Если бы у бабочки было одно крыло

      Отчаянная погоня за Вечностью. Отчаянная потребность застыть в ней. Зачем? Для чего? И кто сильнее в этой чехарде: тот, кто строит, выворачивает, вырезает отрешенность в мраморе или тот, кто принимает ход времени как данность и позволяет ему унести себя, как проворный ручеек реки уносит лепесток? В обоих случаях спрятана надежда, что краткосрочное пребывание имеет вес, что любая роль достойна своих рамп. Люди думают, что в вылепленной глиняной чашке кроется Вечность и при этом забывают, что всё материальное превратится в пыль. Что глиняная чашка через сотни лет преобразится просто в потерянный артефакт, чье безымянное служение сохранится в разбитых черепках. Лишенная смысла, она лишь будет напоминать чей-то размытый сон.       Но вечность вопреки всему для них особенна. К ней простирают руки, жизни, души. Несмотря на то, что она утомительна и скучна, что она длится удручающе долго, но человеческое эго яростно жаждет выклеймить своё имя в душах других, в бесконечном эхе голосов, пропечатанных на камнях. Ведь даже полет мотылька должен быть наделен смыслом, и о том, что их вдох всего-навсего последствие череды совпадений, в результате которых им не посчастливилось разделять бремя таких, как они, не может быть и речи. Но как бы долго не продолжалась Жизнь, её заслуги и пороки, возвышенность и низменность, всё то, что дало ей право называться таковой, однажды неизбежно застынет в последнем камне, вырвется в последнем выдохе в бесконечность.       К мысли о Вечности их подбивает страх. Скрючившийся в углах души, он мерным писком напоминает о неотвратимом конце.       Их труды: от прокопанных пещер до вытесанных из скал городов, от мысли, грубо врезанной в дерево до воздушного мазка кисти по холсту, имеют одну природу — нарушить закон о времени, о своей смертности, о бессмыслии самой Жизни.       Никто не хочет быть забытым.       Открыв глаза, первое, что он увидел — изучающий взгляд Юнги, который, по-видимому, давно проснулся. Его лицо было близко. Он лежал рядом на подушке. Его тёмно-карие глаза внимательно смотрели на него. Проливающийся свет из окна подчеркивал его бледность. Так как Юнги продолжал разглядывать его как ни в чем не бывало, он от неловкости ситуации первым подал голос:       — Доброе утро.       — Утро, — не отрываясь от своего занятия, буркнул Юнги.       Ему в голову закралась мысль, что он каким-то непостижимым образом, пока спал, успел сделать что-то не так. Он прервал зрительный контакт и поспешил выбраться из постели, неуклюже выпутываясь из одеяла. Для проверки, что ему это не кажется, он посмотрел на него через плечо, и увидел всё тоже выражение лица: в чем-то недовольное, с искрой любопытства, без тени доброжелательности.       — Почему ты на меня так смотришь?       Ничего не ответив, Юнги отвел взгляд.       За дверью послышался звук посуды, свист старого чайника, которым Чжихён пользовалась, изменяя электрическому, и голос Хосока. Он поднялся и направился в ванную. Стоя перед зеркалом с зубной щеткой во рту, он недоуменно глядел на своё отражение в поисках того, что искал в нём Юнги, и тут же вспомнил вечер на крыше. Рука потянулась к лицу, пальцы коснулись губ, и он неожиданно для себя залился краской. Подобная близость свидетельствует о нечто большем между людьми, нечто таком, что имеет крепкую связь. Он достаточно просмотрел фильмов, прослушал лекций, чтобы понять отличия в схеме телесных взаимодействий, но никогда не мог предположить, что это когда-нибудь будет относиться и к нему. Да и что, собственно, можно вынести из одного поцелуя: Юнги был под влиянием алкоголя, вероятно, ему было грустно, а он удачно подвернулся под руку. Нелогическое поведение, когда сознание в порыве забить брешь ищет то, чем можно её заполнить, является одной из составляющих частей человека. Такое объяснение ему подошло, а что до собственных ощущений, то он решил не задумываться над этим. Поспешно приободренный тем, что утро вымыло из его головы неудобные мысли, он вышел из ванны.       — Доброе утро, Чимин, — Чжихён поприветствовала его взмахом руки с нанесенным лаком. Она сидела на своём месте, удерживая пальцами ног круглое зеркало, ведя при этом кисточкой туши по ресницам, игнорируя скептический взгляд Хосока, который определённо ждал, когда упадёт зеркало или размажется тушь.       — Тебе обязательно заниматься этим здесь? — не выдержал Хосок.       — Тебе обязательно нужно говорить? — в тон сказала Чжихён.       Хосок возвел очи горе, мол, женщины, что с них взять?       — Вы сегодня поздние пташки, — обронила им замечание Чжихён, когда вся компания собралась за столом.       — У меня появилось свободное время. Решил выспаться, — Юнги сосредоточено пил кофе без сахара, не обратив на него внимания, когда он наконец-то сел за стол после поисков чистой ложки. К палочкам он пока ещё не привык.       — С чего бы? — спросил Хосок.       — Меня уволили с подработки, так что мой график теперь такой же, что и месяц назад.       — А как же… — умышленно не закончила предложение Чжихен и выразительно посмотрела на Юнги.       — С этим я разберусь. У меня на примете есть парочка вариантов, — он взял кофейник и налил ещё одну порцию. Во избежание вопросов, он поспешил сменить тему: — Кстати, что за повод?       — Ты о чём? — с недоумением спросила она.       Юнги кивнул на высыхающий лак постельного тона. Он и Хосок тут же перевели взгляд по заданному направлению.       — А, ничего особенного.       — А что должно быть особенного? — озадаченно спросил Хосок Юнги.       — Ты ведь используешь этот лак только для особых случаев. Сегодня встреча одноклассников, что ли?       — Вроде того.       — ʺВроде тогоʺ? Как это понимать? Ты куда-то собралась? С кем? Ты к кому-то идешь? Почему ты ничего сказала? — с жаром начал допрос Хосок.       — Не твоё дело, — раздраженно отрезала Чжихён. — Я имею право на личную жизнь. Даже если я собралась навестить старую черепаху нашего соседа — я могу не сообщать о каждом своём шаге?       Повисла пауза. Он тихо жевал тост, чей хруст стал вдруг слишком громким для их комнаты. Чжихён принялась накладывать сахар в свою чашку, порцией за порцией, а все остальные лишь смотрели на се действие в молчании, где борьба за здоровое питание тонула в очередной горке белого террора.       — Можно было сразу ответить, — первым нарушил тишину Хосок. Ему ничего не ответили, и тогда он сделал ещё один выпад: — Тебе не идёт этот лак.       — Как мило, что тебя заботят такие вещи, — съязвила Чжихён. — Окажи мне честь позволить присоединиться к тебе в поход по отделам косметики.       — С радостью, — он вытянул ладонь перед собой и стал водить по ней пальцем с преувеличенно серьёзным выражением лица, будто на ней пропечатан особо важный документ. — У меня тут окошко есть между выгрузом нелегалки и записью на эпиляцию ног.       — Ты серьёзно? — она насмешливо скептично посмотрела на него.       — Не веришь? Можешь сама убедиться до чего у меня там гладкая и нежная кожа, — с этими словами он поставил пятку на край её стула и собрался уже задрать пижамную штанину, когда она резко сбросила её.       — Прекрати сейчас же!       — Ты первая начала!       — Неужели такая гладкая? — неожиданно раздался голос Юнги.       — Хоть ты не начинай, а? — устало сказала Чжихён.       — А то, — с дьявольской усмешкой произнёс Хосок, и, приставив ребром ладонь ко рту, громко прошептал, обращаясь к Юнги, — у старушки Чжи на лице не такая, как у меня на ногах. Хотя есть одно место, от которого даже младенцы от зависти плачут, — Хосок многозначительно повел бровями.       Чжихён смиренно возвела очи горе.       — Может вас оставить наедине, чтобы вы спокойно могли обменяться бьюти-советами и покрасить друг дружку ногти?       — Ты забыла? Мы занимаемся этим каждое последнее воскресенье месяца, — Хосок сделал наигранно оскорбительное лицо и жеманно завёл за ухо воображаемую прядь.       Юнги беззвучно засмеялся. Это не было преувеличением, потому что Хосок по просьбе самого Юнги, предвкушающее потирая руки в одноразовых перчатках, брал машинку для волос или тюбик с краской, и принимался за салонные процедуры над ним, успокаивая и подбадривая, что из-под его рук даже иголки ежа выйдут настолько шедевральными, что станут моделью для самого дома Диор. Несколько раз и он был жертвой, отдавая свои отросшие почти до плеч волосы маленьким проворным ножничкам Хосока.       — Я надеялась, что тот случай был единственным в своём роде. Теперь ясно, чем вы тут заняты, пока меня нет.       — Присоединяйся. Это лучше, чем визиты в лоно нелюбимой семьи, — предложил Юнги, ставя чашку на стол. — И новым членам клуба выпадает возможность выбрать вслепую любую бутылку алкоголя.       — А ещё мы можем побрить тебе ножки, — Хосок, блаженно улыбаясь, подвигал вверх-вниз рукой, словно в ней был станок.       — Сделайте доброе дело — заткнитесь, — она авторитетно прорезала воздух ладонью и опустила её на стол.       Но они ещё долго обсуждали предстоящие воскресные планы, намеренно вписывая неприемлемые для свода правил этого дома затеи, обещая Чжихён, что она обязательно будет в восторге, на что они получили угрозу делить в бездомном будущем мусорный бак с бродячими котами Юнги.       Хосок, как и раньше, взял его с собой, хотя он не мог быть для него полезным. Видимо, тот заметил, что эти поездки для него важны. Вдыхая горечь его сигарет, он думал, почему за окнами машины стоят нерушимые небоскребы, почему небо, бледное как разбавленное молоко, наполнено редкими росчерками самолётов и птицами, почему неровный строй идущих людей столь един и устойчив в своем направлении, почему каждый, обуреваемый скукой, знает, что следующая секунда непременно наступит, что их сердце точно ударит в ноту и за очередным поворотом они достигнут своей цели? Чем он удостоился чести оказаться в мирной точке переплетений нитей, где рядом ничего не грозится разорваться и прошить осколками фундамент и грудь человека? Вместо этого вокруг клубится иная вариация зла. Насилие кричит в каждом камне, в черных, выпархивающих из труб машин облаках, в грозных равнодушных постройках, в вежливых улыбках и кричащих вывесках о продукте, призванный улучшить ментальное и физическое здоровье по акции только до четверга. Это насилие иного рода: скрытое, сдерживаемое, тщательно маскирующее свои лазейки, грязь и запах. Это неистребимый паразит, коснувшийся щупальцем его друзей, Юнги, нависает исполинским пауком над городом, над страной, простирая свои конечности на другие континенты. Почему Безымянный выбрал именно эти декорации? Когда его глаза начнут по-настоящему видеть?       — О чём задумался? — отвлек его Хосок.       Он царапнул стекло дверцы в месте, где был скотч. Непонятно, что Хосоку понадобилось клеить внутри салона, но этот липкий след помогал ему сосредоточиться на другом. Поразмыслив, стоит ли снова доставать Хосока, вовлекать его в пустой разговор, он бросил ему избитую фразу, уйдя от ответа:       — Жизнь — очень сложная вещь.       — А, ты опять о своём, — без выражения произнёс Хосок, лавируя между машинами.       Улыбка скользнула по губам. Быстро же они остыли к его чудаковатости.       — Как бы ты её описал? — он повернулся к нему.       — А что тут описывать? Не нужно её усложнять.       — Так просто, что даже не усваиваемо, — усмехнулся он.       — Видишь ли, Чимин~а, Жизнь — это вечеринка. Да, вечеринка, — утвердительно кивнул Хосок, когда он непроизвольно поднял бровь. — Тебе дали пригласительный билет, которого ты не просил. Ты приходишь и понимаешь, что от твоего присутствия ничего, собственно, не поменялось и если ты решишь уйти — всё останется на своих местах. Тебе не по вкусу музыка и пойло в стаканчиках, но всегда можно запереться в ванной с книгой. Некоторым нравится музыка, но у них нет возможности танцевать и они напиваются в хлам или ползут в спасительную ванную. Есть те, кто через силу вливают в себя ту дрянь в надежде подстроиться таким образом под ритм. Ты, наверное, скажешь, что везунчики те, кто тащится и от выпивки и от тусовки в целом, но это не совсем так. Даже королям вечеринки, которым удаётся сменить заезженные пластинки, и те в пролете. Все забывают, что дом один и что рассвет неизбежно наступит. Они ведут заумные разговоры на лестницах, устраивают драки и не думают об альтернативе, где все могут наслаждаться предложенным, поэтому ты сам определяешь, как скоротать время.       — И как же?       — Не нравится выпивка? Найди погреб и достань бутылочку по вкусу. Не нравится музыка? Можно выйти на крыльцо и запаять окна и двери, чтобы не беспокоили или отжать наушники. Не нравится сама концепция вечеринки? Отбери микрофон, устрой выборы или грози пушкой. В любой случае — дверь всегда остаётся открытой.       — Может, ты и прав, — не скрывая при этом сомнения, ответил он.       — Конечно, прав.       — Только каждый ищет хозяина дома и не может найти свой.       — Если бы он хотел, то давно бы объявился. Кто знает, вдруг ему захотелось остаться инкогнито или он просто решил вздремнуть наверху?       — Или он ушёл к соседу.       — А это уже интересная мысль.       Они остановились в оживленном квартале подальше от центра напротив высокого здания, на котором висела вывеска с потухшими неонами. Аляповатые буквы сливались на фоне песочной кирпичной стены. Хосок велел сидеть ему в машине, а сам, взяв только зажигалку и сигареты, вошел в здание.       Он не знал, сколько времени прошло. Наклонившись и уткнувшись подбородком в сложенные руки на приборной доске, он провожал пешеходов взглядом. Они сливались друг с другом. Казалось, что это вовсе не люди, а манекены со встроенным навигатором и заданным маршрутом, и лишь редкое наличие домашних питомцев на поводке разбавляло это шествование. Сам акт хождения в толпе изумительным образом соскабливал с каждого покров личности.       Хосок вернулся, покручивая запястьем.       — Так, нам ещё в одно место и можно домой, — бодро заявил он.       — Что с твоей рукой? — содранная кожа с костяшек бросалась в глаза.       — Решил почесать о стену.       — Сарказм?       — Смотри-ка, а ты делаешь успехи, — без тени смеха похвалил его он.       — Чем ты занимаешься?       — Тем, что мальчикам без памяти говорить запрещено, — Хосок, включив зажигание, сосредоточился на дороге, всматриваясь, как лучше объехать цепочку неподвижных машин.       — Ты преступник? — наугад выстрелил он. Будь это так, он бы не сильно удивился — предпосылок было достаточно, — но он знал, к чему ведет подобная жизнь, поэтому тревога сжала сердце.       — Преступник, — насмешливо фыркнул Хосок. — Я не убиваю и не ворую, друг мой. Лишь лёгкий обман. Преступник тот, кто вынуждает людей обманывать других.       — Но это вне закона?       — Не сказал бы. Скорее у самой его кромки.       Увидев его напряженное лицо, работу мыслей, он сказал:       — Спокойно, Чимин~а, бояться нечего. Но не вздумай вправлять мне мозги — эта вакансия уже занята.       Как бы ему не нравилось, он верил Хосоку. Несмотря на его шуточки, розыгрыши над ним, ложную информацию, которая позднее ставила его в неудобные ситуации — он верил ему, и впредь хотел так делать и дальше. Без доверия ему не найти то, что он ищет. Его молчание можно было принять за понимание и принятие ситуации, но он боялся и того, что регулярное ʺпониманиеʺ с его стороны кто-то истолкует как равнодушие. От него ничего не зависело, он был всего-навсего попутчиком на соседнем сидении и должен был расслабиться, но находясь рядом с Хосоком, привыкая к нему и запаху табака в салоне, он иногда уподоблялся Чжихён, предпринимая — далекие от её пылких и решительных усилий — попытки изменить угол его зрения. И он понимал, что она чувствует, когда всякий раз Хосок обрывал его на полуслове, выставляя перед ним прочный заслон. Этот общий признак у него с Юнги было не отнять.       Сегодняшний день был лишен дождя. Солнце угадывалось неясным белым пятном на бесцветном небе. Чжихён открыла бар пораньше, но посетителей от этого не прибавилось. Несколько дней подряд они нервно наблюдали, как поток клиентов угрожающе иссякает и только завсегдатаи прилежно захаживали к ним. Чжихён не могла понять, в чём дело, пока не разузнала, что недалеко от них открылось более модерновое заведение с популярными коктейлями, удобными диванчиками и опытными музыкантами. Она понимала, что её старенький бар с непритязательной выпивкой, старым декором и со свободной сценой, на которой попробовать себя мог любой желающий, не шло ни в какое сравнение. Выручка таяла, как лёд в стакане, пустые столики выделялись проплешиной среди заполненных, две расстроенные клавиши требовали немедленного визита настройщика и кто-то сломал умывальник в туалете для посетителей. Всё требовало трат и починки. Но когда Хосок предложил с поиском клиентуры, она категорично отказалась, боясь, что заведение её дяди станет притоном для сборищ людей, чья деятельность вызывает вопросы.       — Как на счет изменить что-нибудь в меню или ужесточить запись в программу? — как-то вечером предложил Юнги.       — Ты знаешь, что я ничего менять не стану, иначе пропадет сама атмосфера. Не хочу, чтобы дядя приходил ко мне призраком по ночам.       — Если ничего не изменится, то мы все будем сидеть на крышке пианино у тротуара, прикрывая голову газеткой. Сюда в основном ходят те, кто приходятся ровесниками нашим родителям, а молодежь — это прогресс.       — Хочешь, чтобы я сделала из бара ночной клуб? — возмутилась Чжихён. — В таком случае вместе с музыкальным динозавром я прихвачу и щепку с карниза, который, кстати, не мешало бы починить, иначе он убьет последнего в нашей жизни клиента.       Никто не знал к чему приведет следующий день, насколько просторно будет по вечерам и как долго бар будет держать конкуренцию с новыми открывающимися, набирающими популярность. Чжихён, приговаривая, что, мол, смотреть на стадо одних и тех же овец однажды надоедает, а её бар, как пережиток прошлого, неказистое животное, притягивает взор, успокаивала себя и шла работать, думая или не думая над продвижением. Каждый был занят своим делом с разным уровнем оптимизма на развертываемую ситуацию.       Чжихён, погруженная в дела, не заботилась о том, что будет на ужин, а надеялась не столько на Юнги — Хосока было без толку просить, — сколько на его обаяние, чья сила непременно воздействует на шефа Юнги и тот разрешит ему взять что угодно на ужин, но у него, само собой, был лимит. Много с кухни на четверых человек не утащишь. Поэтому, когда Юнги пришёл вечером с пустыми руками, Чжихён рассеянно вспомнила, что в холодильнике ничего, кроме решеток и молока не осталось, и послала его в магазин за пропитанием, велев взять за компанию и его, протирающего от нечего делать за пустой стойкой стаканы. Юнги кивнул ему, снова надел мотоциклетку и направился к выходу.       