10
6 февраля 2021 г., 23:30
Если бы в течение отмеренного времени вокруг людей разносилась неуловимая для слуха музыка их жизни, непрекращающиеся звуковые волны со всеми впадинами и вершинами, отображающие их сердцебиение, чувства, ежесекундное противостояние грядущему уходу и преждевременную тоску по утраченному, неоцененному по достоинству и отринутому, то какой эта музыка была бы? Представить на миг, как миллиарды нот сливаются в один несмолкаемый безъязыкий хор, связываются в единое содержание общего творения и стремятся по крещендо к кульминации, за которой воцаряется тишина. И в нескончаемых поисках того безупречного сочетания колеблющихся струн кто-то направляет невидимую руку и укорачивает их или удлиняет, или делает намеренно тише, едва заметнее, отдавая силу другой, наделяя её пронзительностью. Но каким бы мастерством не обладал творец, струны, у которых есть воля и мысль, будут фальшивить, вступать раньше положенного такта и затенять собой паузы.
Люди ищут себе занятие, чтобы скоротать отведенный срок, не всегда уделяя внимание исканиям превосходных линий и форм, довольствуясь незаконченностью мира.
Творец занимает себя извергающейся из душ людей музыкой, ничуть не расстраиваясь бесплодности своей работы. Его перо скрипит, вписывая новый фортель в партитуру, пока инструмент играет сам по себе. Порой он позволяет себе отойти от дел, послушать, что сочинят без его вмешательства, а затем возвращается, меняет тональности, целые блоки, исписывает страницы и добавляет к отдельным фрагментам репризу.
Но что будет тогда, когда его руки застынут над клавишами, а последний отзвук поглотит пространство, когда гармония будет достигнута и крышку инструмента придется закрыть? Не закует ли усталость его в свои кандалы?
Обломки чужого прошлого, скрытые наполовину в океане времени, выбрасывало на его берег, порча песок и деформируя стволы деревьев. Его разум затапливала череда образов до того ярких и четких, что он подумывал о подмене реальности, а иногда всё было настолько размыто, словно слепота вот-вот накроет черным полотном его глаза. Видения, от которых он давно сбежал, крепко держали в своих жвалах его сознание, терзая и мучая.
По обе стороны от него деревянные балясины. Над головой покачиваются крошечные звёзды. Он видит свою пухлую руку, неясный абрис комнаты в темноте. За головой что-то скрипит. Жёлтый свет на секунду затапливает его клетку, и снова всё тонет в полумгле. Приглушенные шаги по ковру, шуршание платья и душный цветочный запах духов неприятно щекочет его нос. Над ним кто-то склоняется, бережно проводит теплой нежной ладонью по щеке, издает непонятные, но, по-видимому, успокаивающие звуки, призванные показать, что никаких злых намерений у вошедшего нет. Затем он улавливает край чего-то белого. Оно приближается, загораживает дрожащие звезды и вплотную прикасается к его лицу. Плотное, тяжелое, пахнущее сырым пером, оно забирает его воздух, забирает его жизнь. Он чувствует, как дёргается его непослушное неуклюжее тело, а затем тьма, нервно подрагивая, истончается, бросая его в другой омут, к другому солнцу и луне.
Перед ним, внизу, стоят несколько десятков человек. Их лица обращены к нему, они смотрят на него со своей щепотью эмоций: кто-то нетерпеливо, предвкушая празднество жестокости, кто-то, сложив руки на груди и прислонившись плечом к стене деревянной хижины, равнодушно сплевывает на спекшуюся сухую землю, кто-то кричит, поднимая сжатый кулак с поднятым перстом вверх, а кто-то — сжав губы и опустив руки вдоль тела, выдает тихую борьбу, творящуюся в душе, через темные глубокие глаза, через неподвижный окаменевший взгляд.
Солнце печет спину. Что-то жёсткое и сухое трёт вспотевшую шею. Он шевелит руками, связанными за спиной тем же материалом, который колет ему воротник. Он видит позади толпы шатающуюся тень, привязанную к перекладине.
По ступенькам на эту нелепую сцену поднимается тощий человек с грязным лицом и в пыльных заляпанных штанах. Его подошвы, стуча о дерево, рассеивают гомон собравшейся толпы. Левой рукой он пощипывает себя за кустистую бороду, другой — сжимает смятую, скрученную в рулон бумагу.
Ему хочется пить, жажда лезвием дерёт горло изнутри. Во рту будто потрескавшаяся глина.
Зычный голос, не соответствующий облику, разносится над головами людей. Приговор клеймит его тень. То тут, то там раздаются одинокие одобряющие возгласы на отдельно взятые слова из свитка. Он ничего не может разобрать. Веревку затягивают туже, а слабость плавит его конечности, зрение подводит, но, как только слышится шорох сворачиваемой бумаги, толпа начинает бесноваться и поднимать кулаки вверх, а он успевает выхватить одно единственное лицо — сломленное отчаянием и болью, маска, ждущая секунды, чтобы рассыпаться в прах.
Резкий скрип рычага, пустота под ногами, раскаленный обруч врезается в шею. Он дёргается, хрипит, всё вокруг плывет. Воздух отныне принадлежит живым, к которым он уже не относится. Первозданная тьма вбирает его без остатка.
Он бежит. Ноги отрываются от земли, несут его к горизонту, над которым выступает кайма окопа. Руки прижимают к груди орудие, за плечами тяжким грузом что-то давит его к земле, ядро, замедляющее его бег от смерти. По обеим сторонам взрывается земля. Свист, а за ним — фонтан, извергающийся из недр комковатого жирного чернозема. В ушах звенит, и, несмотря на эту временную заглушку, до него доносится непрекращающийся грохот, крик ужаса, зова, стенаний и ревущих орудий, заряженных гневом, прошивающих тела огнём. Он в панике спотыкается, озирается по сторонам, ища заветную тропу в укрытие. Его обгоняют, неосознанно толкают. Тела бегущих солдат то и дело вокруг падают на своих предшественников, скрывающих цвет жухлой травы. Он сбросил вещевой мешок с плеч, встал с колен, и ветер бодряще толкнул его во взмокшую спину. Он шумно дышит и, не оборачиваясь, бежит. Вот выставленные в щели мешков дула его соратников, вот проглядывающиеся круглые каски его товарищей. Сорок метров, двадцать метров. Комья земли падают ему на голову, атака сзади неумолимо наступает. Ещё немного. Приют так близко.
Вдох, и он чувствует, как жалит его грудь яд свинца.
Вдох, и пламя растекается по телу, поглощая в себя его жизнь.
Он падает на бок, вытянув руку вперед, к окопу, словно умоляя забрать его, спасти. Непрошеная соль разъедает глаза.
— Брат... — ободранные мозолистые пальцы в земле сжимаются, скрючиваются, силясь до чего-то или кого-то дотянуться, изо рта пузырится кровь, запечатывая слова.
Он из последних сил всматривается в стену, за которой нет никого, кто помог бы ему. Запах крови, влажной земли, смрад вздутых и только что сраженных тел обволакивает его. Он расслабляет руку, касается вялой травы, пропуская её напоследок сквозь пальцы, и навсегда покидает свет.
Он перешагивал через эпохи, творил события и был в них потерпевшим. Жизнь, с её склонами, равнинами, глубокими неизведанными пещерами, швыряла его от одной души к другой.
Детские смуглые руки вытягиваются перед лицом, надеясь остановить одной лишь силой мысли и страха летящий град раскаленных камней. А через несколько секунд он видит мускулистое предплечье, изборожденное шрамами, четыре пальца на руке и края того, что они закрывают: покачивающиеся просторы воды, накренившийся деревянный корабль и грот-мачту, неумолимо приближающуюся к нему, исполинскую деревянную колону, раскраивающую его череп.
Он пропускал вращающуюся диораму через себя, что-то узнавая, что-то оставляя без внимания. И чем дольше это длилось, тем отчаяннее он желал закончить, найти выход и вернуться. Ночь растягивала свой покров за край горизонта, а сон боролся со временем, останавливая его.
Последний отрывок вынудил его резко подскочить. Прижимая руку к груди, борясь с мелкой лихорадочной дрожью, прошивающую его тело, он будто чувствовал — остро и ярко — тот зазубренный нож из миража, накаливающийся изнутри от его крови. Сердце гулко билось о рёбра, отдавая в горле и причиняя тупую боль. Он, словно астматик, вбирал в себя воздух, наполняя лёгкие. Холодный пот стекал по спине и лицу, матрас и подушка были пропитаны его страхом. До него не сразу дошло, что он в безопасности, что он дома и тот кошмар забрал с собой рассвет.
Озираясь по сторонам, узнавая знакомые вещи, его ужас понемногу, но уверенно, шёл на убыль. Лучи раннего солнца робко падали в окно, ложась косыми прямоугольниками на пол, за дверью слышался привычный нечеткий гомон голосов. Он сглотнул слюну, провел по горлу ладонью и, надеясь, что его состояние не столь заметно, попытался подняться. Но когда спокойствие бросило на его плечи шаль, тело преподнесло ему отчёт последствий за вчерашнюю ночь в виде жуткой головной боли, пульсирующей в висках, подкатывающей волнами к горлу тошноте и одеревенения в конечностях. Он рухнул назад, смутно осознавая, как же ему все-таки добраться до спасительной ванны.
Вдруг дверь приоткрылась, впуская в комнату голос Чжихён и молящие стоны Хосока.
— Ты уже проснулся? — спросил Юнги, не отпуская ручку.
Он через силу кивнул и закрыл глаза, так как говорить для него в данную минуту представало чем-то запредельным. Юнги подошел к нему и присел на корточки.
— С первым похмельем. Как самочувствие?
— Такое чувство, словно весь внутренний мир ищет выхода, — вяло, через силу, пролепетал он.
Юнги засмеялся и помог ему встать на ноги.
— Не буду тешить тебя иллюзиями, — сказал он, придерживая его за талию, — но денёк у тебя выдастся паршивенький.
