной борьбы, страданий, превратностей и невзгод, он никогда не забывал егоʺ, — Юнги перевёл дух и закрыл книгу.
Он лежал рядом, ещё пребывающий во власти выстроенной им фантазии, рисующей тот далекий выдуманный мир, переживая вместе с мальчиком его первый порыв к борьбе за себя, первый отпор. Он чувствовал вместе с ним, как громок мир в своей глухоте, как таращится он во все глаза в своей слепоте и как расточителен он в своей скаредности там, где требуется мера.
— Неужели обязательно быть такими? — он смотрел на обложку в руках Юнги. Вопрос относился ко всем и был, по сути, риторическим, но Юнги ответил:
— Каждый цепляется за свою жизнь, насколько ему позволяет собственный эгоизм.
— Для того чтобы проявить каплю милосердия не требуется много усилий.
Юнги хмыкнул.
— Милосердие могли позволить себе те, кто не был обременен заботами. Подобное встречается всегда и везде. Сейчас, конечно, у многих и возможностей больше, чтобы помочь страждущим, но все-таки.
— Тот, кто сам на грани и отдает кусок от верёвки, считается глупцом?
— Нет, — морщинка между бровями, — глупцы те, кто так думает. Он сильный. Ведь слабому будет не по силам держаться за нитку, болтаясь над пропастью.
— А как бы ты поступил? — он посмотрел на его профиль.
Юнги немного помолчал, затем сказал:
— А ты как думаешь?
— Думаю, что первым делом ты накормил бы кошку.
Негромкий смех коснулся потолка.
— Надо же, и возразить нечем, — он поставил книгу на полку и выключил над собой лампу. — Ладно, на сегодня всё. Отбой.
— Юнги? — прервал он тишину, когда тот повернулся к нему спиной, завернувшись в одеяло.
— Что?
— Почему ты не возьмешь в дом кошку, если так их любишь?
— Потому что любой питомец требует ответственности, — ответил он из-за плеча. — И Чжи меня убьет.
— Почему?
— Животное в доме несет бардак, а она его не любит.
— Я смогу её уговорить, — предложил он, не сильно поверив в смысл сказанного.
Юнги повернулся к нему. Он различил в темноте блеск его глаз. Выдержав паузу, ему сказали:
— Одно время мы брали кошек из приюта, тех, кого никто бы не захотел взять: больных и старых. Несколько умерло здесь, других мы старались пристраивать в приюты с хорошей ветеринарной клиникой, но затем Чжихён велела прекратить.
— Из-за трат?
— Нет. Из-за того, что потеря отнимает много душевных сил. Она быстро привязывается к животным, так что любая живность в доме не вариант.
— Вот как.
— Да, старушка Чжи очень восприимчива.
— А так и не скажешь, — сказал он, вспоминая, как она стояла с дробовиком в руках.
— Теперь спи, — Юнги отвернулся к стене, пряча под одеялом плечи.
— Может, тогда черепашку? — не унимался он
— А их боится Хосок, — глухо ответил Юнги.
— Правда, что ли?
— Тебе хочется зверушку?
— Не знаю, — он посмотрел на потолок, разрисованный тенями, и сцепил руки за шеей. — Просто предложил.
— Давай отложим до завтра.
— Да, извини, — спохватился он, забыв, что день Юнги расписан работой в отличие от его собственного.
Он повернулся на бок, подальше от него, вспоминая представителей животного мира, пока ветер за окном качал кроны деревьев. Его мысли переносились с одного на другое, переменно возвращаясь к тому мальчику. Между непрестанно двигающимися блоками образов он приходил обратно к Юнги и надеялся, что утром не проснется за пределами своей территории, и не обнаружит себя спящего на его плече. Засыпая, он взял за привычку — ещё со случая на мосту, — несмотря на слой одеяла, утыкаться в его плечо носом, но обычно за ночь он успевал вернуться, соблюдая пределы личного пространства, но не всегда, из-за чего на него смотрели с удивлением напополам с усмешкой.
Утро началось со спора, какое животное лучше приживется в доме и зачем оно вообще нужно. Он стал яблоком раздора, сидящим между ними и уплетающим свой рис с самым неповинным ни в чём выражением лица. Каждый наставлял палочки на своего оппонента, показывая этим жестом, что мнение другого в корне неверно.
— Рыбка — самое безобидное существо, — вставил Хосок.