До супермаркета они шли в молчании. Он, отставая на шаг от Юнги, смотрел себе под ноги или по сторонам, пряча руки в карманах куртки. Порой он задевал взглядом его расслабленную походку, мах рукой, в которой тот держал зонтик, спину, волосы, которые трепал ветерок на макушке, и чувствовал странную скованность. Тишина между ними была тем тягостнее, чем дольше он пытался спроецировать нужные слова, сложить их в вопросы, потому что он был уверен, что он обязан что-то сказать, когда Юнги в свою очередь не предпринимал никаких попыток завязать с ним беседу. Кусая щеку изнутри, он продолжал идти за ним.       — Сегодня ты не хочешь узнать, как прошел мой день? — выпалил он, задетый его холодной невозмутимостью.       — И как же? — без интереса, не поворачивая головы, спросил Юнги.       — Для других покажется, что монотонно.       — А для тебя?       — Познавательно. Хосок учил меня пользоваться карточкой в метро.       — У него ведь машина есть. Что вам понадобилось в подземке? — он посмотрел на него, слегка приподняв брови.       — Мне стало любопытно, зачем лестницы уходят под землю и Хосок устроил мне небольшую экскурсию, — он сконфужено смотрел на асфальт, вспоминая, как тысячи людей спускаются вниз каждый день и никто не удивляется прорытым туннелям, будто над ними работали прожорливые гигантские черви, а в режиме ожидания ждут объявления своей остановки.       — Понравилось?       — Да       — Тебя легко удивить.       Он услышал в его голосе лёгкий отголосок пренебрежения.       — Конечно. Я ведь память потерял, — уязвлено напомнил ему он.       — Тебе стоит посетить более уникальные места, чем метрополитен.       — Например?       — Можно забраться на гору или поехать к морю, хотя сейчас не сезон. А за пределами страны так вообще чудеса, — интонация плохо сочеталась со смыслом, так что рисуемые ʺчудесаʺ воспринимались не более как бегущая снизу строка рекламы из буклета.       — Ты их видел?       — Ты про чудеса или горы?       — Чудеса.       — Вживую — нет, но в экране телевизора выглядит неплохо.       — Тебя трудно удивить.       Юнги издал тихий смешок, соразмерный больше грусти, нежели веселью.       — Всё зависит от подхода. Только давай не будем составлять методику, как лучше сразить меня впечатлениями, — решительно прижал он крышку сундука его вопросов. — Мне это не сказать, что сильно по душе.       — Почему?       — Потому что это выбивает почву из-под ног.       Ничего не придумав, что на это сказать, он смотрел на асфальт под ногами. Чем лучше приспосабливаться к изменениям, к случайным всплескам, тем прочнее защита. И снова слой брони, снова наращивание незримой устойчивой дермы, панциря, в котором застрянут осколки.       Они прошли в молчании несколько улиц, что было для него странно невыносимо. Если они пройдут так ещё минуту, думал он, то образ случившегося на крыше, который в этой тишине проступал всё четче, облачиться в слова и сделает их вылазку на улицу ещё больше неуютной. Ему казалось несправедливым, что это, по-видимому, волнует только его, и также сам факт зацикливания на таком пустяке приводил его в раздражение.       — Горы или море? — спасительное отступление.       — Море, — без промедления ответил Юнги.       Они почти подошли к освещенному, теряющему контур своего бетонного тела в ночи маркету.       — Как до него добраться?       — Не думаю, что будет хорошей идеей отпускать тебя одного на такое расстояние. Ты по незнанию можешь дойти до самого Пхеньяна.       — Куда?       — Туда, где на твои странности отреагируют совсем иначе, — Юнги, представив себя картину того, как он с туристическим рюкзаком за спиной пешком беззаботно переходит границу и вообразив то неподдельное недоумение в глазах тех, кто познакомиться с ним поближе, негромко засмеялся.       — Тогда, когда мы сможем отправиться к морю? — мираж пляжа и волн, вписывающего в масштаб картинки на стене, вызвал в нём душевный подъем, энтузиазм, присущий не столько жажде путешествий, сколько предвкушающей суматохе перед ними.       — Осенью там холодно, — Юнги бросил на него короткий взгляд. — Для тебя это так важно сейчас?       — Да.       Двери автоматически открылись перед ними, выпуская тепло наружу.       — Тогда посмотрим, — он взял тележку и покатил её вперед.       От него не укрылось эта вынужденная уступчивость.       — Не нужно делать что-то, если тебе не нравится.       — Иди лучше поищи приличный кусок говядины, — отрезал Юнги.       Разговор о поездке приглушился блужданиями между стеллажами, с которых он брал почти каждую вещь, изучал и складывал в тележку, заваленную и не без того грудой товаров, которые были им не нужны или которые они были не в состоянии оплатить, а Юнги терпеливо всё вынимал и возвращал назад. Он указывал пальцем на что-то, вопрошая "что это?", зная, что не всегда получит ответ, блуждал по залу и сокращал расстояние между собой и полками, чтобы детальнее рассмотреть и понять самому. Юнги как-то сказал просто прочесть ценник, но запоздало вспомнил, что с ним не совсем обычный человек, который с трудом научился писать своё имя. Всё, что он мог — заявлять Юнги, что в определённом слове содержится буква из его имени, и делал он это с таким счастливым выражением лица, словно ему удалось за ночь выучить корейский язык.       — Чего вы так долго? Я уже думал обтесать палку и пойти всадить в кого-то копье, — Хосок встретил их с явным неудовольствием. Поглаживая урчащий живот, он смотрел, как они разбирают пакеты, выставляя содержимое на стол.       — Вы могли бы заказать еду на дом, — рассматривая запечатанное мясо в руках, сказал Юнги. — Так дешевле вышло бы.       — Мы ещё не на той стадии, чтобы постоянно давиться лапшой, — произнесла Чжихён, включая газ на плите.       — Но уверенно сокращаем эту дистанцию, — сказал Хосок. Заметив предупреждающий взгляд Чжи, брошенный ею через плечо, он, ничуть не смутившись, продолжил: — Предлагаю сделать бар на колесах.       — Боюсь, Шарлотта не потянет радикальное обновление, — заметил Юнги.       Хосок попался на отвлекающий маневр друга, и, готовый до последнего защищать честь своей железной подруги, вступил в спор с Юнги, что отвлекло от главной проблемы и надвигающегося конфликта.       После ужина, возвращаясь в комнату из ванны, предварительно пожелав "доброй ночи" шипящим друг на друга Хосоку и Чжихён, он оказался во власти мысли о поездке. Спонтанная идея, которая так легко поглотила его воображение. Окружающий вид вряд ли мог что-то изменить или открыть новое, но другое дело — с кем ты смотришь на этот вид.       Юнги сидел на подоконнике. В ушах воткнуты наушники, меж пальцев замер карандаш. Он перенёс лампу с пола на полочку, чтобы свет равномерно растекался по тетрадному листу. Заметив его, Юнги вытащил наушник.       — Скажи, если тебе будет мешать свет.       — Всё в порядке.       Он укрылся одеялом и повернулся к стене. Юнги поскрипывал карандашом, иногда резко загрунтовывая неверные слова грифельным стержнем. Он слышал слабое журчание музыки, которую нельзя было разобрать, и как не старался заснуть, отвлечься — глаза открывались, а стена перед ним оставалась неподвижной. Может, Юнги догадался, что он не спит или вдохновение его покинуло, но он слез с подоконника, выключил лампу и лёг рядом, стараясь при этом производить как можно меньше шума. В сумраке комнаты он видел его затылок, бледный участок неприкрытой шеи, плечо. Открыты ли сейчас его глаза или его тело готовится перейти в режим сна, убаюкивающего разум и сердце? Он перевернулся на спину, натянув одеяло на грудь. Взгляд скользнул по полкам, остановившись на той, где стояли пластинки. За время, что он здесь находился, никто их не доставал, игла проигрывателя не стряхивала пыль с дорожек, — они покоились в немой темноте картонных чехлов, рядом с которыми оседала пластами пыль. Как для того, кто любит музыку, пытается приобщиться к основному её потоку, сплетая голос и ноты воедино, крадя у Жизни мотив, Юнги, на удивление, любил тишину.       — Снова не спится?       Он нисколько не удивился вопросу, будто ждал его слов.       — Нет.       Исходившее от Юнги тепло, запах геля для душа и сигарет с ментолом, успокаивало его. Он закрыл глаза, проникаясь ощущением защиты, уюта, мягким беззвучным шелестом теней на потолке, который терял свою силу, когда он был не один. Как странно, что он именно здесь. Странно наблюдать эти стены, смотреть через это старое окно на тонкую ресницу месяца, думать о том, что за музыка спрятана в гудроне плоской сферы и слышать, как бьётся чужое сердце рядом. Такое же сердце, как и у него. Какова вероятность, что всё это не преднамеренно? И с какой точки его действия только его? Будь у него выбор пойти в другую сторону, обогнув тот переулок, где бы он оказался сейчас? Значит ли, что мысль вернуться в тот дождливый день обратно была только его решением и ничьим больше? Он подумал о череде удачных совпадений и усомнился. В последние несколько дней он ловил себя на этих вопросах, но старался отгонять их прочь, считая, что ему лучше сосредоточиться на других, на своей цели.       — Как память?       — Пусто, — он повернул голову в его сторону. — Почему ты спрашиваешь?       — Вдруг ты что-то вспомнил.       — Думаешь, я бы утаил это от вас?       — Не знаю. Может, то, что ты вспомнишь, не понравится тебе, и ты выберешь начать новую жизнь, оставшись у нас.       — Хочешь, чтобы я ушел? — во рту стало сухо.       — Разве мы не обсуждали этот вопрос? Оставайся столько, сколько хочешь.       Он посмотрел на потолок. Царапая заусенец на указательном пальце правой руки, он нервно встречал забытый страх вновь остаться одному. Вопреки желанию узнать как можно больше людей, он ограничился этими тремя и теперь приходил в ужас от того, что ему придется проходить опыт знакомства заново, так как что-то ему подсказывало, что второй раз ему вряд ли так повезет.       — Ты придаешь памяти много значения, — уязвленный, он пошел против самого себя, того, кто больше остальных стремился найти все ответы в памяти.       — Неужели тебе не интересно узнать, кем ты был?       — Разве я — это не я?       — Человек без прошлого немного другой.       — Подделка?       — Нет. Скорее не полный. Как картинка без последнего пазла.       — Тебе хочется узнать, кто я? — спросил он, когда Юнги замолчал.       — Разве не вполне логично?       — До этого момента ты как-то не особо рвался понять меня.       Юнги повернулся к нему. В сером свете он угадывал блеск его глаз, направленных ему в лицо. Юнги сказал то, что неоднократно повторял каждый из них:       — Ты необычный.       — Ты пришёл к такому выводу, пока рассматривал меня утром?       — Можно и так сказать, — увильнул он от ответа. — Это твоя одержимость людьми, окружающим миром, навязчивое желание пролезть каждому в душу с фонариком — весьма чудаковато, не находишь? И памятью прикрываться не стоит, — остановил он его попытку оправдаться. Он продолжил: — Сначала я думал, что это действительно последствие травмы, но твои таланты выдавать невероятные факты, события и совершенно не разбирать, как звучит тот или иной язык, но одновременно прекрасно понимать его, — само собой приводит к неоднозначным выводам.       Он сглотнул слюну. Под мышками вспотело и ему вдруг ужасно захотелось выйти вон или накрыть голову одеялом, но он продолжал смотреть ему в глаза. Внизу живота органы скрутило в узел — вот-вот и он раскроется, хотя правда, как она есть, не сможет уместиться ни в одной голове.       — Думаешь, я — пришелец? — чужим голосом произнёс он, неловко попытавшись вывернуться из ситуации.       — Нет, не думаю. Губы как для пришельца у тебя мягкие, — без тени шутки сказал Юнги. — Просто не могу отделаться от ощущения, что ты — другой. Может, у тебя беды с башкой, кто знает.       Он облегченно выдохнул и прикрыл на секунду глаза.       — Я не сумасшедший. И если в твои методы опознать во мне такового входит целовать меня на крыше, то не стоит. Я добровольно отвечу на все вопросы.       Юнги перевернулся на спину, завел левую руку за голову.       — Тогда я это сделал на эмоциях. Твои чувства задеты?       — Не знаю, — честно ответил он. — Если тебе стало легче, то ничего не имею против.       — Не имеешь против того, что я поцеловал тебя или того, чтобы я и дальше продолжал так делать?       Он зарделся, обдумывая его слова.       — Перестань. Я не Хосок.       — Ладно, — смешок соскользнул с его губ.        Новая пауза вплела теплоту между ними своим беззвучием. Мысли разбрелись по углам. Он силился схватить хотя бы одну, подбросить её в тлеющее пламя, дабы тепло не угасло и молчание не повлекло за собой холод. Он чувствовал, как Юнги забредает в коридоры своего разума, ускользает от него. Что-то внутри него самого билось, подталкивало верный вопрос, но он не понимал, что из предоставленного ему выбрать: то, о чём он хотел поговорить, было за границей, пропуск за которую ему ещё не выдали, а шаблонные темы казались слишком скучны. Спасительная шлюпка оказалась проста.       — Как много пришельцев ты целовал, что можешь по губам отличить их от человека?       — Это же элементарно: у них практически нет губ. Правда, говорят, что марсиане ничего так.       — Ничего так? — переспросил он. По голосу Юнги он понял, что тот улыбается и в открытую издевается над ним.       — Ага. Только лично я их не встречал.       Закрытые вопросы открыли им простор для других: новых, легких. Они перескакивали с одной темы на другую, и Юнги не преминул подтрунить над его наивностью и незнанием всякий раз, но его это не задевало. Возможно, будь это их первый разговор, он бы пошёл на попятную и попытался уйти куда подальше, но не сейчас. Наоборот, он был рад, что Юнги всё больше принимает его в душевное пространство, даёт ему право на привилегированную ячейку, куда попасть может не каждый. Он знал, что Юнги время от времени наблюдает за ним, кидает исподтишка взгляд, словно проверяет: укусит он или нет. Когда эта проверка закончится — он не знал. Чжихён и Хосок давно завербовали его в своё сердце, но с Юнги было сложнее. Юнги сам был сложный. Выплавив из остатков нанесенных ударов щиты, он накапливал их, выстраивал безопасное укрытие, и прятался в прочности стен. Там он был один, и даже голос Хосока или Чжихён не проникал сквозь толщину его защиты.       — Ты слушаешь пластинки, которые на полке?       — Редко. А что? Хочешь послушать?       Он кивнул в полутьме. Может, ему удастся с помощью музыки выткать ту самую нить, которая не поддастся изменчивому ветру его настроения и не разорвется на полпути.       — У меня есть парочка на телефоне, но пластинка даёт совершенно другое звучание и, соответственно, другую атмосферу. — Юнги перевернулся на живот, потянулся рукой в темноту, обшаривая ладонью пол, пока, наконец, не нашёл то, что искал. Послышался стук наушников о защитное стекло. Распутывая перед собой черные переплетения, он одновременно пояснял: — Если пробраться сейчас в комнату Чжи за проигрывателем, единственное, что мы услышим напоследок — будет похоронный марш.       Он протянул ему наушники, листая большим пальцем по экрану телефона, чей яркий свет слепил ему глаза.       — Начнем с классики.       Один клик и музыка заструилась у него в ушах, проникая волнами в мозг и давая отклики в душе, пуская в ней круги как от брошенной по воде гальки. Мелодии сменялись без глухого перехода, затапливая слух то тревожной трелью, то плавным умиротворением, всегда находясь в подвижности своего ритма, не позволяя разуму засыпать и пробуждая его неожиданным вывертом такта, оглушительным аккордом. Он не знал имён тех, кому в голову пришла серебристость звука, скорее ему была интересна причина, почему пришедшие ноты встали в заданный ряд. Что на них так сильно повлияло, затронуло, что они решились перенести миг в звук, поместить печатный код между линеек? Эта музыка напоминала ему отдельно взятые истории: немые, бессловесные, с тенью когда-то прожитых эмоций.        Последнее, что он слушал перед тем, как окончательно ввергнуться в мир бессознательного, была история под названием ʺЖаворонокʺ. Словно разрозненные капли дождя, падающие в разных уголках света, просеяли по плотности звука и присвоили падению каждой чётко установленный лимит времени. Он думал о птице, думал, что эти волнительные переходы — внезапный каприз, затихающая связка нот, стремящаяся к тишине и снова впархивающая к форте, в котором таким образом был зашифрован крик жаворонка — отображают не только один день из жизни причудливого создания, но что этот день и есть вся его жизнь, только без начала и конца — лишь запутанный луч солнца в листьях, греющий перья да твердость ветки под лапками.       Будь в человеке лишь один зверь, рыскающий по кровавым следам, как бы он сумел найти и воссоздать голос души в десятках инструментах? Подчинить себе грохот, высвободить из него красоту, действовать там, где бессильны слова — это есть отличающая составляющая плоскости человека от зверя, шаг, длинной в существование, когда дух стремиться себя превозмочь, стремиться уйти от своей постыдной перманентно разрушающейся клетки, побороть её, найдя совершенное. Музыка — одна из подсказок, звучащая по ту сторону плаценты, тонкий луч, освещающий реальность, в которой находятся все.       Его уносило в водоворот, где любой звук покрывали густые тени. Он не почувствовал, как Юнги вынул из его ушей наушники, укрыл одеялом и лёг рядом. На него заявила свои права Ночь.       Так вышло, что последующие дни он больше времени проводил с Юнги. Хосок был занят своей работой, Чжихён билась за поддержание бара на плаву и если не исчезала куда-то, то сидела за кипами бумаг, маниакально шурша листами и выписывая цифры. У него обнаружилась горсть свободы, и он не знал, как ему правильнее ею распорядиться, поэтому, когда стрелки часов приближались к обеду, он брал контейнер с рисом, кусочками овощей и небольшой порцией какого-нибудь мяса, оставшегося с ужина, укладывал его в старый рюкзак Хосока и шёл к Юнги. В первый раз он удивил его своим приходом, и Юнги попытался заверить, что в длинных походах к нему нет нужды, так как он непосредственно работал рядом с источником всевозможных яств. Но проделывая маршруты, имея конечную цель, он мог с кем-то поговорить, обсудить то, что видел по пути и быть в какой-то мере полезным. К тому же, одного ночного общения с ним ему было недостаточно, он видел в Юнги того, кто, несмотря на шуточные подтрунивания, поймет его как никто другой, кто не станет насмехаться над тем, что он считал важным.       