Выйдя за порог, он увидел лежащего на диване Хосока, обмотавшего голову мокрым полотенцем. Он отогнул край белой ткани, чтобы посмотреть на него одним воспаленным глазом, и наставительно изрек:
— Чимин~а, главное ничего не держать в себе, — и закрыл лицо, отдаваясь вращению карусели в голове.
Он прошаркал в ванную, где взялся за края умывальника, пытаясь справиться с тошнотой, но сегодня было не то утро, когда его командам беспрекословно подчинялись бы, так что он сменил дислокацию, сжимая уже другие края. Когда шторм внутри него более-менее утих, он вышел, держась за живот, и тяжело осел на свой стул.
Чжихён, не скрывая улыбки (ʺа я ведь говорилаʺ), то и дело окидывала взглядом Хосока и Намджуна, который склонил голову на сложенные руки напротив своего товарища по несчастью.
— Каждый раз одно и то же, — сказала она, отпивая из чашки. Юнги в согласии дёрнул уголком губ и прикурил.
— Это традиция, Чжи. Нельзя попирать традиции, — бесцветным голосом отозвался Хосок, держа в руке небольшую темную бутылочку и прикладывая компресс к голове. Точно такая же стояла перед Намджуном.
— Надо сменить название на ʺУбийственные шахматыʺ, — пробубнил Намджун.
— Чимин~а, выпей, — Чжи протянула ему бутылочку.
— Что это? — спросил он, исследуя её со всех сторон.
— Волшебная палочка в жидком виде, — с болезненным видом пояснил Хосок.
Он открутил крышечку, принюхался, уловив нечто, похожее на соевый соус, и сделал маленький глоток. Кисло-сладкий вкус прилип к языку, но мгновенного эффекта он не почувствовал: голова продолжала болеть, желудок спазматически пульсировал, а от разложенной по тарелкам еды ему становилось нехорошо.
Чжихён, бодрая и свежая, не преминула напомнить всем о времени, которое беспощадно шло вперёд. Над столом повис полный страдания стон. Юнги подбадривающие похлопал Хосока по спине, на что тот поморщился, как от зубной боли. Намджун попросил вызвать ему такси, так как он был не в том состоянии, чтобы самостоятельно выйти к дороге и остановить его.
— Ты ведь ещё к нам заглянешь? — спросила Чжихён.
— Конечно. Я побуду здесь какое-то время, — он выдохнул, провел по волосам, готовясь к спуску по лестнице.
— В следующий раз захвати свои шахматы. Нормальные, — посоветовал ему Юнги.
Через несколько минут за окном просигналило такси. Они совершили ритуал расставания, обнимая Намджуна. Когда пришла его очередь, ему в ответ взлохматили большой смуглой ладонью волосы, приговаривая с улыбкой, обозначающую ямочки на щеках:
— Буду ждать нашей следующей игры. Не пропади нигде.
Он, смущенный неожиданным выпадом дружелюбия с его стороны, словно они не один день знакомы, отвел взгляд, улыбаясь в ответ.
— Эй! Здесь главный соперник — я! — заголосил, невзирая на головную боль, Хосок.
— Думаю, что отныне мы с тобой союзники, — примирительным тоном проговорил Намджун, сцепляясь на прощанье с ладонью своего бывшего соперника.
Дверь за ним закрылась, а у них оставались крохи минут перед монотонностью дня.
— Ах, вы только поглядите на него! — не унимался Хосок, обращая к нему возмущенный взгляд.
— Прими поражение достойно, — сказал, улыбаясь, Юнги, проворачивая огарок сигареты в чёрной квадратной пепельнице. Он при случае мог загородить его от какой-нибудь причуды Хосока, но, тем не менее, прислонился к спинке стула, давая полный обзор для возмущавшегося.
Хосок, игнорируя друга, повернулся к нему всем корпусом, наставив на него грозящий указательный палец. Он уставился на кончик его пальца, не понимая, что ему таким образом хотят донести. Темно-карие глаза неотрывно смотрели на него. Он внутренне сжался — быть в ссоре с Хосоком ему не хотелось. Никому не хотелось. Но он знал и то, что Хосок никогда бы не посмел причинить ему вред, потому что они были друзьями. Его вера в собственный идеал дружбы — была непоколебима.
— Прекрати, ты пугаешь его! — Чжихён хлопнула со смехом Хосока по плечу.
— Ты рискуешь, парень, — наконец-то подал он голос.
— Прости, я сам не знаю, как так вышло.
— Чего же ты ещё там не знаешь? — с прищуром воззрился на него он.
— Чимин, держи свои таланты при себе, иначе Хоби, не выдержав конкуренции, выкинет тебя в окно, — обратился к нему Юнги.
— Кстати, Чимин делает по дому больше, чем ты, так что я начинаю сомневаться в твоей незаменимости, — Чжихён притворно задумалась, рассматривая потолок и стуча указательным пальцем по нижней губе.
— Женщина! — рявкнул Хосок, резко повернувшись к ней.
Юнги беззвучно засмеялся. Они снова начинали свой спор.
— Что? — она округлила глаза в деланном недоумении.
— Я важный член этой семьи! — и в подтверждение своих слов он стукнул кулаком по столу.
— Чжи, перестань. Ты ведь знаешь, как остро он реагирует.
— Ладно, — хихикнула она, затем спрятала улыбку и сказала Хосоку, кивая в подчеркнутом согласии: — Ты, бесспорно, важный член этой семьи.
Хосок, удовлетворенный таким ответом, откинулся на спинку стула, водрузив на лицо победоносную ухмылку.
— Так что на этих правах не помешало бы обновить ремонт, — добавила она, возвращая его в реальность, в которой дом стенал о своих трещинах и поломках.
Хосок закрыл глаза, приложив к переносице сложенные в щепоть пальцы:
— Ты беспощадна.
Стены опустели. Он почувствовал себя лучше. Свойство его организма быстро восстанавливаться было ему на руку, и хорошо, что ушедший Хосок не увидел, как силы, словно извне, вливаются в его недавно ослабевшее тело. Пока Чжихён отсутствовала, комнаты испытывали на себе его ловкие маневры. Список дел, созданный им лично, не угнетал его своей длительностью или сложностью, наоборот, ему, как и Хосоку, необходимо было чувствовать себя важным. Пускай в мелочах: в бесплодной борьбе с пылью и с кофейными следами от чашек, в заботе о доме, с которым посредством ежедневной уборки он общался и узнавал его.
Эта потребность всегда жила в нём. Неосознанно, где-то в самых недрах его неисписанного душевного холста. Но чувство значимости являлось не единственным, почему его руки уничтожали тонкий серый слой на полках, опрокидывали стулья ножками вверх на столы и обратно, исполняя роль этаких песочных часов; почему каждый день он возвращался именно к этому дому, хотя, изъяви он желание, мог бы найти и другой, — знание слабо пульсировало в сердце, ожидая подходящего момента, зрея, готовя его к масштабности надвигающейся метаморфозы внутри него. Это не было мыслью или зернышком слова, а лишь предчувствием, как едва заметное касание ветра. С уходящим днём, с опадающим сухим листом, отмеряющим подобно календарю неисчислимые дни, в нем, однако, крепла уверенность в том, что ему место именно здесь, рядом с ними. И пускай он заблуждался, поддавался своей слабости, питал неутолимую жажду своего эгоизма, желания остаться, бросить якорь и просто жить, как миллиарды вокруг, чьи головы забиты только тем, как выйти из этой игры, — он хотел быть живым. Мало просто дышать, исполнять рядовые обязательства или потакать привычкам — иногда необходимо поднимать голову, смотреть в небо и напоминать себе, как тебе чертовски повезло видеть раскаленную пустыню заката или древний свет безжизненных карликов, потому что уйти и прекратить борьбу можно в любой момент и можно так же воспользоваться шансом продлить её ещё на один день. А у него их оставалось всё меньше.
Он сметал пыль с крышки пианино, погруженный в раздумья о первом за весь период сне. Хотя вряд ли это подходящее определение тому, что посетило его ночью. Он неосознанно сел на широкий табурет, провел ладонями по неровностям крышки и открыл инструмент. Гладкие, кое-где выщербленные временем, клавиши замерли в ожидании, готовые вмиг заполнить устоявшуюся тишину. В первые месяцы, когда его обуревало жадное любопытство, Юнги изредка сидел рядом, где сейчас он, и терпеливо учил его пустяковым детским мелодиям. Чёрное и белое глянцево отражали падающий свет. Его руки гладили строй бойцов, стойко терпящих касание грубых, нежных, умелых и не очень прикосновений, а теперь он, перед тем как задеть их в бессмысленном экспромте, тактильно общался с ними. Но никто не смог бы дать ему тот совет, который он искал, поэтому он повторил то, чему учил его Юнги: соблюдая очередность нот, выразительность, но сохраняя сомнение в правильности нажатой клавиши, в конце он не сумел удержаться и добавил лихую импровизацию.
Положив руки на колени, безмолвие заполнило уши. Посмотрев в зал, на спрятанные тёмными шторами окна, на одиноко стоящие протертые бокалы и стаканы, на ряд равнодушных бутылок и на пустые столы, его захлестнуло одиночество. Не такое, как тогда, когда он осознал, что Тэхён больше к нему не придёт, не такое, как тогда, когда вокруг него скользил поток людей, не приближаясь к его личным границам, а более глубокое, прочное. Пронизанное неотвратимостью, грустью, оно словно поднимало из самых глубин его души ил и несло его к поверхности, преодолевая давление. Словно преддверие той острой и невыносимой тишины, что ждёт каждого, кто разделил с кем-то в прошлом жизнь, произвел обмен времени звездной пылью, а затем всё это распалось и потускнело. Словно утраченное воспоминание, на которое ты смотришь из прошлого. Оно давило ему на плечи и брало в тиски грудь. Он помотал головой, прогоняя новое ощущение в тёмные дали, откуда оно и пришло, и заставил себя вернуться к работе, чей процесс отвлекал и успокаивал его, но печальный призрак, брат пустоты, стоял тенью с плащом в руках, готовый в любую секунду прикрыть им его спину. Но руки ослабли, тело показалось ему набитым рисом мешком — неповоротливым, неподатливым и до странного тяжёлым.