— Ты хоть представляешь, что за этим ʺбезобидным существомʺ тоже нужен уход? — отразила его предложение Чжихён.
— Тогда морскую свинку. Они милые, — не унимался он.
— Она будет напоминать мне нашего поставщика спиртного, — сказала она.
Повисла секундная тишина, после чего они разразились смехом, вспоминая выпуклую спинку носа, маленькие глазки и свисающие щеки, придающие их владельцу не сходящую с лица растерянность и непонимание. Оригинал, с которого списали черты одомашненного грызуна.
— Нам так необходима живность в доме? — спросила Чжихён, вытирая кончиком мизинца слезинку с уголка глаза.
— Это спрашивай его, — Юнги направил на него палочки. Все взгляды тут же обратились к нему.
— Да я так… просто, — чуть с запинкой ответил он, идя на попятную.
— Если это предложил ты, то у тебя точно на руках появится какой-нибудь меховой клубок, — с ноткой обиды и зависти сказал Хосок.
— Кто-то ревнует, — с усмешкой заметил Юнги, перемешивая рис в пиале.
— Это очевидный факт.
Он зарделся, не зная, куда глаза деть. Подобное внимание выбивало его из колеи. Ему было приятно, что Чжихён выделяла его, хотя и не знал почему, но с другой стороны ему не хотелось вставать на пути у Хосока, который негласно, но все это знали, искал этого особенного к себе отношения.
— Просто Чимин~а сам по себе милый, — сощурив глаза от довольной улыбки, пропела она Хосоку, наблюдая, как тот недовольно хмурится. — Так бы и затискала.
Хосок посмотрел на неё с нечитабельным лицом — смесь сдерживаемой детской вспышки и чего-то ещё.
— Пока вы не начали, — прервал их зрительный контакт Юнги, — к нам сегодня кое-кто нагрянет.
По лицу Чжихён пробежала тень, брови свелись к переносице, аккуратный рот приоткрылся, чтобы что-то сказать, но Юнги опередил её:
— Ничего такого, Чжи. Просто давний друг.
Она расслабила плечи.
— Кто?
— Он просил не говорить.
— У нас не так много друзей, чтобы помочь ему остаться инкогнито, — сказала она.
Он с любопытством смотрел на них, делая маленькие глотки чая. Хосок фыркнул.
— Ставлю тысячу, что этому давнему другу ты выставишь джин на стол. И шахматы.
Чжихён поставила чашку, причмокнула губами и обратилась к Юнги:
— Я так понимаю, что бар придется закрыть пораньше.
— Люблю тебя за то, что ты сохраняешь мне время.
Ему не объяснили, что за человек придёт к ним вечером. Первый раз на его памяти к ним кто-то приходил по дружбе, поэтому ему было очень интересно посмотреть на него. Увидеть виновника, из-за которого Чжи намеревалась закрыть бар. Хосок пообещал быть как штык ровно в девять вечера, умолчав причину своей задержки, но заверив Чжихён, что не притащит на себе последствия своей внеурочной работы.
— Ты с Чимином отвечаете за провиант, — распорядилась она, направив указательный палец на Юнги. — Меня сегодня ожидает загруженный день.
— И куда это тебе так нужно? — незамедлительно поинтересовался Хосок.
— На регулярную явку в лоно семьи.
— Тогда тебе не помешает пропустить бокальчик перед выходом, — сказал Юнги.
— Почему? — спросил он, увидев, как гримаса неудовольствия и безнадежности накрыла лицо Чжихён.
— Семью не выбирают, вот почему, — увильнула она от ответа.
На этом завтрак закончился. Хосок и Юнги ушли. Он, покончив со всеми хлопотами на кухне, освободив от них Чжихён, смотрел, сидя на стуле, как она ходит из своей комнаты в ванную, мельтеша у него перед глазами. Он сделал себе ещё несколько тостов — хрустящая теплая корочка хлеба ему нравилась больше, чем яичные роллы, которые Чжи каждое утро любовно скручивала для всей компании, но об этом он не высказывался вслух, — и смотрел на её сборы. Одновременно вытряхивая из своей сумочки кладезь всевозможного она, зажав телефон между ухом и плечом, вызывала себе такси.
— Чжи, — позвал он её.
— Что? — кончик помады изменял пигмент губ.
— Зачем ты едешь туда, если тебе это не нравится? — не удовлетворившись ответом, снова спросил он.