Вытаскивая из подсобки пару стульев и ставя их перед входом, Юнги отдавал половину обеда ему, сидящему рядом. Под конец выделенного времени на отдых, Юнги подкармливал бездомных кошек тем, что стащил с тарелок от переборчивых посетителей, а затем прислонялся к стене и выкуривал положенную установленному режиму сигарету.       Ему нравились их разговоры, если опустить тот факт, что Юнги большую часть времени оставался немногословным, будто копя энергию, чтобы наконец выговориться в бессонные ночи, выпадающие из ровного цикла. Он был рад пересказывать ему произошедшее с собой или с кем-то ещё и получать лаконичный весомый ответ или разъяснение. Этот малый промежуток времени помог ему сократить между ними дистанцию. Он не приблизился к нему так, как он бы того хотел, но ему удалось убавить силу ветров безразличия, которыми Юнги периодически непреднамеренно обдавал его персону.       — Я бы сказал пристегнуться, но, боюсь, ремни здесь как неотъемлемая часть декора, — проговорил Хосок с язвительной усмешкой Юнги, угрюмо смотрящего на него с заднего сидения.       Утро обещало выйти необычным: одно то, что Юнги проспал — говорило о многом. Сейчас они находились в машине Хосока, который торжественно закрыл дверь и покосился на Юнги в зеркало заднего вида с предвкушающей изогнутой линией рта человека, принимающего у себя того, кто поклялся и на метр не подходить к его гордости, а теперь нуждается в ней.       — Заводи свой Юрский период. Я опаздываю, — сложив руки на груди, ровным тоном сказал Юнги, которому нужно было явиться перед основной работой в одно, как он сам выразился, важное место.       — И эта твоя благодарность? Да если бы не моя девочка, ты бы с горящей задницей носился по встречной полосе, — пробурчал Хосок, одновременно поворачивая ключ и приводя Шарлотту в движение. Она отозвалась урчанием, будто понимала неприязнь, исходившую от Юнги. Сделав несколько спазматических рывков, она позволила Хосоку взять над собой управление.       Ведя разговоры, обрывающиеся посередине и начиная новые, они обсуждали то, о чём он не имел представления. Звучащие имена людей, события, приводящие их в захлебывающий смех или к взаимному молчанию, в котором сквозили их совпадающие друг с другом мысли, — всё это отделяло его от них, напоминало, что у них было прошлое, указывало ему на необратимость собственных действий. На миг он почувствовал себя чужим, словно их разговор он слышит из ореола Колодца, словно его вернули назад и доля секунды, за которую его тело прошибло по́том, показалась ему чудовищной, ужасающей, последней. В подобные моменты он с леденящей паникой вспоминал о грядущем завершении, о том, что он вряд ли ещё раз увидит эти лица и услышит смех. Это пропечатывалось на его лице, и окружающие вынуждены были заметить его страх, падающий бисер с виска и вступить в спор с собой: участливо поинтересоваться его самочувствием или пройти мимо.       — Чимин~а, ты в норме? — обеспокоено осведомился Хосок, держа руль одной рукой, а другой прикуривая сигарету. Они проезжали мост, запруженный машинами. В открытое окно забирался ветерок, донося запах реки.       — Просто его тело не выдерживает судорог твоей повозки, — саркастически вставил Юнги.       — Если тебя тошнит, то надуй щеки и держи всё в себе, — он хаотично пошарил рукой в бардачке, заваленном неоплаченными штрафами, запасной пачкой сигарет, складным ножом и какими-то цветными обертками, пока не выудил из него мятый бумажный пакет и не сунул его ему под нос.       — Я в норме. Правда, — он выставил перед собой руки, но Хосок настойчиво потряс пакет у его лица.       — Лучше возьми на всякий случай. Если ты здесь проблюешься — придется месяц проветривать Шарлотту.       — Да брось. Она настолько пропитана никотином, что в багажнике можно спрятать труп.       — Если ты не заткнешься, то я обещаю проверить это на практике, — пригрозил Хосок Юнги.       Он сделал глубокий вдох, улыбнулся и принял протянутую Юнги бутылку воды. Вышедшее из-под контроля самообладание вернулось в исконное состояние, напоминая о посягательстве на гармонию едва заметным подрагиванием. По обеим сторонам окна разрастались небоскребы, сохраняя строгость в цветовой гамме между собой и растущими деревьями, держащими оборону против выхлопных газов и смога, витающего вместо облаков. Он отвлекся на этот вид, казалось, никогда не надоедающий его глазам.       Они остановились недалеко от конечной станции Юнги.       — Смотри, не разбей там флот посуды, а то заставят ещё подавать на себе еду, как тех несчастных девчонок, — напутствовал его Хосок.       — Ты бы сам не отказался поесть с такой "несчастной".       — Всё, вали, давай.       Юнги захлопнул дверь с другой стороны, что вызвало болезненную гримасу у Хосока, и заглянул в окно с его места.       — Одолжи сигарет.       Его запах геля для бритья, смешанный с шампунем с экстрактом мёда Чжихён (в последнее время у них всё то и дело заканчивалось) защекотал ему нос. Он посмотрел на него вскользь, отметив, что дополнительный час сна пошёл ему на пользу, и опустил взгляд на свои сложенные ковшом ладони.       — С тебя причитается, — Хосок кинул ему начатую пачку.       Юнги пару раз хлопнул по крыше машины и взял курс на ресторан, где ближайшие шесть-восемь часов своей жизни он будет прикован к мойке, пропуская через себя остатки чьих-то предпочтений, неоправданных ожиданий заказом и десятков отпечатков тел: от губной помады на ободке чашки до жирной метки большого пальца на нержавеющей стали ножа. Он проводил его глазами, пока его силуэт не уменьшился настолько, что нельзя было разобрать он это или нет. Они свернули на привычный маршрут, ускользая все дальше от нависающих стен и укомплектованных жилищных комплексов в сторону уменьшения и недостатков.       