Закончив кое-как работу, он поднялся наверх и укрылся с головой одеялом, сваливая такую перемену на его дебют в пьяных шахматах. В груди неприятно давило, будто кто-то невидимый опускал на него разновесы, точно на чаши весов. И чем дольше он думал, развертывал перед собой мысль, тем теснее было в груди. Он сжал футболку в кулак, посмотрел в потолок, не понимая, что это могло бы значить. Вдох. Ещё глубже. Медленный выдох. Куда было бы проще просто принять свои чувства, не подвергая их оценке и тщательному анализу, ведь подробный разбор смены оттенков его души умолял происходящее с ним, не давал полностью вобрать всё ощущение и насладиться (или наоборот) моментом. Ход самой Жизни замедлялся, реакция притуплялась и бравые шестеренки начинали в растерянности крутиться в противоположную сторону от заданной настройки, а он тем временем искал в памяти созданные им эталоны чувств, сверял по ним то, что приводило его в недоумение и, если такого не находилось, зависал, как неисправная машина, предаваясь поиску решения.
Это была одна из его проблем, от которой, как он успел себя обнадежить, ему удалось избавиться в тот дождливый день с Юнги, но бесчисленные вопросы к себе самому, упрямая сосредоточенность на том, что делает его грустным или счастливым, запутывали его, возвращали его к истокам и подбрасывали камней на дорогу. Он всё больше и больше походил на человека. Но иметь тело, пропускать через себя мир, знать, что такое голод, что такое боль — ещё не значит быть человеком. В конце концов, это всего лишь оболочка.
Он снова помотал головой, прогоняя ненужные мысли. Он не будет на этом зацикливаться. Не сейчас, когда всё так — пускай и не идеально — хорошо. Избегать проблем, подчиняться страху — не то, чего бы ему хотелось, но, как и все люди, он предпочел отвернуться, наслаждаясь теплым касанием солнца, пока за спиной волны океана ревели и неумолимо надвигались на него подвижным жидким массивом. Кивнув сам себе, он посмотрел в окно, где день, чистый и безоблачный, настойчиво стучал в окно. Пока будешь распутывать клубок, освободившиеся нити свяжут тебе ноги прочными узлами.
Но это чувство вернулось поздним вечером. Он вышел за бутылкой воды, пока Юнги, отработав смену, перелистывал страницы книги. Когда он вернулся, книга покоилась обложкой вверх на груди Юнги, а сам он спал крепким сном и даже яркий свет, падающий на его лицо, совершенно был ему нипочем. Он поставил на полку бутылку, осторожно высвободил книгу из его рук и выключил лампу. Укрыв его одеялом, он сел рядом, рассматривая в серой темноте абрис его лица, изобличающее в данную минуту такого умиротворенного (где, как не во сне можно забыть о движении Вселенной?), незащищенного и уязвимого Юнги. Сколько раз он вот так на него смотрел? Сколько прошло ночей? Мягкая тишина прятала содержимое комнаты, стекло в раме, словно стертый ластиком участок стены, впускало незыблемый клочок устоявшейся картины мира, ни на секунду не останавливающегося и наполняющего воздухом меха для поддержания огня великого круговорота жизней, а он сидел, застыв, не смея прикоснуться. К давящей грусти примешалась горечь и нечто вяжущее, скрывающее за собой неохватное, то, от чего он ускользал, боясь выбросить руку навстречу, но которое, однако, притягивало его своей теплотой, необузданностью, чья малая толика проявлялась в его полной растерянности и невидимых касаниях, будто опавшие лепестки, на коже, теряясь где-то в животе. И даже сейчас, прислушиваясь к себе, он искал подходящее слово, способное описать его порыв дотронуться до него, а также объяснение, зачем ему это.
Юнги размеренно дышал, затерянный в лабиринтах снов, не представляя, что он, лёжа рядом, был в них наяву.
Следующий день лишил его возможности вновь спуститься на дно пещер своих мыслей, потому что его целью было разрушить большую их часть.
У Юнги выпал неожиданный выходной — тот, кого он подменял при случае, решил вернуть ему законные часы отдыха. Но, невзирая на свободное утро, ленивым его сделать не удалось — Юнги встал ещё до будильника, невольно разбудив и его, у которого темнели круги под глазами от слишком усердного анализа над самим собой. Хосок и Чжихён, как всегда бодрые, в полной готовности встречали день, и только он один клевал носом над чашкой. Юнги что-то чиркал карандашом в тетради, Хосок наполнял рот рисом, а Чжи приводила себя в порядок перед тем, как сменить уютность пижамы на повседневную экипировку. Завтрак проходил, на удивление, мирно.
— Так, — хлопнула она ладонью по столу. Все взгляды тотчас обратились на неё, — я открывать бар. Сегодня должен быть хороший день.
— С чего такая уверенность? — скептическим тоном спросил Хосок, держа палочки с рисом у рта.
— Скажем так, я подкинула дровишек нашей удаче, — ответила она. — И мне как раз нужна твоя помощь, так что не засиживайся здесь и пошли со мной.
Хосок, поворчав больше для виду, за несколько оборотов запястья прикончил завтрак и последовал за ней. Их энергия, бьющая через край, не могла пробить плотный щит Юнги, которым тот загородился, так что он спокойно продолжал истончать заточенный грифель карандаша, исписывая бумагу. Чашка с кофе стояла перед ним наполовину опустошенная, а рис в пиале остывал и склеивался. Казалось, вдохновение будто почуяло долю выпавшего свободного времени и поспешило примчаться к нему. Забывшись, он смотрел на движение его кисти, держа холодную чашку в руках, а затем его взгляд поднялся выше, на сжатые губы, которые тот порой покусывал, если нужное слово вдруг исчезало, на глаза, в которых сквозило напряжение и задумчивость, на лоб, за которым вовсю работала сила мысли. Созерцая его вид, думая о своём, он и не заметил, что сидит вот так довольно-таки приличное время.
— У меня что-то на лице? — раздался голос Юнги.
Он вздрогнул, выдернутый из самогипноза и растеряно посмотрел на него.
— Ты о чём?
— Ты уже несколько минут неотрывно смотришь на меня. Или думал, не замечу? — всё это он проговорил невозмутимым тоном, не отвлекаясь от своего занятия.
— Извини, — он поспешно отвернулся, чувствуя, как жар заполняет кончики ушей и, чтобы не быть уличенным, поспешил убрать со стола.
Пока посуда гремела в раковине, а брызги воды попадали ему на фартук, Юнги продолжал работать, не обращая на него внимания. Он не поднял головы даже тогда, когда он тихо прошмыгнул мимо, чтобы не спугнуть его музу. Спустившись по лестнице, он увидел, что Хосок избавил его от одной части работы, расставив все стулья сам. Чжихён что-то ему показывала в толстой книге, а затем переводила палец на рядом лежавший листок. Чтобы не мешать им, он прошёл за барную стойку, подготавливая рабочее место. Неожиданно прозвенел колокольчик над входной дверью. Их головы резко поднялись и посмотрели в направлении шума — визит Линга был ещё свеж в памяти.
— Босс? — спросил Хосок, приподняв в удивлении брови.
Он не один раз видел этого мужчину в автомобильной мастерской. Правда, издалека. Но сказать с уверенностью был ли тот лишен плохих намерений или нет — он не мог. За ним шёл ещё один, молодой и крепко сбитый парень одного роста с боссом. С ним он встречался намного чаще.
— Хоби, — незнакомец, кивнув Хосоку, обратился с улыбкой к Чжихён: — Доброго утра, Чжи.
— Аджосси! Юсок! — воскликнула она с детской восторженностью. — Что вас привело в такой ранний час?
Когда они подошли ближе, то обменялись рукопожатиями, а ему, как новому члену их семьи — пока непроверенному — кивнули.
— Я ненадолго, — Босс сел за стол, расстегивая единственную пуговицу на синем пиджаке. Ему было за пятьдесят, но соки жизни ещё наполняли его тело. У него сохранилась пружинистая походка и жесты человека, чьи возможности неисчерпаемы, хотя если присмотреться, то было заметно, что в нём неосознанно проявляются привычки старшего возраста. Он повел плечами, откинулся на спинку и с улыбкой взял из рук Чжихён стакан с джином. Сделав глоток, он посмотрел на недоумевающего Хосока и сказал тоном, в котором сквозил смысл понятный лишь им двоим, не считая стоящего позади Юсона: — Ты мне завтра нужен.
— Понял, — ответил Хосок. Серьезность тут же изменила его лицо: непринужденность исчезла, уступив место другой его стороне, в чьей тени он держал за шеей гаечный ключ.
Чжихён, сидя на краешке стула и наблюдая за этой сценой, нахмурилась, сжала губы и отвела взгляд. Босс заметил её реакцию и обратился к ней, обнажая во всезнающей и чуть виноватой улыбке мелкий ряд зубов:
— Эй, Чжи. Я верну его в целости и сохранности.
Она фыркнула.
— Вы ведь идёте не в песочницу по соседству. Откуда такая уверенность? И вообще, аджосси, вам бы найти что-нибудь более подходящее для вашего возраста.
Хосок прыснул в кулак, губы Юсона дрогнули, сдерживая предательский смех, а Босс, приоткрыв в потрясении рот от выходки Чжихён, — видимо, никто не осмеливался разговаривать с ним в таком ключе, а о людях её возраста нечего и говорить, — мигом вернул прежнюю невозмутимость, уперев ладонь в колено, и подался чуть вперед.
— Чжи, молодым нужно показывать дорогу и учить манерам. Если старшие уйдут, представляешь, что будет твориться в этой самой песочнице? — он коротко засмеялся.
Она сложила руки на груди и сурово посмотрела на мужчину, как смотрела на Хосока, возвращавшегося с кровью на рубашке и ссадинами на лице.