— Видишь ли, — она отставила от себя зеркало и посмотрела на него, — когда дело касается кровных уз, всё становится сложнее. Я езжу туда, потому что я часть семьи, какой бы злокозненной она ни была, и потому, что, если не помогать друг другу, что из нас выйдет в таком случае?
— Но ведь им всё равно на твою жизнь.
Он помнил, как однажды ему рассказали про тяжбу в суде, которую устроили опекуны, узнав, что именно школьница Чжихён была вписана в старое завещание её дяди. Её родственники, ответвления по линиям отца и матери, считали, что имеют право — раз она у них на содержании — извлечь законную выгоду для своего худого кошелька. И будь у неё родители, возможно, подобной досадной главы в её жизни не обнаружилось бы. Но почему-то она, живя своей жизнью отдельно от них, не может перерезать нить. То ли из-за вины, то ли из-за долга, то ли из-за воспоминаний, которыми они связаны с теми, с кем она никогда не сможет встретиться вновь.
— Есть такое. Но это не значит, что я гоняюсь за их любовью или признанием. Мне важно, чтобы их старость была более-менее сносной, ведь никто не заслуживает быть брошенным и одиноким, — внезапно она прыснула в кулак. — Не смотри на меня так!
— Как?
— Словно ты увидел Мадонну.
Он смущенно взъерошил волосы на затылке и коротко улыбнулся.
— Я такая же злюка, как и все остальные. Сегодня снова уйдешь в поход? — перевела она на него стрелки, докрашивая губы.
— Не знаю. Может быть.
— Ты составляешь карту или ищешь клад?
— Нет, просто дышу воздухом, — не понял он шутки. Если отмести все лишнее, избыточное, что перегружает его голову, то можно прийти к выводу, что само по себе дышать, в общем-то, очень даже приятное занятие.
— Ясно, — зеркальце захлопнулось, колпачок помады щелкнул. — Как твои успехи с окружающим миром? Есть сдвиг?
— Я уже в этом не уверен.
Чжихён ушла, а он остался наедине со стенами. Он не знал, чем ему заняться. Голова требовала передышки и давила на него усталостью, стоило ему задуматься о поиске новых дров для своего костра пытливости. Он принялся заново рассматривать развешанные фотографии, все забывая спросить о них, но загадка, таящаяся в запечатленном моменте, держала свой магический элемент тайны, позволяя его фантазии буйствовать и строить десятки разнообразных сюжетов. Он подолгу останавливался у каждого снимка, силясь сопоставить увиденное с возможностью отыскать уголок в чужом воспоминании, через которое он бы вспомнил тот или иной момент. Что если он был там, шёл мимо, или был самим фотографом или (недалеко от истины) касался нити кого-то из тех, кто был главным героем, а теперь они смотрят на него. Он шумно выдохнул, отталкивая от себя плот мыслей, и пошёл за зонтом. Прогулка ему не повредит.
На этот раз он выбрал курс длиннее, огибая метро и мост. Под землю он решил не спускаться, боясь заблудиться (адрес своих друзей он до сих пор не знал), что касается моста, то вода, глубокая, иссиня-черная, привлекала его рябью скачущих солнечных зайчиков по ней, но та, спрятанная в ночи, ворочающаяся под мостом, перетягивала свой образ на эту. Он чувствовал безотчетный страх. Сильнее того, который он испытывал, смотря на потолок. Ему хотелось исследовать выступающие вдалеке горы, словно они чей-то мираж. Ему хотелось ненадолго отъединиться от непрестанного марша людей и вникнуть в сонные просторы земли, вспоротую скалами, в старое дыхание леса. Но на сегодня он выбрал привычную схему обзора людей и только один изъян внёс в его план коррективы.
Он замер посреди узкой дороги. Вокруг столпились дома, ни единой души. Ветер — мягкий, прохладный, забирался ему в волосы. Он озирался по сторонам, ощущая между лопаток ледяную стужу. Капля пота стекла по виску. Кожа покрылась мурашками, а пальцы мелко дрожали. Всё продолжало быть неизменным. Мирным и тихим. Но где-то в ловушке из бетона и окон кто-то принимал незваную гостью, закрывающую от него свет. Он с силой зажмурил глаза, сжал руки и медленно набрал в лёгкие воздух. Неясно сколько он так простоял, ожидая, когда в его жилы вернется тепло, но, в конце концов, он заставил себя пошевелиться, сделать неверный шаг и перейти улицу. Его взгляд блуждал по безучастным окнам и искал одно, словно в стекле он увидит лик уходящего или его сопровождающую. Это не дало бы ответы, но ему важно было получить хоть что-то, иначе, зачем ему нужна эта способность?