Оставшись с ним наедине, Хосок заметно притих, и лишь дорога занимала его внимание. Атмосфера потрескивала, рычаг скоростей привычно скрипел, мотор гудел себе и только молчание владельца не вписывалось в обстановку. Он сообразил, что Хосок предпочёл бы, чтобы он и дальше сидел себе с закрытым ртом, но причины невысказанного желания, отображавшегося в сжатых челюстях, складке между бровями, решительно не понимал.       Потратив на дорогу и разговоры Хосока с незнакомыми ему людьми почти три часа, они возвращались домой. Ожидая зелёный огонёк светофора, его взгляд блуждал по тротуару, пешеходному переходу, по широким окнам, за которыми стояли разных форм столики и стулья. Вдруг он заметил знакомый абрис фигуры за стеклом одной из кофеен, жест руки, в какой-то мере отличительный и индивидуальный, присущий человеку, движения которого воспринимаются почти как собственные, когда видишь его изо дня в день. Он прищурился, слегка вытянув шею за стекло.       — Ты чего? — спросил Хосок.       — Там не Чжихён, случайно? — он направил пальцем на девушку, сидящую к ним в профиль.       Хосок напряг зрение, пригнул голову, чтобы лучше рассмотреть, а затем неожиданно впечатал его ладонью в спинку кресла, практически высовываясь из окна.       — Это ещё что за хрень?! — его лицо стало рассержено-удивленным и вместе с тем немного вызывало смех.       — Что такое? — он попытался посмотреть ещё раз, но Хосок полностью занял собой смотровую площадку.       — С ней какой-то переспевший батат, — его лоб морщился, бровь озадаченно изогнулась.       Машины сзади раздражительно начали приводить в работу клаксоны, подключая голоса.       — Хосок, нам пора ехать.       — Погоди, — он будто старался записать на плёнку побольше фактов, мелких деталей, отметить любое невидимое с их места шевеление губ.       — Мы можем просто подойти к ней, — предложил он, улавливая угрозу в выплюнутых словах от мимо проезжающих водителей.       — Нет, поедем дальше, — после паузы ответил Хосок.       Он откинулся на сидение, его лицо приняло изначальный вид с добавлением покусывания щеки изнутри и сжимания руля. Хосок щелкнул зажигалкой и зло кинул её на приборную панель, уставившись перед собой. Дым тонкой струйкой заволакивал собой потолок.       — Хосок? — нерешительно позвал его он.       — Всё нормально, — отрезал Хосок.       Машина медленно двинулась с места и, не набирая скорости, плыла по дороге, как ленивое облако в знойный день.       Ужин проходил в гробовом молчании. Когда он пришёл под вечер домой после прогулки, то сразу же заметил напряжение между Хосоком и Чжихён: они игнорировали друг друга не только словесно, но даже отворачивали голову от источника раздражения. Вернувшийся Юнги шёпотом спросил его в комнате, пока Чжихён возилась с последними приготовлениями, а Хосок упрямо не желал покидать своего места за столом, натягивая нить терпения Чжи своим осуждающим безмолвием и буравя её спину взглядом:       — Что на них нашло?       — Сегодня мы видели её с кем-то, — он скрылся подальше от предстоящей бури в спасительной гавани, изучая пластинки, аккуратно держа каждую пальцами за обтрепанные края. — Хосок назвал его "бататом".       — Вот оно что, — Юнги провел ладонью по волосам. — Тогда лучше поменьше говорить об этом.       — Почему?       — Потому, что это запутанная история, которая длится больше пяти лет, — видя его недоуменное лицо, он пояснил: — Эти двое сами не знают, чего хотят друг от друга, так что не будем им мешать. Немаленькие уже, сами разберутся.       Он сел возле него на незастеленный футон, слегка касаясь плечом.       — Выбрал, какую хочешь послушать? — Юнги высвободил потертый картон из его рук и начал осматривать, словно бы это и не его вещь вовсе. Выцветшие пухлые символы кричали о чем-то на бледном кирпично-красном фоне.       — Не знаю, с чего начать.       — Старая классика. Такое сегодня редко слушают.       — А откуда ты их взял?       — От отца досталось. Вкус у него в музыке был хорош, что не скажешь о нём самом, — он бережно вытащил наружу виниловую пластинку. Проворачивая её в руках, удерживая края поверхностями широких ладоней, он направил её на свет лампочки, выискивая царапины. В середине, в небольшом белом кружке, красовались буквы. — Начнём с этой. Она неплохо сохранилась.       Несмотря на отсутствие энтузиазма после ужина, Юнги вынудил Чжихён своей дотошностью найти проигрыватель и не согласился пойти на компромисс скачать то же самое из Интернета. В итоге им пришлось открыть потайную дверь чердака, скрытую на крыше за разросшимся виноградом. Ему было крайне неловко, что они взбивают клубы вековой пыли, портят одежду и попадают в силки пауков из-за него, его прихоти. По прошествии четверти часа им каким-то чудом попался нужный ящик. Чжихён поставила пыльный прибор в деревянном каркасе на убранный стол. К тому моменту они отодвинули на задний план всё, что можно было, и переключились на идею вернуться в прошлое. Как только игла начала высекать из крутящегося диска мелодию, добавляя треск и шелест своим вторжением, ритм завладел их конечностями, заглушил посторонние звуки, призывая танцевать и ещё раз танцевать. Это был расцвет рок-н-ролла, сменяющийся джазом и вновь занимая место на проигрывателе. Bill Haley, Johnny Burnette, Jerry Lee Lewis, Charlie Feathers, Louis Jordan поочередно зазывали модуляциями голоса соединиться с их темпом, импровизацией и отдаться задору, идущему изнутри их душ.       Он позволил Чжихён увести себя в танец. Она лишь бросила на его "я не умею" — "повторяй за мной", и кровь разгорячено понеслась по венам. Юнги отбивал ритм ногой, сидя на стуле и ведя плечами. Во рту тлела сигарета, глаза были зажмурены, а пальцы щелкали в такт голосу. Хосок не мог устоять в силу своего характера, и шёл произвольным танцем, как ему велело сердце, рядом с их орбитой. Раскрепощенный, плавный, Хосок точно совпадал с музыкой — он и Чжихён отлично чувствовали настроение, передаваемое тем, кто, может быть, уже и не был в этом мире. Он отошёл поближе к Юнги, отдавая больше свободного пространства этим двоим.       Смотря на их тела в экстатическом вихре драйва, он старался впитать до последней капли этот вечер, эту секунду счастья и ощущение, что завтра никуда не денется, что они так же будут окликаться на призыв того полного сил и молодости голоса, как и те, кто полвека назад удостоились чести услышать его впервые.