— Тогда уберите её. Вы ходите по краю. Неужели вы сами этого не видите?
Босс, прикрыв на секунду глаза, устало вздохнул:
— Повезло тебе, парень. Моей жене достаточно знать, что я дышу, а в каком состоянии — неважно.
Хосок самодовольно, с примесью смущения, улыбнулся.
— Ты чего разулыбался? — Чжихён, заметив это, возмущенно воскликнула.
— Да не улыбаюсь я, — рука потянулась к затылку, кончики рта опустились, взгляд скользнул по стене.
Гости негромко рассмеялись.
— Так, теперь к делу, — вернул их внимание мужчина.
Они посмотрели на него, а он, невидимый за стойкой, в свою очередь, отставил в сторону протертый стакан и прислушался.
— Завтра до полудня пойдёшь к Чао.
— Разве мы не решили этот вопрос? — спросил Хосок.
— Так-то оно так, но эти пернатые павлины слишком много о себе возомнили. До обеда там никого не будет, но на всякий случай что-нибудь прихвати.
— Но я тут каким боком? Мой долг уплачен.
— Ты забыл, какие они все чувствительные? Особое отношение им подавай, — он цокнул и взмахнул ладонью, затем как-то нервно стёр несуществующую пылинку со стола. — Там не столько про ваше недопонимание, если можно так выразиться, сколько вопрос о бизнесе.
— Хотите сказать, что они тянут ручонки на наш район? — Хосок хрустнул шеей, цедя слова сквозь зубы.
— Именно. И не только на район. Поэтому я и посылаю тебя.
— Тогда вы ошиблись, — вставила Чжихён и пояснила: — Он же разнесет там всё, а затем они возьмут своих земляков и штурмом разнесут все ваши лавочки.
— Женщина, да что ты знаешь! — крикнул Хосок в вялых попытках оправдаться, задетый её неверием в свои силы.
— Забинтовывать ему лицо будете вы. У меня никакого терпения не осталось, — игнорируя его вспыльчивость, предупредила Чжихён.
— Чжи, всё не так плохо, как ты думаешь, — сказал Босс. — Он наш незаменимый работник.
— Хотела бы я посмотреть, но воздержусь, — ядовито произнесла она.
Они пробыли в баре примерно полчаса, обсуждая стратегии видения важного разговора, ни к чему, толком, не придя, потому что китайцы были непредсказуемы, и Босс приказал Хосоку и Юсону бить их же картой. Чжихён сидела напротив Босса, не скрывая свой скептицизм на размытый черновик их плана. Он тихо стоял за стойкой, чувствуя себя духом дома, который был на стороне Чжихён.
— Да, вот ещё что, — встав из-за стола, мужчина через несколько шагов остановился и повернулся к ним, направляя указательный палец на Хосока, — не знаю, что у вас там за тайные делишки с Кичжуном, но помни, что ваши проблемы будут только вашими.
— Я понял, Босс, — он поклонился. Было необычно видеть подобное послушание с его стороны, готовность провинившегося ученика исправить свою оплошность.
— Без понятия, что ты надумал, Хоби, но тебе следует быть более аккуратным. Если я заподозрил, то в следующий раз это может быть кто-то, кто тебе вовсе не друг.
— Простите, — ещё один поклон.
Дверь закрылась. Звук колокольчика растаял в наступившей тишине.
Чжихён закрыла глаза и глубоко вздохнула, выдержала паузу, а затем отчеканила каждое слово — верный признак её подступающей ярости — преувеличенно спокойным голосом, не поворачивая головы в сторону Хосока:
— Сейчас же. Рассказывай. Мне. Всё. Немедленно.
— Я могу сказать лишь то, что это важное дело, — не свойственным ему тоном ответил Хосок.
Неожиданно Чжихён резко встала и отшвырнула от себя стул.
— Немедленно рассказывай! — крикнула она, сжав кулаки и тяжело дыша. Он не видел её лица, но догадывался, что это одна из фаз её гнева, когда лучше всего выложить всё как на духу или выполнить требуемое действие.
— Нет, — упрямо, не глядя на неё, отрезал он.
— Хосок!
Он замер на своём месте, переводя взгляд то на неё, то на него. Атмосфера изменилась. Теперь это была не обычная перепалка, словесная битва, которая могла закончиться в любой момент озвученной шуткой, а что-то другое — серьёзное, угрожающее, нечто смутное, что парило в воздухе и затеняло его облаком.
Хосок тоже встал, но не сделал и шага к ней. Они смотрели друг на друга: упрямые, импульсивные, напряженные. Наконец он подал голос:
— Я ничего не могу тебе сказать, кроме того, что, если всё получится, я смогу выйти из-под крыла босса и заняться чем-нибудь другим.
— Насколько это опасно? — перешла она к главному, смягчив тон.
— Не настолько, чтобы так нервничать, — вдруг он лукаво улыбнулся и добавил, чтобы увлечь её от нежелательной темы: — Значит, ты все-таки переживаешь за меня?
— Даже не думай увиливать от ответа! — разгадала она его намерение.
— Да, ты права. Прости, — он сделал печальную мину, — ты так беспокоишься за меня, что мне даже неловко тебе отказывать: старушки, увы, не в моем вкусе.
Чжихён издала полукрик-полурык.
— Ты невозможен! — она порывисто взяла со стола гроссбух, но Хосок успел прикрыть голову руками и теперь отступал от неё. Только безуспешно. На каждом слове она опускала свою книжищу ему на спину и плечи. — Ну как можно быть таким придурком?! Ты меня достал! Сколько ты ещё будешь убивать мои нервы?! Неужели так трудно ответить на вопрос, как взрослый, мать его, человек?!
— Чжи, остановись! — сдавленно пролепетал Хосок, закрываясь от очередного её выпада.
— Что здесь происходит?
Юнги, переодетый для выхода на улицу, спустился к ним и, приподняв бровь, наблюдал за разворачивающимся зрелищем, где его друг, ойкая и айкая, не мог дать отпор Чжихён.
— Она его убьёт? — спросил он Юнги.
— Не сегодня, — ответил тот, ничуть не переживая за будущее Хосока.
Чжихён, запыхавшись, убрала разметавшиеся пряди с лица и повернулась к Юнги.
— Отныне ты его нянька! Сил моих нет! — она зло швырнула гроссбух на стол и поднялась, громко отстукивая каблуками по лестнице.
— Ты видел?! — воскликнул Хосок, смотря на Юнги так, будто он сию же минуту поправит равновесие весов и заступится за него. — Она чуть не убила меня!
— Что ты ей сказал?
Хосок открыл было рот, чтобы в очередной раз оправдать себя, как он, поздно спохватившись о том, что делает, опередил его:
— Он хочет что-то провернуть, чтобы заняться своим делом.
Юнги кинул на него быстрый взгляд, затем уставился на Хосока, который явно не ожидал такого удара под дых.
— Эй, мелкий! Ты на чьей стороне?
— Ясно, опять хрень какая-нибудь, — он поравнялся с Хосоком, положил на его плечо ладонь. — Представляешь, что она сделает с тобой, если с твоей тушкой что-то случится?
— Да знаю я, знаю. Хоть ты мне лекций не читай, ладно? — обуздав эмоции, сказал он.
— Всё серьёзно? — не убирая руку, спросил Юнги.
— Да.
— Опасно?
— Фифти-фифти.
Юнги обреченно вздохнул, обронил "да твою ж мать" и хлопнул его по спине.
— Тогда поищи менее рискованный вариант.
— Я сам решу, — огрызнулся он.
— Да-да, — пошёл на попятную Юнги, не скрывая, однако, сомнения на счёт его находчивости в неизвестном ему деле.
— Ты куда? — спросил Хосок, когда Юнги двинулся к выходу.
— За мандаринами, — бесцветным голосом бросил он.
Юнги закрыл за собой входную дверь, перевернув табличку стороной "Открыто" и исчез из их поля зрения. Хосок провел ладонью по волосам и шумно выдохнул.
— Хосок? — обеспокоенно позвал он.
— Всё нормально, мелкий, — и он, желая подбодрить не то себя, не то его, подмигнул ему. Палитра его эмоций вдруг изменилась, и он, накрыв кулак раскрытой ладонью, обратился к нему: — Кому-то нужно напомнить заведенный порядок! Иди-ка сюда, малец.
Хосок двинулся в его сторону, а он, бросив полотенце, ринулся что есть мочи к лестнице. Ему бы ничего не сделали, он это знал, но Хосоку доставляло удовольствие пугать его, вовлекать в притворную борьбу и ерошить ему волосы так, что он сутки потом расплетал колтуны на голове. Он догнал его на крыше, совершил весь перечисленный ритуал и, запыхавшись, взлохматив копну каштановых волос, дал очередные наставления от старшего поколения. Хлопнув его на прощание меж лопаток, Хосок ушел. Он сидел на бетонном покрытии с пока ещё не стертой улыбкой от их схватки, и смотрел, как он растворяется в темноте коридора, а слова Босса были готовы проиграть в его голове ещё раз, затем опять, и опять, чтобы окончательно соскрести с его лица улыбку и напоминание, почему она появилась.
Беспокойство сжало желудок. Хосок был из тех, кто убеждал себя до последнего, что река не сможет выйти из берегов, пока ноги чувствуют твердую опору, пускай сквозь нее и просачивается вода, поэтому можно идти дальше и продолжать протаптывать перед собой песчаную дорожку.