Вернувшись домой, он первым делом подставил ладони под холодную воду и умыл лицо. Пристально смотря на себя в зеркало, держа полотенце у лица, он обращался не к своему отражению, а к Безымянному, будто зная, что тот стоит по ту сторону.
ʺЧто ты задумал, а? Что ты задумал?ʺ — спрашивал мысленно его он. Но никто ему так и не ответил.
Вечер неумолимо приближался, сгущая тени в углах. Его охватило легкое волнение перед приходом незнакомца. Возможно, это была ревность, приглушенная и запертая в глубине сознания, в которой ему не хотелось признаваться — он не имел права претендовать на кого бы то ни было и заявлять о своих правах. Возможно, это был страх, боязнь, что о нём забудут и он почувствует себя ненужным. Тем более его поведение было глупым, так как никаких предпосылок для такой пищи размышлениям не наблюдалось. Затем он думал о том, что может не понравиться их другу, стать лишним в их звене, но, конечно же, никому о своих мыслях он не рассказывал.
Он послушно ждал Юнги, листая книгу с закладкой между страницами в их комнате. Укрытый с головой одеялом, в позе лотоса, он разложил перед собой ещё несколько книг с полок в надежде, что понимание само выпорхнет из их недр и поселится в его голове. Пропечатанные символы до сих пор являлись для него недоступным языком, но, несмотря на это, он переворачивал бумажные уголки так, словно знал смысл каждого слова. В таком сосредоточенном виде и нашёл его Юнги.
— Чем занимаешься? — он прислонился к косяку двери, держа в согнутой руке банку спрайта. На чёрной толстовке ядовитым зеленым кричали буквы.
Он вздрогнул от неожиданности, захлопнул книгу и повернулся к нему.
— Ничем.
— А по виду и не скажешь, — Юнги продолжал на него смотреть, словно знал о каждом его шаге в своё отсутствие. Щеки мазнул румянец.
— Ты давно пришёл?
— Пару минут назад, — Юнги подошел к нему, присел на корточки рядом и взял одну из книг, кидая взгляд на остальные, раскиданные перед ним полукругом. Он посмотрел на него: — Ты что, решил таким способом вызвать демона чтения?
— Нет, — ответил он, отводя взгляд, — просто тянет к книгам.
Юнги усмехнулся.
— Хосок прав, тебя надо научить хотя бы базовой грамматике, — он хлопнул его по спине, — а пока одевайся, поможешь дотащить продукты.
По пути туда и обратно он в основном молчал, и Юнги не спешил разбавить тишину между ними. Прервал он длительную паузу, когда они проходили мимо отдела для школьников. Он подкатил тачку ближе к Юнги и посмотрел на стопку тонких ярких книжек в его руках.
— Что это?
— То, что должно помочь тебе наладить связь с миром, — ответили ему.
Он не стал его отговаривать от столь бесполезной покупки — выучить всё невозможно. К тому же ему был нужен иной язык, к пониманию которого он шёл через опыт, где читать ему приходилось души.
Подойдя к бару, они увидели, что кто-то вернулся раньше их — окна, насколько позволяли плотные шторы, пропускали через просвет тусклый свет. Внутри их ждала Чжихён и сидящий за столом к ним спиной гость. Он поставил пакеты у одного из столиков и пошёл за Юнги, сливаясь с его тенью.
— Где вы так долго пропадали? — сказала она с улыбкой на губах, вызванной шуткой незнакомца.
— Я искал мандарины, — ответил Юнги, подходя к ним ближе и выставляя руку вперед для пожатия: — Давно не виделись, хён.
— И это всё? — возмущенно воскликнул парень в телесном свитере с высокой горловиной. — Я надеялся на крепкие объятия, а не на твою вялую ладошку, — на последних словах парень отбил кистью своей руки протянутую руку Юнги.
— Я не хочу, чтобы ты меня сломал, — со смехом произнёс Юнги.
Но его все-таки взяли в кольцо из объятий и прижали к себе. Юнги захлопал ладонью по его лопаткам, умоляя прекратить эту пытку для его легких.
Он смотрел на профиль парня, и смутная догадка проступала всё четче. Он сделал несколько шагов к ним, втиснувшись в поле его зрения. Его заметили. Несколько секунд на него смотрели, часто моргая, после чего он услышал удивленный голос:
— Найденыш? — гладкое лицо, приподнятые брови, осветленная челка лезет в глаза, спрятанные за очками в чёрной оправе.
— Кто? — непонимающе переспросила Чжихён.
— Намджун, это Чимин, — встрял Юнги, — он у нас в каком-то смысле эксклюзивный. А вы знакомы, что ли?
— Привет, — он в свою очередь, не менее удивленный, смущенно поклонился.
— Что-то вроде того. В больнице познакомились, — не переставая смотреть на него, сказал Намджун. — Рад, что у тебя всё хорошо. Голова так и не заработала?
— Нет. Извини, что так и не вернул одежду, — он взъерошил волосы на затылке, чувствуя прилив стыда.
— Забей, — махнул он рукой.
— А, теперь ясно, почему он так нелепо выглядел, — сказал Юнги, обращая внимание на их разницу в росте.
Когда история их знакомства была передана опоздавшему Хосоку, тот разразился безудержным хохотом. Они так и продолжали сидеть за центральным столиком у сцены, разложив на нём еду и алкоголь. Облако дыма витало над ними, развеиваясь под потолком. Из настенных рупоров лилась музыка прошлого века.
— Ты... Ты... — обращался Хосок к нему между интервалами клекочущего заразительного смеха в горле и поглощением очередной порцией воздуха, похлопывая стол рукой, как спину собаке.
Остальные поддались волне и больше задыхались от смеха не из-за самой ситуации, а из-за реакции покрасневшего Хосока, глаза которого наполнялись влагой.
— Хоби, помни о сосудиках. Ты сейчас разорвешься, — предостерег его улыбающийся, с дрожащей сигаретой между пальцев, Юнги. Он занял место рядом с ним, и порой идущие с его стороны струи дыма касались его лица.
— Он... Голый... — вообразив одному ему ведомую сцену, он вновь достиг пика смеха, задрав голову и отдаваясь тому, что сжимало его пресс изнутри, грозясь опрокинуть под собой стул.
Он, в свою очередь, нисколько не обиженный, но смущенный вниманием, с улыбкой смотрел на сигарету в своей руке, слушая, как Намджун принимает в себя этот вирус, а сидящая по правую от него руку Чжихён сдержанно хихикает и посматривает в его сторону.
— Я не... должен быть удивлён, — взял себя в руки Хосок, шумно выдохнув, однако его рот то и дело искажался в попытках задушить рвущегося из недр груди веселящегося демона, — но ты превзошел все ожидания, Чимин~а.
Он прокашлялся, протер глаза, затушил истлевшую сигарету, к которой толком и не притронулся, и старался не поднимать на него глаза, чтобы снова не попасться в ловушку хохота.
— Давайте, рассказывайте, что у вас ещё нового, — сказал Намджун, отпивая джин из стакана и поочередно кидая на них взгляд.
Буря улеглась, они вернулись в изначальное состояние, чуть приправленное спиртным.
— Ну, недавно Чжи устроила здесь перестрелку и провозгласила себя новым боссом этого района, а утром я откопал послевоенное радио на чердаке, — отрапортовал Хосок, подливая себе виски.
— Ого, — глаза Намджуна округлились, он откинулся на спинку стула и, не скрывая любопытства, посмотрел на Чжихён, принужденно покашливающую, чьи пальцы вращали по кругу стакан. — И как?
— Пока не заработало.
— Я про ваши криминальные делишки.
— Он как обычно все преувеличивает. Небольшая разборка, делов-то, — сказала Чжихён.
— Не в первый и не последний раз, — Юнги прикурил от зажигалки Хосока и выпустил кольцо дыма.
— Ясно. Живётся вам по-прежнему весело, — Намджун пригладил ладонями волосы.
— Ты надолго к нам, райская птичка? — спросил Юнги.
— Как знать. Хочу забрать отсюда Соён и переехать в Америку, но она уперлась и ни в какую не хочет бросать свою квартиру.
— А чего ты сам сюда не переедешь? — спросила Чжихён.
— Не могу. Америка мне ближе. Люди мне здесь чужие.
— Эй-эй, полегче, бро. Ты-то свои камешки побереги для другого огородика, окей? — наставил на него указательный палец Хосок.
Намджун негромко рассмеялся. Он встряхнул пепел и произнёс:
— А, по-вашему, ради кого я сюда возвращаюсь?