Хосок не стал заходить в гостиную, предпочтя скрыться с глаз долой, что было правильным решением. Он, не зная этого, последовал его примеру и как можно тщательнее проделал все обязанности, чтобы приготовиться к первым посетителям, но колокольчик оставался неподвижен, а тишина вселяла мир и спокойствие. Словно их бар, впитав бурлящие несколько минут назад эмоции, страх, скрытый под пластами неловкой шутки, гнев и непонимание, накинул мантию-невидимку, чтобы вернуть ту привычную атмосферу, которой успели пропитаться его стены. Минуты сгребались в часы, рассыпались и начинали заново объединяться, а он стоял посреди острова безмолвия, чьи берега омывали запальчивость Чжихён и упрямство Хосока. Единственный, кто держал нейтралитет, был Юнги и то ненадолго. Пустые столики навевали на него тоску, отпуская его в свои фантазии плести всевозможные сценарии будущего при исчерпывающем наборе фактов. И почему он так бессилен? В такие минуты ему казалось, что от него нет никакого толку. Что ему нужно сделать, чтобы их жизненный курс выбрал верные координаты: без тупиков, без резких поворотов, без внезапных оползней и иных преград? Они жили таким же жизнями, как и миллионы других: не столь удачными, но и не плачевными. Обычными. Но именно поэтому любая встряска, любой камень в окно приводили его в оцепенение, протягивали через его тело нити напряжения, и он начинал ждать. Чего — неизвестно. Он грубо обрывал края вырисовавшегося образа, ответа, проступающего в воображении, заглушал зарождающуюся мысль на полуслове другой — оглушительной и бессмысленной. Правда не интересовала его. Тешить себя иллюзиями было гораздо спокойнее и приятнее, но где-то внутри, та, перед которой он завязывал глаза, уподобляясь людям, напоминала о себе тревожными толчками в сердце и беспощадно заполняла холодом конечности, — её власть была неоспорима.
Под вечер набралась жиденькая публика. Чжи была так уверенна в нём, что без колебаний оставила бар на него и ушла на несколько часов. Он надеялся, что ничего из ряда вон не случится, потому что в таком случае ни с кем из них связаться он не мог — у него до сих пор не было телефона. Хосок когда-то посоветовал ему выбежать на улицу и кричать во всё горло ʺПожар!ʺ, уверяя, что все экстренные службы мигом примчатся, но об этом он не хотел думать.
Сцену заняли студенты из музыкального факультета. Иногда Чжихён позволяла неограненным талантам проявить себя, и интуиция её редко подводила. Они настраивали инструменты, ничуть не смущаясь пустой публике. Это был добрый рок-н-ролл с собственным амплуа.
Их звучание ему понравилось. Если никто не садился на стул или не подходил за новой порцией алкоголя, он, перекинув полотенце через плечо, наблюдал за исполнителями, уделяя чуть больше внимание солисту. В такие моменты было невозможным представить мир без музыки. Если бы Вселенная хотела тишины, то не дала бы птице голос.
Краем глаза он уловил слева от себя движение. Тут же повернулся, поспешно натягивая предназначенный ему костюм, и подошёл к клиенту из графы "постоянный", чтобы принять заказ. Это был пожилой мужчина, видавший не одну эпоху изменений в человеческой истории. Седые волосы он всегда аккуратно зачесывал назад, хотя в сокрытии залысин, часто встречающихся у людей его возраста, не было нужды. Его выцветшие глаза равнодушно взирали из-под набрякших век, тонкая полоска рта в сочетании с прямым носом, квадратным подбородком и глубокими морщинами на высоком лбу и вокруг глаз вселяла в других уверенность, что человек перед ними определённо чем-то недоволен — либо ими, либо собой, либо всем вокруг. Он предпочитал эльзасское пиво, редко — виски (вероятно, день того стоил). Никаких коктейлей. Его руки с псориазом и пергаментной кожей могли подолгу крутить стакан по кругу, и весь его вид — одинокий, замкнутый, обособленный от всей суеты и извергающейся музыки — говорил о том, что лучше без лишних слов подлить ещё порцию и не заходить за выставленный барьер. Он видел его не так часто, но запомнил практически сразу — за ним стояла история, — проступающая через его замедленные движения (рукам было уже не под силу вернуть прежнюю порывистость), ссутулившуюся осанку под гнетом лет и бесстрастный взгляд, — которой, по-видимому, было не суждено коснуться звуком воздуха.
Он держал свой взгляд при себе, сосредоточившись на мелкой работе, зная, что любопытство подобному сорту зашедшим в эти стены придётся не по духу. Бармен — невидимка, выступающая из тени, когда к нему обращаются или, когда кто-то нуждается в его скромном участии, чтобы сыграть роль зрителя в их единичном акте без начала и конца.
— Когда-то рок-н-роллом жили. Хорошие были времена перед тем, как всё пошло коту под хвост, — неожиданно прозвучал его голос — хрипловатый и густой. Он пригубил пиво, причмокнул несколько раз губами, проверяя качество, и, словно одного вкуса недостаточно, поднял бокал на уровне глаз.
— Хотите сказать, что сегодняшняя музыка уже не та? — уловив нужную ноту, он взял курс на беседу. Его руки по обыкновению нашли коварно спрятавшийся от его зорких глаз стакан, и принялись протирать полотенцем. Стараясь как можно реже смотреть на старика, он тщательно проделывал свои манипуляции — один раз упустишь, не оправдаешь ожиданий как слушатель и чужой опыт, возможно, очень ценный опыт, просочится сквозь пальцы.
— Каждому поколению своё звучание, — он сделал ещё глоток и снова всмотрелся в янтарь с тающей на поверхности пеной. — И в каждом поколении иной раз невыносимо терпеть безобразие, орущее на каждом углу. Хоть закупоривай барабанные перепонки.
Он не смог удержаться от улыбки, вспоминая Хосока, который битый час доказывал Юнги за обеденным столом, что вышедший накануне хит какого-то рэпера, мягко говоря, может конкурировать по содержанию разве что с содержанием птичьего помета. Вот у кого получилось бы с пол-оборота разговорить старика.
— А какой, по-вашему, должна быть музыка?
— Раньше у неё были критерии, сейчас на это никто не обращает внимания. Есть рот — издавай звуки, а какие — не суть важно. Лучшим звучанием, конечно же, является то, что не даст убрать себя в историю, не даст переработать себя в уголь. Стоящих слов и музыки мало, — он смотрел то на свои руки, то на полки с алкоголем, то возвращал взгляд на медленно пустеющий бокал, — и чем дольше живёшь, тем сильнее понимаешь, насколько твои навыки бесполезны. Мир теряет вкус.
Пока незнакомец высказывал свое мнение, он рассматривал его, размышляя над тем, что же сегодня случилось, что впервые за многие месяцы ему понадобился слушатель, потребовалось наполнить молчание монологом, потому что он сам был не важен, так, двигающаяся машина со встроенным речевым аппаратом, — старика, и это было видно, что-то гложило изнутри. Чаша переполнилась, внешние стенки покрылись водой.
— В песне должна быть искренность, свет, — продолжал он, не смотря на него, стоящего за стойкой в полном внимании. — Грустная она или весёлая, если есть ядро, то один слушатель обязательно найдётся, затем ещё и ещё, и так увеличивая толпу в геометрической прогрессии. Вот только вокруг слишком много пустого крика, из-за чего мозги многих сворачиваются в узел и расслышать то удивительное, что встречается редко, они уже не способны, — он сделал выверенный глоток. — Вот так и сидим, слушая то, что вышло из-под брожения денег и спроса. Жалкая мишура.
Старик поднял голову и вперился в него взглядом, будто только сейчас заметил. Линия губ искривилась в сухой улыбке. Впервые он задал ему вопрос:
— А как на счёт тебя? Ты, я погляжу, очень молод. Недавно из школы выпустился, что ли?
— Вроде того, — он уставился на стакан в руках.
— Ну, скажи мне, в чём ты слышишь удобную для себя истину? — сказал он, плохо скрывая иронию. Мужчина выпрямился, повел плечами и весь обратился в слух.
Он неловко улыбнулся, предчувствуя, что в возможном споре его разобьют в пух и прах.
— Трудно сказать, — рука взлохматила волосы на затылке, как будто он был на экзамене. Ему вспомнились все те вечера и ночи, когда Юнги был для него гидом по империи музыки. В чем-то его мнение сходилось с мнением незнакомца — ему так же многое из того, что кричало на углах улицы, не нравилось, но и грести всё под одну гребенку было тоже несправедливо.
Старик хмыкнул, заметив его смущение, и, смягчив улыбку, проговорил:
— Смелее, парень. Не стоит угождать старшим только потому, что они на несколько тысяч пиал с рисом съели больше тебя.
— Я не выделяю кого-то конкретно, — начал он, — но думаю, что правда, которую пытаются выразить тем или иным способом, не зависит от жанра и времени. Кто-то десятилетиями не может понять заслуженную классику, а другой раскрывает в ней множество граней, и ему нет дела до остальных отраслей в музыке: модернизированных и переработанных. Даже если в песне нет никакого смысла, но её слушают, возможно, она нужна лишь для того, чтобы поднять в нужный момент жизни кому-то настроение или отвлечь, дать забыться.
Незнакомец отрывисто рассмеялся.
— Звучит как речь конформиста.
Он наморщил лоб в попытках вспомнить данное слово, но ничего не вышло. Повисла пауза, музыканты сменили тональность на минор — неспешный, чуть усыпляющий. Правда, правда, думал он, от того и столько мишуры вокруг, — хотят соткать для неё полотно даже из звуков.
— Но рок-н-ролл не говорит о вещах, терзающих людей изо дня в день, — возразил он. — Он также отвлекает.
— Верно, — кивнул он и сжал руку в кулак, показывая тем самым весомость своих слов, — отличие в том, как он это делает. В нём есть стиль, прямота, уверенность, яркость. Такие крепкие качества отвергают любую конкуренцию.
Близился час закрытия. Люди незаметно и неспешно покидали бар. Мужчина допил остатки пива, с глухим стуком поставил бокал и снова завернулся в прежний облик — отдаляясь от внешней обстановки, он застегивал пуговицы своей уединенности. Однако, невзирая на то, что непредвиденная беседа несколько утомила его, он счёл нужным довести её до логического конца.
— Порой музыкальные предпочтения влияют на ход мыслей человека, его вкус, его решения. Вот почему так важно не дать себя обмануть, не дать дешевке затопить свой слух.
Он посмотрел на старика и озвучил свою мысль:
— Поэтому вы приходите сюда?