— Вот-вот. Если бы не мы, то и Соён ты бы вряд ли встретил, — назидательно сказала Чжихён.
— Мне кажется, мимо такого деятеля разрушений она бы не сумела пройти мимо, — поддразнил Юнги.
— Ага, волна бедствий, так или иначе, задела бы её, — со смехом заметил Хосок, ширя свою улыбку, чем сильнее Намджун начинал недовольно хмуриться.
Они вспоминали прошлое, говорили о настоящем и пытались предсказать своё будущее. Он сидел между ними, лишенный и того и другого, и наслаждался атмосферой реальности этой минуты, выпуская спокойно и блаженно из себя дым. Он успел привыкнуть к горечи сигарет Юнги и прохладному послевкусию ментола на языке. Его голова слегка кружилась от смеха, от вдыхаемого никотина, от общего смеха, в который он вносил свою лепту, не всегда, впрочем, понимая смысл шутки. Проблемы остались далеко за дверью, чей непрерывный стук заглушала музыка, а силуэт скрывали тяжелые завесы на окнах.
Вечер перетекал в ночь, приближаясь к полуночи. Хосок, переполненный энтузиазмом, притащил сверху какой-то массивный деревянный ящик, внутри которого при каждом его движении что-то грохотало и билось о стенки. Он и Юнги подтащили вплотную ещё один стол, переместив туда все закуски и бутылки, а Чжихён выставила почти дюжину запасов разного алкоголя, вверив Намджуну миссию наполнить им то, что было спрятано в ящичке, сохраняя пропорции. Тридцать две отполированные изнутри и снаружи небольшие рюмки ждали своего часа.
Это была давняя игра между Хосоком и Намджуном, именуемая ʺПьяными шахматамиʺ. До встречи с Хосоком противником Намджуна был Юнги. Учась в старшей школе, имея в открытом доступе заставленный бар отца Намджуна, они запирались в большой просторной комнате последнего, и вели бои затуманенных разумов. Игроком Юнги был не столь сильным, и он без обид согласился отдать своё место Хосоку.
— Я кандидат в мастера, — с важным видом произнес Намджун, расставляя ʺфигурыʺ на доске. Аккуратный круг идеально вписывался в квадрат.
— Ой, блять, ты каждый раз напоминаешь об этом, — с легким раздражением бросил ему Хосок и с некой торжественностью выпустил изо рта расплывчатые круги дыма, будто тем самым подчеркивая, что ему плевать на любое звание.
Они сидели друг напротив друга. Он сел рядом с Чжихён, а Юнги расположился на другом конце стола, играя роль судьи и держа в руках листок с карандашом.
— Господа, я думаю, что правила объяснять не стоит?
Он медленно поднял руку, обращая на себя внимание. Все посмотрели на него.
— Пришелец должен пройти посвящение. Как вы на это смотрите? — обратился к ним Хосок, смотря на него с прищуром.
— Будет несправедливо кидать его на амбразуру, — заметила Чжихён.
— А ты играл хоть раз в шахматы? — спросил его Намджун.
Он отрицательно покачал головой.
— Я только фигуры знаю, — он посмотрел на доску, затем на Юнги, — только их здесь нет.
— Здесь только передвигаешь рюмки, да и всё, — упростил всё Хосок.
— Ему нужно объяснить базовые правила, — возразил его противник.
— Ладно, — хлопнул ладонью по столу Юнги, призывая к тишине. — После того, как сыграете партию, делайте, что хотите. Чимин, — обратился он к нему, — запоминай фигуры.
Они принялись ему детально расписывать, какая рюмка к какой фигуре относится. Хосок играл слегка затемненными — ʺчёрнымиʺ, — а Намджун прозрачными. В пешках был соджу, для коня выбрали зелёный абсент, слону отдали золотистый джин, ладье достался тёмно-коричневый ром, а ферзь стал обладателем красноватого виски. Королю же предназначалась крепчайшего градуса водка вместе с небольшой вишенкой, чья веточка выходила за границы ободка, чтобы не перепутать его с пешками. Выброшенную за борт доски ʺфигуруʺ необходимо было выпить. Независимо от того, как сильно игрок уходил за пределы своей кондиции, игра длилась до двадцати минут. Если обнаруживалась ничья, то оба должны были опрокинуть в себя короля.
Он, сжав подбородок двумя пальцами, внимательно смотрел за разыгрываемыми партиями, за тем, как стекло легко ездит по поверхности доски или как выбивается стук при быстрых ходах. Движения Хосока и Намджуна на третьей партии заметно замедлились. У каждого было по одной победе и сейчас всё шло к ничьей. Роль Юнги заключалась в том, чтобы вести счёт побед и поражений, а также следить за тем, чтобы рюмки были заполненными.
Когда пришла его очередь занять место Намджуна, ему туманно и не столь связно, как хотелось бы, — что было неудивительно после количества выпитого, — объяснили правила. Он потёр руки, смотря на выстроенный флот рюмок перед ним. Хосок полусонно-полулюбовно проходился указательным пальцем по кромке своих уже ʺбелыхʺ фигур.
— Может, не стоит так сразу давать ему столько алкоголя? — встревожено спросила Чжихён у всех.
— Ему пора стать мужчиной, — направив на неё раскрытую ладонь, промолвил Хосок, словно что-то не то просил, не то доказывал. — Мы же не посылаем его в лес охотиться на вепря.
Он сказал, что готов и выставил вперёд свою пешку, руководствуясь интуицией, выступающей теплом между лопаток. Он не разделял опасений Чжихён, смутно представляя, какие чудотворные процессы может сотворить алкоголь с его телом, поэтому смело вел свои фигуры в бой навстречу уверенным манёврам Хосока. Ему впервые пришлось одним глотком выпить соджу, и, пока вкус осваивался на его языке, он заменил его другим. Затем ещё одним и ещё. Доска мутнела перед глазами, а цветовая гамма раздваивалась. По окончании пятнадцати минут он услышал восторженно-удивленный возглас своего оппонента:
— Везучий сукин сын! Как тебе удалось?
Все склонились над доской, переменно переводя с неё на него озадаченный взгляд. Намджун пару раз поправил на лице очки, прищурился, всматриваясь в картину перед собой.
— Давайте сойдемся на том, что новичкам везёт, — сказал Хосок.
Его конечности наполнялись приятной, но неконтролируемой тяжестью, язык деревенел, пальцы не слушались. Он старался держать голову прямо, но казалось, словно его куда-то заносит в сторону. То и дело из рюмок расплескивалось спиртное, затапливая шахматную доску. Он сыграл ещё несколько партий с Хосоком, Намджуном и с их общим дуэтом, выходя победителем из каждой. Чжихён нервно отпивала из зеленоватой бутылки соджу, отворачиваясь и округляя глаза, его противники с поникшими обескураженными лицами пытались прочесть то, что происходило у них на глазах, и только Юнги сохранял невозмутимый вид, будто ничего необычного не происходит, и он наперед знает обо всех его нераскрытых талантах.
— Ага, — многозначительно вставил он, стряхивая с сигареты пепел. — Ты ко всему прочему ещё и шахматист.
— У меня есть замчательная идея, — выталкивая лениво спотыкающиеся слова, Хосок наставил на него палец. Намджун, опираясь на плечо своего соратника, стоял позади. — Мы его, значт, в казино закинем, чтобы он там сейф обчистил подчистую, и спустим всё на Гоа.
— Поддерживаю, — выговорил, пошатываясь, Намджун.
— Отличная мысль. Самое время перейти на покер, а не то вы, ребята, рискуете уронить свои светлые головы лицом на стол, — заявила Чжи.
Он, пытаясь держать равновесие, пересел на своё место, отдавая стул Джуну, обходящего стол деревянной походкой заведенного солдатика.
— Меня хваит ещё на парчку партий, — заплетающимся языком объявил Хосок.
— Хоби, ты уже лыка не вяжешь. Какое, блять, ʺпарочку партийʺ? — Юнги забрал из его рук ʺконяʺ, которого тот решил вернуть на поле битвы, на что получил сердитый рык.
— Пусть играют. Им всё равно придётся спать на сцене, — со смешком произнесла Чжихён, отлично зная, что никто из этих двоих не сможет привычной походкой нормального человека подняться по лестнице.
— Верни моего осла! — прокричал Хосок, потянувшись за рюмкой.
Юнги коварно улыбаясь, поднял руку с фигурой вверх.
— Ну-ка скажи: ʺлангольеры пролонгировали лонгридʺ.
— Су… — окончание повисло на губах. Хосок, качнувшись вперед и назад, поправил воображаемые лацканы пиджака, надел степенное выражение лица, кое-как маскирующее его состояние, и проговорил: — Лагнар… Лаганлер… прогланировал...