Тот улыбнулся: тепло, как мальчишка, которого раскусили.
— Да. Когда-то я сам был на этой самой сцене. Застал тогда расцвет бара, но те дни давно канули в лету.
Он уперся ладонями о край стойки и сосредоточенно принялся ловить каждое его слово.
— Хэён был бы рад узнать, что его детище до сих пор наплаву, хоть и без былого успеха.
— Вы знали дядю Чжихён? — выпалил он, подняв в удивлении брови.
— Знал, — незнакомец, открытый для него в новом свете, вытащил потертый складной бумажник, достал оттуда несколько купюр и положил на стойку, сказав напоследок: — Передай ей, что изюминка этого заведения в его изношенности, а все эти, — он сделал рукой полукруг, — новшества как портативный компьютер на борту у пиратов восемнадцатого века. Этому ветерану времени не помешало бы накинуть ещё с десяток лет.
Проводив взглядом старика до выхода, он уставился на оставленные им деньги, поражаясь тому, что кто-то, приближенный к дяде Чжихён, ни разу не дал о себе знать. Ему показалось, словно старик унес с собой спрятанную призрачную частичку того, с кем была близка Чжихён, того, кого он мог бы немного узнать с помощью объявившегося друга (или недруга?). Таинственный незнакомец, чьё решение давным-давно основать собственное дело помогло ему в дождливый день обрести временный дом. Призрак ушедшего на другую сторону был повсюду — в тех, кого он знал, в позабытых вещах на чердаке, в самом воздухе бара. Умершие и впрямь окружают живых.
Дверь закрылась, замок щелкнул, табличка перевернулась. Хосок заглянул несколько раз через чёрный вход, взял что-то на замену ужина и ушёл в свой гараж. Чжихён, чье отсутствие вечером никто не заметил, такой расклад устроил. Видя натянутость между ними, он посчитал, что будет лучше поведать историю о старике утром, когда сегодняшние события помутнеют и забудутся.
Юнги вернулся за полночь. Внизу погасли все лампочки, круглый стол в гостиной был убран, а с крана сиротливо падали капли воды. Он был на крыше, когда тот поднялся, ставил под рукотворный навес в углу цветы от ледяных касаний ночи, надеясь, что так им удастся пережить равнодушную поступь зимы. Натягивая рукава шерстяного свитера на озябшие пальцы, он двигал горшки, путаясь в длине мягких спортивных штанов. Сидя на корточках в профиль к выходу, он заботливо выстраивал эскадроны растений.
— Тебе мало свалившейся на сегодня работы? — спросил Юнги, сложив на груди руки и привалившись боком к парапету. Невозможно было определить, сколько он так простоял, прежде чем дать о себе знать.
Он не заметил его, поэтому вздрогнул. Выпрямившись и повернувшись к нему, он улыбнулся, обрадованный его появлением.
— Не слышал, как ты вошёл.
— Не хотел будить Чжи, — Юнги достал пачку сигарет, прикурил. Тонкий черный свитер смазывал его фигуру. Странно, что Юнги поднялся без верхней одежды. — Да оставь ты их в покое! — крикнул он ему через клубящийся у лица дым, когда его руки снова взяли в плен очередной фаянсовый горшок. — Они уже успели стать бессмертными на этой крыше.
— Но… — начал он, смотря на подрагивающие зелёные мясистые листья.
— Оставь, — повторил Юнги более спокойно, и он послушался.
Встав рядом с Юнги, он поставил локти на плиту и свесил голову. Расслабившись, он только сейчас понял, до чего же работа его утомила. Усталость накатывала непрошеными убаюкивающими волнами. Холод от плиты пробирался сквозь ткань свитера, опутывая кожу рук, лёгкий ветер проносился над их головами. На горизонте стояли те же дома, что и вчера, все фонари прилежно освещали землю, вдалеке был слышен гомон людских голосов и редкие звуки рычащих моторов проносились по асфальтовым рекам. Пряди сизого дыма изредка касались его лица, пока он всматривался в искрящееся от зажженных окон и фонарей полотно ночи.
— Нашел мандарины? — прервал он умиротворенную тишину между ними.
— Угу, — промычал Юнги, делая затяжку. Повернувшись спиной к городу, он смотрел в небо, где кроме черноты ничего невозможно было разобрать.
Стоя рядом с Юнги, касаясь своим локтем его, он чувствовал себя как никогда спокойнее. Вспомнив первые дни рядом с ним, он улыбнулся про себя. То, как он мельтешил, не зная, чем себя занять, оставаясь наедине с ним, суетился, не зная, о чем говорить, застывал в одном положении, ища нужную мысль — сейчас показалось ему смешным. Таких, как Юнги, понимают в молчании.
— Ты ел? — спросили его.
— Да, — соврал он. О еде он и думать забыл, а Чжихён в связи с бойкотирующим настроем отказалась даже воду в чайник набрать. Сам же он готовить не умел и чуточку боялся, помня свой плачевный опыт, когда от гостиной могла остаться только дверь, потому что огонь, пожирающий рис, был настолько неуправляемым, что пострадали занавески.
— Война все ещё идет? — имея в виду тех двоих, будничным тоном осведомился Юнги.
— Пока затишье.
— Ясно, — он бросил окурок в горшок, вернулся на прежнее место и стал вместе с ним равнодушно смотреть на верхушки домов.
Он посильнее натянул свитер на рукава, и вдруг периферическим зрением заметил что-то странное на руке Юнги, когда тот провел пальцами по линии подбородка.
— Что это?
— Ты о чём? — посмотрел он на него.
Он взял его за запястье.
— Это.
— А-а, — протянул Юнги, — ничего страшного. Обычная царапина.
Направив его руку на слабый свет от сиротливой лампочки над дверью, он внимательно принялся рассматривать её: длинный ровный штрих с засохшей кровавой корочкой косо тянулся вдоль внешней стороны ладони.
— Нужно обработать. Кто тебя так? — осторожно, словно это не царапина, а огнестрельная рана, он двумя руками поворачивал его запястье на свету, чтобы получше оценить масштаб бедствия.
— Один новый паренек. Или девчонка. Никак не мог слезть с дерева, — с улыбкой в голосе сказал Юнги, затем добавил, посмотрев на него в упор: — У тебя такой серьёзный вид, будто ты сейчас начнёшь меня оперировать.
— Но ведь и выглядит грозно! — он поднял голову и столкнулся с его взглядом. Последующие невысказанные слова споткнулись и застряли в горле.
В глазах Юнги плескалось озорство, беззлобная насмешка на его беспокойство и готовность принять всю ответственность на себя в случае заражения крови из-за такой глупости как спасение кота с дерева, и было что-то ещё — интерес, таящееся за ним неуловимое намерение. Юнги изучал его, склонив голову набок.
Налетевший ветер взлохматил ему волосы, на секунду закрыв обзор на внимательный взгляд напротив. Он так и не отпустил его руку, и они продолжали стоять в тишине, разбавленной неугомонной деятельностью извне. В нём бурлили эмоции, мысли, их было так много, что от их громкости, силы, он оцепенел и мог только смотреть на него, ощущая, как знакомый жар лижет ему щеки.
— Юнги, — каким-то ослабевшим голосом позвал его он.
— Что? — не прерывая зрительный контакт, отозвался Юнги.
— Рана... Её нужно обработать, — повторил он.
Но никто не сдвинулся с места. Юнги повернул ладонь так, чтобы сомкнуть её с его — одеревеневшей от волнения и холода, — и пока он проделывал этот безыскусный маневр, чтобы притянуть его к себе, у него внутри все разом опустело, вылетело из головы, отдавая полномочия на контроль телу. Один шаг навстречу, его лицо слишком близко. Чужое горячее дыхание греет губы. Короткая заминка со стороны Юнги, сомнение, прежде чем накрыть его губы — невесомо, кротко, словно он в любую секунду растворится в воздухе. Как и в прошлый раз, он забыл, что значит дышать. Сердце сорвалось с цепи, и только клетка из ребер держала его в темнице. Что-то переменилось. Незримо, оно кружило над головой, рассеиваясь между их губами. Его рука до сих пор находилась в плену, из которого он мог при желании высвободиться.
Юнги немного отстранился, настолько, чтобы он смог сделать полноценный вдох, и пристально посмотрел на него. Впуская неуверенно через приоткрытый рот маленькими порциями кислород, он вдруг понял значение его взгляда — это был вопрос. У него спрашивали разрешение. Новая горячая волна пронеслась по конечностям, омывая собой каждый орган. Волнение завязалось узлом внизу живота, в мышцы влилось напряжение, и он будто сам превратился в одно из растений, чей корень держит земля, но стоит ветру вымыть собой комковатой грунт, как его унесет прочь. Он широко открытыми глазами смотрел и смотрел на него, открытый и безоружный, наивный и бесхитростный, полный доверия и света. А Юнги ждал.
Он не думал о правильности того, что делает, о неотвратимых последствиях. Он не боялся: ни своих действий, ни его. Луч, ранее разливающий тепло вокруг его сердца, превратился в пламя — необузданное и непредсказуемое. Чувство, которое он испытал на мосту, до этого момента незаметно для него видоизменялось, росло, изредка вставало перед ним, давая о себе знать, что немного пугало его, и он торопливо выстраивал бетонные дамбы, прятал его под замок и плотно прикрывал дверь, а сейчас это разом начинало рушиться — до обидного легко и просто, как карточный домик.
Он сжал его руку.
Юнги бережно прикоснулся к его губам, свободной ладонью дотронулся неприкрытой свитером шеи и медленно прочертил дорожку к лицу. Он не смог бы точно сказать, сколько прошло времени и выполняло ли оно вообще свои обязанности. Его глаза были закрыты, и лишь благодаря телу он чувствовал его. Большой палец поглаживает скулу, чуть загрубевшая внутренняя часть ладони греет его щеку, а поцелуй не прекращается. Его подтолкнули к парапету так, что он уперся поясницей о его край. Он как мог — неумело, не отпуская до конца застенчивость — отвечал ему. У Юнги были мягкие податливые губы с привкусом сигарет и мандарин, и он, в отличие от него, знал, что нужно делать.
Возникшее желание, обжигающее его изнутри и, казалось, затрагивающее сам ветер, придавало ему смелости, уверенности, помогло, наполнив его дерзостью, прикоснуться к нему, пускай то был всего лишь крепкий барьер из одежды. Он дотронулся до шеи, неосознанно притягивая его ближе, задержал руки на плечах, спустился вниз, к груди, к впалому животу, спрятанному под кашемировым покровом, и возвращался произвольным маршрутом по заданным точкам.
За спиной, снизив громкость, шептал город. Постепенно он перестал чувствовать губы от вбирания их в горячий плен другими, от того, как по ним проходятся языком. Головокружение заботливо стерло потоки мыслей, и он все больше и больше погружался в эмоции и чувства, преобразующиеся в импульсы, которые стремительно разлетались по материи его тела, делая его неконтролируемым, податливым. Его не оттолкнуло, когда Юнги, решив углубить поцелуй, коснулся его языка своим, провел им по нёбу и вернулся назад к губам. Снова и снова. Только труднее стало дышать. Да и потребности в дыхании как таковой не было, она лишь мешала ему. Он был опьянен им. Его куда-то уносило — плавно, далеко за неизвестную грань.
Юнги перешёл с губ на подбородок, задел линию скулы, плавно спускаясь ниже, скользя бархатом губ по его коже. Высвободившись из плена поцелуев, облизнув пересохшие губы, он приоткрыл глаза, и внезапно мелькнувшая мысль, что до этого пряталась под пологом пробудившихся чувств, острой иглой отрезвила его. Воспоминание панорамой развернулось перед ним. Пускай его чувства отличались с прошлого раза, — за Юнги он был не так уверен, — но какого-то звена все же не доставало, что-то он упускал из виду. Сомнение сжало желудок.
Он выставил перед собой руку, упираясь ею в грудь Юнги. Тот отстранился и посмотрел на него.
— Что? — немного расфокусированный взгляд, он ещё находился под влиянием своих желаний. Но, не услышав от него ответ, видя перед собой его склоненную голову, ясность просочилась в разум. — Чимин?
— Ты... — спотыкаясь о слова, начал он. — Тебе снова грустно?
— Что? — не понял Юнги.
— Я спросил, — он, сглотнув, посмотрел на него в упор, — у тебя снова неприятности?
Несколько мгновений они молчали и смотрели друг на друга. Юнги — пристально, без улыбки, как тот, кого раскусили, а он — с обманутой доверчивостью, обидой и с алым смущением на лице, стараясь безуспешно избавиться от последнего налетом злости. Первым не выдержал Юнги: выставив по обе стороны от него руки, он прижал его к парапету и устало склонил голову, упираясь лбом ему в плечо.
— Боже, — прошептал Юнги, невольно вырвался горький смешок. — Неужели это так выглядит?
— А как должно выглядеть? — не шевелясь, спросил он.
— Не знаю, — честно признался Юнги. — Как что-то, что имеет продолжение.
Юнги не пояснил, какое продолжение он имел в виду, да он и не хотел этого знать. Его занимало другое — необычное чувство внутри: царапающее, оно словно пробовало почву на податливость, присматривалось, куда мягче всего войдут когти. Он не мог от него избавиться, не мог отвернуться.
— Ты не ответил на вопрос, — одеревеневшим голосом напомнил ему он.
Юнги, помолчав, сдался:
— Да, у меня неприятности, — он поднял на него взгляд: выжидательный и нахальный. Один из видов его брони: нападать первым. — Ненавидишь меня?
Сбитый с толку, он потупился.
— Нет, но приятного мало.
— А мне показалось, что тебе понравилось.
— Прекрати, — вернул он в тон твердость. Он сжал пальцы в кулаки, перебарывая смущение. Да, ему понравилось, но будь всё в иной гамме, было бы куда лучше, искренне, а так его чувства унижены и осмеяны. Из-за этого он растревожил спящую внутри злость. — Я не громоотвод. Ты прекрасно знаешь, что я всегда готов выслушать и помочь. Но тебе, по-видимому, приносит удовольствие издеваться надо мной. Вот кого ты во мне увидел, значит: того, кто не сможет дать тебе отпор? Того, над кем можно без конца потешаться? Ты так решил самоутвердиться за мой счет?
— Чимин… — его слова стерли с лица Юнги прежнюю самоуверенность, водворив на её место неподдельное изумление.
— Что? — войдя в раж, он отпихнул его, высвобождаясь из клетки его рук. Он и подумать не мог, что это так сильно его задело, и рычаг тормоза, которого он безрезультатно искал, как раз вовремя скрылся за туманом негодования. — Я не ручной зверек. Я не хочу быть тем, кого замечают только тогда, когда нуждаются. Я хочу, чтобы меня видели.
Юнги стоял перед ним, сжав губы, и переменно отводил глаза, не в силах справиться с наблюдаемой переменой, или же дело было в том, что ему мешал стыд и совесть. От его вида: такого покорного, пристыженного, он был готов распалиться ещё больше, был готов развернуть внушительную тираду, но понял, что главное уже было им произнесено.
— Прости, — сказал Юнги, когда он умолк и вперился в него немигающим взглядом.
Услышав извинение, ему почудилось, будто перед глазами промелькнуло дежавю. И его обида вместе с гневом лопнули как шарик.
— Не надо, — плечи опустились, руки повисли вдоль туловища. Он отвернулся. — Пара слов ничего не изменит.
Юнги прислонился к стене выступающего чердака, съехал по ней вниз и достал пачку сигарет. Он не вытянул из неё ни одного бравого солдата, а просто вертел в руках, сидя на полу.
Ветер усиливал порывы, разбиваясь волнами о крыши домов. Молчание ретушировало время. Они находились каждый на своей позиции, в своем положении, как замерзшие художественные инсталляции, ожидающие, когда главные персонажи ворвутся через дверь и отыграют свой пассаж.
— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Юнги.
Он так и продолжал смотреть в никуда, скользя по крышам и огонькам, которые то зажигались, то затухали. Его слова отозвались в нем рябью и исчезли. Чтобы злиться, затаивать обиду — ему не хватало для этого нужной грани в стержне, да и узел их связи, к тому же, был не настолько крепок, чтобы что-то предъявлять, бросать обвинения и рушить то, что между ними уже было налажено. В нём самом что-то на секунду потухло, будто бы карточный домик, который он так долго строил, теша себя мыслью, что тот станет деревянным особняком, вдруг разлетелся, упав мастями вниз, демонстрируя тщетность и ненужность его усилий. Его фигуру вернули на пару шагов назад: чужак, знающий только свое имя.
— Ты так и будешь молчать? — когда он снова проигнорировал его, Юнги повысил голос: — Чимин!
— Что? — отозвался он.
Юнги бросил на него короткий взгляд — волосы от ветра затеняли собой его профиль — и сжал края сигаретной пачки.
— Можешь ударить меня, если хочешь.
— Зачем? — он посмотрел на него, слегка приподняв брови. Это точно никогда бы ему в голову не пришло.
— Ты злишься, — пальцы перевернули смятый коробок, сделали им ещё кульбит. — Думаешь, что я пользуюсь тобой как антидепрессантом. Не спорю, помогает, — уголок рта дернулся, — но если мы так и оставим ситуацию, то в будущем пожалеем.
— Почему мне должно стать легче, если я тебя ударю?
— Не знаю, — Юнги дернул плечом. — От этого многим становится легче.
— Я не хочу этого делать.
Юнги опустил подбородок, поставил запястья на согнутые колени. До него долетел его вздох, смысл которого расшифровать он не смог.
— Я тебе нравлюсь? — спросил Юнги, не поднимая на него глаз.
Неожиданный вопрос застал его врасплох. Смущение мазнуло его алыми перьями, а во рту резко пересохло. Его глаза забегали по обстановке, силясь за что-нибудь зацепиться, но все представало до того плоским и гладким, что он поспешил отвернуться. Рука сжала выступ парапета, пальцы попробовали его зернистую поверхность, покрытую уличной пылью. Он не мог ответить "нет" ровно так же, как и "да". Ища выход из каверзной ситуации, он понял, что означает "оказаться в тупике".
Юнги негромко засмеялся, откинул голову, касаясь затылком выбеленной стены. Он закрыл глаза, щадя его чувства.
— Хотя нет, лучше не отвечай, — произнёс он улыбаясь. И улыбка эта была поддернута горечью.
Он посмотрел на Юнги, проследил за его руками, как сигарета оказывается между зубами, как жёлтый огонёк вслепую лижет её кончик. Казалось, что Юнги до чертиков устал и только верные ему во всем сигареты могут удержать в равновесии чашу весов терпения и здравого смысла. Он подошёл и сел справа от него, прислонившись к холодной стене. Юнги без слов протянул ему пачку. Он вытянул одну, но прикуривать не стал, а проворачивал её вокруг своей оси обеими руками, будто так можно прокрутить моток времени к удобному для себя моменту.
— Почему я? — он сглотнул.
— Предлагаешь заменить тебя на Хосока? — с ухмылкой ответил Юнги.
— Я серьёзно, — не поддержал он его шутки.
Юнги взглянул на тлеющую сигарету между пальцев, задумался.
— Не знаю, — сказал он честно. — Ты отличаешься от нас, да и от остальных, в общем-то, тоже. Как бы это объяснить, — начал Юнги, не глядя на него. — Нас не связывает общее прошлое, ты видишь лишь несколько аспектов моей жизни, и поэтому мне кажется, что я могу быть с тобой не только таким, каким захочу, но и просто — самим собой.
— А если я не тот, каким ты меня считаешь?
— Так долго ты бы притворяться не смог, — Юнги струхнул рыхлый хоботок и сделал затяжку.
— Откуда тебе знать?
— Ты себя со стороны видел? — призрачная улыбка.
— А что?