Юнги ликующе рассмеялся.
— Ты имитировал спаривающуюся чайку или впал в младенчество?
— Ой, иди нахуй, — махнул он на него рукой и поставил на пустующую клетку ополовиненную бутылку абсента.
Его вызвали для реванша, и он снова выиграл. Хосок запустил пальцы в волосы, сжал их и кинул буравящий стеклянный взгляд на доску. Чжихён выступила миротворцем, принеся колоду карт и заставляя Намджуна помочь с уборкой стола, что было роковой ошибкой: трезвый Намджун был бедой, а пьяный — катастрофой.
Теперь в новую игру были вовлечены все, кроме него. Он, опьяненный смешанным градусом, глядел на мелькающие белые карточки перед глазами, слушал их разговоры и смех и наблюдал, как шелестят пластмассовые фишки в чьих-то руках. Ему было хорошо. Ему было замечательно. Он едва ли воспринимал льющуюся музыку, думая, что она рождается в его голове. Первым, кто обратил на него такого расслабленного, пребывающего в полудремотном состоянии, был Юнги. Он указал на него рукой с сигаретой и остальные притихли.
— Всё, мелкому пора ложиться баиньки. Вечерние сказки закончились, — ровным голосом сказал Намджун, тщательно выговаривая каждое слово. Можно было подумать, что алкоголь никак не смог повлиять на него, но стоило ему сделать попытку подняться или с горем пополам пройтись до ватерклозета, предназначенного для посетителей, как становилось ясно, что кондиция отчаянно посылает его трезвости пригласительные открытки.
— Чжи, безопасность моих карт на тебе, — сказал, одновременно поднимаясь из-за стола, Юнги. Сигарету он оставил на краю пепельницы. Он и Чжихён держали планку стандарта и с лёгкостью выстраивали перед собой пирамиду фишек, не жалея тех двоих.
Юнги осторожно поднял его на ноги, перекинув его руку через своё плечо, и медленно повёл к лестнице. Несколько раз они спотыкались, и угроза кубарем скатиться вниз острой вспышкой проходила перед глазами до того, как они успевали благополучно выровняться. Юнги довёл его до их комнаты, усадил на футон и принялся расшнуровывать ему кеды. Всё это время он неотрывно следил за Юнги в полутьме. Свет из гостиной вторгался на пол комнаты желтоватым прямоугольником, затеняя лицо Юнги. Его пальцы проворно управились с узлами, сняли с него обувь и поставили у шкафа. Он продолжал сидеть, с трудом держа равновесие. Юнги опустился на колено перед ним и положил правую руку на его левое плечо.
— Чимин, пора спать, — негромко произнес он.
В этом время в его голове сознание настойчивыми укачивающими толчками требовало немедленной капитуляции, сила земного притяжения усиливалась и гнула его к подушкам, но он как мог продлевал отсрочку. Приятная лёгкость внутри чередовалось с внешней телесной тяжестью. Он чувствовал, как нечто воздушное, бесплотное раздувается в груди, словно на миг он стал источником этого воздуха. Неясное, бесформенное сплеталось внутри него, не давая проявить себя в слова. Он не понимал, что это могло бы быть, но заполненность, поселившаяся где-то в солнечном сплетении показалась ему до невозможности важной, тем, что нельзя было игнорировать и попытаться уменьшить. Ему отчаянно захотелось передать это ощущение, облечь имеющимся способом, потому что выдержать в одиночку этот внезапный импульс представало запредельной вещью. Он сомкнул пальцы на запястье Юнги.
— Тепло, — тихо проговорил он, смотря на него расфокусированным взглядом, надеясь, что он сможет его понять.
— Неудивительно после стольких-то партий, — ответил Юнги.
Он покачал головой, ткнул себя свободной рукой в грудь и повторил:
— Тепло.
Юнги в тишине смотрел на него. Видя, что его не поняли, он повернул его руку, приложил раскрытую ладонь к своей щеке и, прикрыв глаза, сказал:
— Тепло.
Ладонь отдавала запахом сигарет и пролитым на неё виски. Он услышал голос Юнги, уловив в нём понимающую нотку и мягкость, намёк на улыбку:
— Да, тепло, — большой палец провёл дорожку вдоль его щеки.
Так и не раскрыв глаза, он откинулся на футон, словно ныряя в парное молоко.
В ту ночь ему впервые приснился сон.