— Ничего. Впечатление, будто ты готов дать бесплатный курс психотерапии даже пчелке.
Он повернулся к Юнги, вскинув брови. Юнги, заметив его взгляд, сохранил невозмутимость.
— Не веришь — спроси у Чжи или у Хоби.
Он негромко фыркнул, тем самым давая понять, что не согласен. Он не считал себя злым, но и для полной шкалы великодушия у него недоставало нескольких делений: ему было знакомо равнодушие, эгоизм и ярость. Как и другим. Осталось дождаться момента, когда ему с таким набором выпадет шанс проявить себя, сделать выбор: либо он сам за себя, либо он уступит в ущерб себе, и тогда можно будет с уверенностью сказать, какой он человек.
Выставив широкие пробелы между их словами, он, окончательно смявши сигарету, решил спросить у Юнги:
— Почему ты так уверен, что я не оттолкну тебя? — он имел в виду поцелуй, и незамедлительная реплика от Юнги свидетельствовала о том, что его верно поняли:
— А я и не уверен, — ответил Юнги, всматриваясь в горизонт. — Просто в первый раз ты не оттолкнул.
— И? Будешь и дальше продолжать так делать? Пользоваться мной как коллектором от неприятностей? — без прежней злости спросил его он.
— Значит, в следующий раз ты меня оттолкнешь? — Юнги внимательно посмотрел на него, читая ответ на его лице.
Он, чтобы залатать неловкость, выхватил пачку сигарет, которую Юнги до сих пор держал и, с твердым намерением закурить, прикусил фильтр. Юнги, пряча улыбку, отдал ему зажигалку.
Он поспешил втянуть в себя никотин и поперхнулся дымом. Терпя хлопки по своей спине, он откашливался, пока слезы не брызнули из глаз.
— Хочешь мандарины? — спустя какое-то время предложил Юнги.
Он не питал такой же страсти к цитрусовым, как и Юнги, предпочитая более мягкий и сладкий вкус, но всегда соглашался на предложение поесть что-то вместе. Его аппетит был неуемным ещё и потому, что в течение дня он то и дело забывал о приёме пищи, и тогда желудок, который будто несколько недель не принимал в себя энергетические ресурсы, бунтовал и скручивал его тело.
Он поднялся вслед за Юнги, разминая по пути затекшие ноги. Тьма на лестнице была беспросветной. Когда он взялся за дверную ручку, чтобы войти в гостиную, Юнги ненавязчиво потянул его за пройму свитера.
— Они на улице.
— На улице? — с недоумением в голосе сказал он.
— Да.
Ничего больше не спрашивая, он, озадаченный, вышел на улицу через парадный вход. Избыток вопросов, возникший от увиденного, ввёл его в ступор. Сначала, в тусклой луже фонарного света, он не рассмотрел, что перед ним. Юнги стоял чуть поодаль и как ни в чем не бывало курил.
— Это что?
— Мандарины, — спокойно ответили ему.
Он посмотрел на Юнги, затем перевёл взгляд на крошечную машинку, похожую на игрушечную модель настоящей, и остановился на прицепе с откидным синим брезентом позади неё: габаритный, старый, ржавый, словно его нашли и отцепили где-то в дюнах списанных в утиль машин. Он был похож на старую клячу, а вдобавок кто-то ещё и набросал гору мандаринов, которая возвышалась на добрых полметра над уровнем борта. Удивительно, как такая миниатюрная модель тащила за собой это ископаемое.
— Это и есть твои неприятности?
— Нет, — Юнги выпустил через приоткрытые губы дым, — скорее компенсация за моральный ущерб.
Он уставился на него, ожидая объяснений, но Юнги не стал объяснять, а подошёл к прицепу, взял фрукт, повертел его, оценивающее рассматривая, и обратился к нему:
— Ну, чего не берешь? Вкусные, я уже пробовал, — и кинул ему плавной подачей мандарин.
Он поймал его обеими руками, провел по твёрдой кожице, по её порам, и вместо того, чтобы вывалить на него поток вопросов (этим могла заняться утром Чжи), констатировал:
— Мы не сможем столько съесть.
— А столько есть и не нужно. Поможешь дотащить в гараж Хоби?
Юнги мог бы его и не спрашивать. В машине кончился бензин аккурат, когда Юнги вступил в границы территории дома, так что им понадобилось около четверти часа, чтобы обогнуть стену и столько же, чтобы добудиться Хосока.
Железная дверь гаража со скрипом отворилась. Взлохмаченный, расхристанный Хоби воззрился на них заспанным взглядом, затем посмотрел за их спины и обратно на их лица.
— Чё, решил составить конкуренцию старушке Чжи? — только и сказал он охрипшим после сна голосом.
Шарлотте пришлось потесниться, принудительно отдав пространство малиновой двухместной машинке. Они втроем расположились на откуда-то взявшемся разваленном диване, где остались атрибуты сна, и ловко расправлялись в тишине с отобранной грудой мандарин, которая методично преображалась в такую же груду кожуры.
— Хоби, — сказал Юнги, откусывая половину дольки, — отлей бензин.
— Не вопрос. А где ты эту букашку-то взял? — не отвлекаясь от процесса разделения на кожуру и дольки, спросил Хосок. — Только не говори, что стибрил.
— Одолжил.
— У-у, — протянул Хосок и посмотрел на Юнги восхищенно удивленным взглядом. — Теперь это так называется? Может, твоя родная стезя не песенки строчить, а учить несправедливости жизни добропорядочных граждан?
Он сидел посредине, смотря то на одного, то на другого.
— Иди ты, — отмахнулся Юнги.
— Так кто этот бедняга? — не унимался Хосок.
— Ты о хозяине машины? Не знаю.
— А, то есть вот это, — он сделал оборот кистью над лежащими перед ним фруктами, — тебе никто за проявление беспорочности по собственной воле не дал? Ты сам решил взять, так получается?
— Вроде того.
— ʺВроде тогоʺ? Да ты издеваешься! — Хосок в возмущении бросил дольку фрукта на стол и сел вполоборота к Юнги, уперев локоть в подлокотник. — Столько лет жить со мной под одной крышей, чтобы в итоге спиздить не что-то ценное, полезное, в конце концов, или практичное для дома, а мандарины!
— Мандарины богатые витамином С, так что жри, а не то опять будешь свой нос всю зиму платком подтирать, — отрезал Юнги.
— Да иди ты, — он вернул прежнюю позу так, что в каждом движении веяло оскорбленным достоинством.
В наступившем молчании он было подумал разрядить как-то атмосферу, но рассудил, что будет лучше не отрываться от коллектива и запасаться целительным витамином С. Слева от него Юнги по инерции чистил фрукт, делил на части, отправлял в рот, и при этом его лицо оставалось таким бесстрастным, что невозможно было понять: нравится ли ему то, что он добыл или он вообще не осознает, что делает, а погружен в свои мысли. Справа, в отличие от Юнги, Хосок с потерянным интересом перекладывал с одного угла низкого столика в другой одну и ту же дольку.
— Как собираешь возвращать машину?
— Не знаю, — ответил Юнги, откидываясь на держащуюся косо спинку дивана. — Местоположение для меня неблагоприятное. В этом и трудность.
— Опять во что-то вляпался?
После слов Хоби он резко повернулся к Юнги, но тот не смотрел на него.
— Не стоит разбрасывать на других предназначенные для тебя фразы.
— Ладно, — хлопнул Хосок ладонью по столу, — скинь мне адрес, я сам её пришвартую. А сейчас топай наверх и проспись, не то панды в зоопарке скоро за своего принимать станут.
Юнги только устало выдохнул.
Когда они поднялись, он прямиком направился в ванную, стараясь производить как можно меньше шума (они боялись разбудить Чжихён), а Юнги скрылся в комнате. Сидя в горячей воде, он отматывал про себя последние минуты на крыше и прокручивал их вновь, следя за тем, чтобы ничего не выскользнуло из памяти. Влажные руки закрывали глаза — так было легче имитировать свою невидимость: перед ним темнота, значит, вокруг тоже. Он спрятан. Сумбурные чувства накатывали волнами, пеной оседали на песке и просачивались в него — вопросы, вопросы, вопросы.
Обернув полотенце вокруг бедер, он встал перед зеркалом, словно двойник мог сказать, как лучше ему поступить, даст дельный совет или всё сделает за него, но отражение в зеркале так же было лишено уверенности, а растерянный взгляд говорил не о тупике в затерянном лабиринте, а о пугающем открытом пространстве, где любое направление может оказаться тупиком.
Всё то время, что Юнги пробыл в ванной, он сидел за кухонным столом, нервно отбивая голой пяткой ритм, аргументируя свое пребывание здесь исключительно заполненной чаем чашкой, а не потому, что ему банально неловко и что за пребывание в обители пара и пены здравый смысл показал ему, что в ближайшем и конечном будущем он вряд ли сможет ему хоть чем-нибудь подсобить, так что разбираться со всей палитрой чувств ему придётся самому.
Растряхивая полотенцем капли воды с волос, Юнги окинул его взглядом и прошёл в спальню, ничего не сказав. Видимо, он догадался, почему он в полутьме и одиночестве заботливо оберегает чашку, обняв ту руками.
Он посчитал до десяти, затем для поверки начал заново, пока стенки чашки не стали согреваться его собственным теплом. Собравшись с духом, он решил оставить до утра все дилеммы и вопросы.
В комнату просачивался тёплый свет лампочек с улицы. Огибая серые тени в углах, ступая на чёрные ленты на полу, отбрасываемые окном, он забрался под одеяло. Сложив руки на груди, замерев, он прислушался к его дыханию, силясь уловить в нём сон. В спящем бездействии снаружи и внутри его сердце постепенно успокаивалось, направляло свое биение навстречу ночи. Умиротворение и уют обволакивали его, убаюкивали его своей незыблемостью.
Он по привычке перевернулся на бок и уткнулся в плечо Юнги. Засыпая, сквозь марево грез, застилающее его разум, он почувствовал, как Юнги взлохматил ему волосы.
